Pressure Pills

«Знаешь, чем реальность отличается от фантазий? Тем, что когда мечты сбываются, все оказывается не так, как ты представлял».

      Наступает январь. Сугуру уже полюбил возвращаться домой в предутреннюю пору, а в такую особенную, снежную погоду идти по улице, закутавшись по нос в шарф и лыжную куртку, приносит утопическое наслаждение, застилая туманом призрачных волнений глаза. Сверху падает снег, покрывая макушку парня водяными жемчужинами, чем-то напоминающими мет. Он высовывает язык — и ловит им несколько хрусталиков, которые тут же растворяются во рту, покачиваясь, как сомнамбула — накануне они бычили свой лёд, так что Сугуру уже более чем достаточно пьян этим утром, этим днем, пьян любовью, за которую цепляется, как за последнюю ниточку жизни. Он уже и не умеет по-другому жить. Пропащий. Когда он приходит домой — дома удивительно спокойно. Разве что на кухне сидит Яку, да из дальней комнаты доносится мерзкий храп Тетсуро. Шатаясь, Сугуру вваливается в проходную, неаккуратно сбрасывая с себя обувь и проходя на кухню, шально улыбаясь. Мориске вздрагивает от звука падающих ботинок и провожает его неодобрительным взглядом. Кажется, кристаллы все еще действуют — хотя он, впрочем, уже привык к этому. — Где ты пропадаешь, Сугуру? Ты… какой-то не такой. Какая муха тебя укусила? — Яку кажется очень проницательным малым — и Сугуру понимает, что он уже давно догадался, в чем причина такого поведения парня, но благоразумно помалкивает. — Муха взрослой жизни. А тебе какая разница? — издает хриплый смешок Дайшо, и тут же противоречит сам себе: — Вроде бы не моя мамочка, чтобы узнавать у своего сынишки, что тот грабил банки, снимал шлюх и веселился с пацанами, завися в самых отпадных районах Токио… Вот это я понимаю — Любовь, — он чувственно взмахнул руками, будто ощущая всю драматичность момента и тряхнув головой — звенят кольца в проколах. Яку вздыхает и потирает виски, подбирая слова. За это время можно уже успеть отвернуться к холодильнику, нагло протягивая руки к еде, отложенной Куроо в самый дальний угол. — Для тебя любовь — это пляска гормонов на пару семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки, разбитые носы и пожары в казино, — Мориске морщится, собираясь с мыслями, взяв в руки ложку и ковыряя ею пустую тарелку задумчиво. — Любовь же — это когда люди спокойно, взявшись за руки, идут по дороге жизни. Если один упадет — другой помогает ему встать. Но Дайшо перебивает его, нахмурившись и отставляя еду в сторону. — Своему дружку это скажи, — кивает он в направлении доносящегося из комнаты храпа и хрипло хохочет. Скоро за ним должен зайти Кугури, так что Дайшо, резко поворачиваясь своей прекрасной пятой точкой, обтянутой в кожаные плотные брюки (вот это задница), направляется обратно к двери, отыскивая сумку. Когда в дверь звонят, Дайшо подрывается и бежит открывать ее. Он неподдельно восторгается Наоясу, и, когда видит его лицо, каждый раз буквально весь сияет. Они о чем-то треплются, когда за спиной Дайшо появляется Тетсуро, сонно потирающий глаза. Настает черед Сугуру мстить. Ну, по крайней мере, он так думает. Вытянувшись и привставая на мысочки, чтобы дотянуться до губ Кугури, засасывает их во влажном чувственном поцелуе. Блондин крепко хватает за талию в порыве — в такие моменты Сугуру, даже привычный к такому, вздрагивает. За спиной слышится потрясенный вздох, а когда он оборачивается, пытаясь удержаться на ногах — реальность плывет перед ним. Куроо по-кошачьи гибко вытягивается вперед, сощурившись и присматриваясь к лицу Дайшо, ничего не говоря, который, в свою очередь, подозрительно поджимает губы. — Твои… Твои зрачки, — Тетсуро бесцеремонно хватает Сугуру за щеку и тянет на себя, пока тот, извиваясь, пытается высвободиться, шипя отдельные согласные звуки. С ним давненько так не поступали. — Выпус-с-сти, уебан! — он наконец срывается на ор. — Чего пристал? — Ты совсем рехнулся? — Тетсуро озлобленно тычет пальцем, округляя глаза. — Посмотри на себя — ты же конченный наркоман! — Не твое дело, — коротко отмахивается Дайшо, начиная разворачиваться, но его снова хватают за плечо, резко крутанув обратно. Парень почти жалеет, что сейчас в руках нет ничего тяжелого — в последнее время он научился хорошо обращаться с арматурой. — Да ты, видно, в край ебанулся, — Тетсуро окидывает взглядом спокойно стоящего позади них Кугури. — Твоя работа? Это ты с ним сделал?.. Сугуру, мать твою, — Куроо трясет парня за плечи, пока тот пытается попасть кулаком по его лицу, каждый раз позорно промазывая, — на чем ты сидишь?! Судьба вновь начинает искушать последнего возможностью бытового хамства. — Да пошел ты в ж… нах! Череп тебе, бля, не жмет, не? А то я ща-с-с-с тебе быстро еблишко подправлю. Но брюнет не обращает внимания на пустые угрозы. Сугуру, наконец, выдергивают из тряски крепкие руки Наоясу, прижимающего его к себе и грозно выступая вперед. Это придает некой уверенности парню. — А как же твоя мать, Сугуру? О ней ты не подумал? Что она скажет, когда узнает об этом?! — Тебя моя мать не касается, ублюдок, — и без того хриплый голос окончательно садится. — Идем, — Сугуру оборачивается к Кугури, сверлящего взглядом взбалмошного студента, и первым вылетает из прихожей, утягивая за запястье.

Pressure pills, just drink Wash it down, donʼt panic

Это происходит спустя еще два дня. Сугуру бежит к курительной трубке, пока Тетсуро вышел в магазин. Он знает наверняка — минут пятнадцать у него есть — и в колбу кидается два мелких кристалла. Дрожащей рукой Дайшо поджигает смесь и затягивается, прикрывая глаза. Спустя пару секунд прошибает током, но не так сильно, как если бы скуривалось все сразу. Когда входная дверь открывается, он перепрятывает трубку в дальний угол комнаты под ворохом вонючей, давно не стиранной одежды, каждый раз придумывая новое место, где прятать свои маленькие шалости. — Дайшо, мать твою, Сугуру, — слышится певучий голос брюнета совсем близко от его комнаты, так, будто он ищет его с пулеметом под мышкой, и в следующий момент дверца открывается, как в самых криповых видео из интернета. Парень может поставить сотню йен (которых у него, конечно же, нет) на то, что они куда трэшовей ужастиков в кинотеатрах, — Где же ты, змеюка подколодная? За приоткрытой дверцей появляется раздраженная физиономия, и Дайшо метко пуляет в лицо ошметок от ластика. Лениво уворачиваясь от летящих во все стороны кусочков, бравый охотник за наркотиками поглядывает на разместившегося, как ни в чем ни бывало, на своей кровати Сугуру. — Ну где же ты прячешь эту хуету? — Не понимаю, о чем ты. К нему склоняется любопытствующая мина брюнета, и он ехидно посмеивается, поглядывая на застывшее в ухмылке куда-то в пространство за ним лицо змея. Сугуру ничем не выдает себя — даже не моргает ни на одно слово оппонента, лишь изредка колыхая воздух еле слышным дыханием. — Да так, Су-чан, о птичках, пчелках… и прочих аксессуарах нашего бытия, — игра в гляделки может длиться бесконечно, но в этот раз быстро надоедает. — По заднице твоей пчелки плачут. Выметайся из моей комнаты, пока в твоём непривлекательном попце не оказался целый рой, — Сугуру смеривает его ледяным взглядом, все еще не двигаясь, не давая повода даже продолжить разговор. — Что ж, хорошо, — Тетсуро посмеивается и отклоняется обратно, напоследок пытливо оглядывая всю комнату и закрывая за собой дверь. Естественно, ничего хорошего в этом нет и подобная инспекция повторится еще не раз.

***

Они возвращаются домой невовремя. Февраль наступает тоже невовремя. Вообще-то, февраль был любимым месяцем Дайшо, до недавних пор. Вваливаются в проходную нестройной гурьбой, вместе с какой-то левой телкой, которую Кугури склеил для того, чтобы после устроить настоящий траходром. Последняя уже под кайфом и согласна на что угодно, начиная со своей страхоужасной ультракороткой мини-юбки. Сугуру ему не верит. Сугуру из тех людей, которые любят, но ревнуют. Но любят. И, конечно же, сталкиваются лицом к лицу с Куроо и привычной компашкой — Яку и Кенмой (в этом паззле не хватает только Бокуто и Льва). Дайшо морщится, а фигура Кугури за ним напрягается: раздражение чувствуется даже спиной. Кажется, будто все они собирались уходить, но теперь — а уж кому, как не Сугуру, это знать, — теперь Куроо просто так не отступится. Уж очень долго он преследовал его, вынудив под конец кочевать по чужим квартирам, лишь бы не делить жилплощадь с ненавидящим его образ жизни и его самого Тетсуро — эта ненависть внезапно пересиливает весь запал Дайшо. — Однако же. Сам прибежал? Не строй из себя идиота! — восклицает Куроо, победоносно хватая парня за плечо, намереваясь то ли избить, то ли расцеловать от такой неожиданной встречи, — Ты и так отлично вжился в роль. Дайшо, который, откровенно говоря, чувствует себя очень не очень после скуривания стекла, шатается, тряся головой не в такт и пытаясь высвободиться. — И дружка с собой привел? Этого… — Куроо продолжает заводиться, но не успевает договорить. У «этого» наркомана отменные рефлексы: он оттесняет Сугуру в сторону и со всей силы заезжает по скуле брюнету. Тот шипит, ладонью прикрывая щеку и прожигая Наоясу взглядом. Последний только высокомерно глядит на него, готовясь дать еще раз хук с обеих рук чисто для проформы. Сам предмет драки, придерживаемый чьими-то женскими руками (он уже успел забыть), восторженно-пьяно смотрит в спину Кугури, смаргивая плывущее перед глазами пространство. Его еще никто так не любил — и это отдается с гулом в собственном сердце еще более пылкой любовью. Черт, да они точно в блядском романе, с рыцарями и принцессами, разве что чутка обдолбанными. Кугури оборачивается, и в его глазах читается явственное «уходим отсюда» — и Дайшо готов бежать вместе хоть на край света. Но этого явно не достаточно. — Не смей его трогать, выблядок, — вдруг на одном дыхании выкрикивает блондин, с размаху заезжая ногой по яйцам. И больше ничего не говорит — они спешно выходят из квартиры под стон брюнета и нечленораздельные злобные угрозы Яку, и даже пробудившегося от игры Кенмы, направляясь в съемный номер Наоясу. — … Давай. Сделаем это, — Через некоторое время говорит Кугури. Дайшо лежит под ним раскрасневшийся и запыхавшийся — так, будто бежал марафон за приз зрительских симпатий, хотя люди вокруг явно не оценили совместные усилия. Укуренная и нанюхавшаяся спирту дама уже давно скатилась на пол и басисто храпела, сонно почесывая обнаженную грудь. Явно не самая лучшая копия боттичеллевской Венеры. — Сделаем что? — игриво посмеивается Дайшо, потянувшись за очередным поцелуем искусанными и излизанными, фиалкового цвета губами. — Попробуем смак, — продолжает после крепкого поцелуя блондин, проводя сильными руками по цепочке своих засосов на груди Дайшо, спускаясь к бедрам и там останавливаясь. — Но ведь мы сегодня уже… — мямлит последний в ответ, но его резко перебивают. — Ведь мы же лучшие друзья, верно? — грязными от спермы руками Наоясу обнимает за щеки парня, вглядываясь в лицо мечущимися глазами. — А знал, как снимает стресс? Это будет получше всякого секса. Герыч рубит. Последнее уверенное заявление особенно смущает Сугуру, и тот отворачивается, чуть хмурясь и глядя куда-то вбок своим заторможенным взглядом. Это выглядит неестественно, но не заботит. А что на самом деле заботит, так это сокрушенное лицо Яку, замазывающего синяк Тетсуро и причитающего «а я же говорил тебе, что пора с ним покончить», или чье-то обеспокоенное лицо, с ужасом вопрошающее «у тебя что, наркоман в квартире завелся?». Нет. Нет-нет-нет, — громко кричит в своей голове Дайшо. — Да, — мямлит он же, неуверенно и глухо, а Кугури улыбается так, будто получил желаемое. Все ради любимого? Нет. Все ради забытия. Куроо уже наверняка сообщил об этом его матери. Ведь такой гребанный стукач по-другому не умеет жить. Сугуру протягивает руку к прикроватной тумбочке, чтобы отключить свой телефон, но получается с трудом, так что он просто кидает его о стенку и слабая крышка моментально отлетает вместе с батареей, а после оборачивается обратно. К этому моменту любовник уже встряхнул несильно шприц, дожидаясь вместе с какой-то зажатой в пальцах тряпкой. — Протяни руку, — уверенно, и даже как-то заботливо произносит парень, вновь нависая над ним. Затягивает тканью бицепс так туго, что Дайшо почти перестает чувствовать руку, в кожу впивается игла, и что-то неестественное втекает внутрь. Ничего в этом хорошего нет. Он уже зависим от пороха, а героин — еще одна ступень вниз. Но он не может остановить это. Он чувствует, будто парит или поднимается на каком-то невидимом эскалаторе до потолка и растворяется в нем. Боком чувствуется, что что-то рядом копошится — и он хочет быть охотником — цапает пьяно в неизвестном направлении — Кугури даже вздрагивает от этого — но в следующий момент его укладывают набок, и веки сами собой схлопываются, превращая Дайшо из охотника в добычу сна.

***

Но жалость — наркотик посильнее героина. Если кто на него подсядет — ничто уже его не вытащит. Куроо, пожираемый этим чувством,устраивает Сугуру шоу похлеще "Последнего Героя", выходить проигравшим из которого он не собирался. План прост, как три пальца — раз уж Сугуру слишком редко появляется в универе, и того реже — дома, — следует перехватить его при первой возможности. Куроо искренне считал, что может с этим бороться своими силами — только поэтому еще ни одна их мать не знала о том, что с Дайшо творится. Дом теперь почти все время пустовал, вопреки всем заблуждениям. И, когда план, наконец, удался, причина всех бедствий вовсю орала свое любимое «пусти, урод», невзирая на то, как оглядывались на них прохожие. — Твоя склонность к вербальным оскорблениям — свидетельство некрофильских тенденций в поведении, — лениво зевнул искусанный и исцарапанный Тетсуро, занося брыкающуюся змею внутрь. — В свою очередь, упомянутые некрофильские тенденции в поведении говорят о двух вещах: недоразвитии коры головного мозга и запоздалом младенческом инфантилизме. Озадаченный таким словесным чемоданом Дайшо даже проглотил следующие ругательства и чуть было не приуныл, однако уже спустя минуту ревниво сощурился, зло шипя и даже напоминая себя прежнего: — Что, от очкарика своего набрался? Вот и иди к нему, и оставь меня в покое! Ну, по крайней мере он успел это выпалить прежде, чем его скинули на собственную кровать и закрыли с той стороны его же дверь на ключ. Дайшо вскинулся и попытался вынести дверь — тщетно. — Оставался бы с ним и не трогал меня, мудак с недотрахом! — он обиженно заскулил, сползая по дверце, но не находя у себя и пригоршни стекла — накануне они с Кугури все вынесли, пока соседа не было дома. Тетсуро бесил. Бесил до шума в ушах и потраченных нервов, которых и без него почти не оставалось, бесил до ревности к другим людям, проводящим с ним время (с другой стороны ему было плевать, ведь теперь он почти не бывал дома). А ревность, как оказалось на поверку, вообще бесплатное приложение к любви и нераздельному соседству. Любители халявы ее ценят.

But I donʼt wanna die this way But maybe itʼs the price you pay

Дайшо безумно смеется — «делай, что хочешь!» — весело восклицает он, выскальзывая из цепких рук Куроо и каждый раз кое как сбегая из дома, когда брюнет запирал его. И каждый чертов раз Дайшо всенепременно приходит к Нему. Кажется, побег от своего преследователя и своего ненавистника становится таким же привычным, как и зависание вместе с Кугури. Когда они вместе ловят приходы — Дайшо думает, что безумно любит его - ведь он тот, кто разукрашивает темный мирок теплыми медовыми красками. Но ненадолго. Как выясняется, благие побуждения чаще всего идут неприятным таким довеском к какому-нибудь иному мотиву. Дайшо, который от Кугури ничего плохого совершенно не ожидает, впервые сталкивается с холодной стеной, чувствуя себя преданным и побитым. — А что ты хотел, чувак? — пожимает плечами Наоясу, потирая глаза, под которыми зияют давешние синяки. — За все надо платить. За наркоту — тоже. Нет денег — нет радости. «Нет денег — нет радости», — выводит себе новую формулу любви на руках Дайшо, выводит обычной гелиевой ручкой, совсем забывая, что уже через несколько дней это все сотрется к чертям собачьим. Оно и к лучшему. Сначала Дайшо сгребает всю свою карманную «мелочь», которую долгое время с таки упорством откладывал на новый ноутбук, затем в ход идет что посложнее: старый компьютер, закладываемый в ломбарде собственный телефон, домашний телефон (Куроо удивляется, когда третий день в квартире лишь густая тишина, пока, наконец, не находит причину), а там уже недалеко и до грабежа всей компанией. Наоясу говорит: нет денег — нет радости. А нет радости — нет и любви, но ради любимого Сугуру готов всего себя отдать без остатка (ложь себе во благо). Когда Сугуру вместе с Куроо загребают в полицию, Дайшо строит самые убедительные метафоры и так ловко вешает лапшу на уши полицейским, что Тетсуро становится дурно. Конечно же, из них двоих полицейские больше верят Сугуру. — Боже мой! — охает Дайшо. — Представьте — я едва успел вызвать вас на место, когда эти гады выносили всю нашу мебель! — он в ужасе заламывает руки — и сотрудники сострадательно прислушиваются, подтягиваясь ближе. — Запомнить? Нет, не запомнил — они были в темной одежде и совершенно разношерстные, скрылись, как молния. Общие приметы? Да куда уж там…. Под конец Сугуру ревет, плачет так натурально, прикрывая раскрасневшееся наркоманское лицо своими белыми ухоженными ручками, что допрашивающие выводят его из комнаты в зону отдыха. Куроо остается один на один с людьми в форме. Когда брюнет выходит с промытыми мозгами от полицейских, в голове остаются только две извилины — вмазать этому подонку и выгнать его из квартиры раз и навсегда. О его вещах внимательные грабители, конечно, тоже позаботились. Дайшо привстает с дивана, видя надвигающуюся фигуру Тетсуро. Он выглядит хуже грозовой тучи. Не будь Сугуру таким идиотом — улизнул бы еще тогда, когда только вышел из участка. Но он все же поступает по-идиотски. — Кто вообще в здравом уме полюбит такую холодную, расчетливую мразь?! — с такими словами возвращает «подарочек» Куроо, метя кулаком прямо в нос и вынося под локти на улицу, там уже выкидывая на тротуар. Дайшо едва успевает опомниться и сделать подсечку бегущему на него разъяренному парню. Наудачу тыкает локтем — прямо в бок — и толкает уже со спины в апрельскую грязь и слякоть у дома, заставляя носом прорыть траншею. Он мстительно пинает Куроо до тех пор, пока его ожидаемо не хватают за ногу и не тянут на себя, сваливая туда же. Оба они катятся по мокрому асфальту— редки прохожие стараются не замечать двух пьяниц, не особо-то на них смахивающих, обменивающихся сильными ударами, тычками, кусаниями и царапаньями, разбавляя фон громом ругательств. Наконец Сугуру догадывается вдарить под дых, отчего у Куроо перехватывает дыхание, и сгруппироваться, вставая и драпая в неизвестном направлении. Побитый и изгвазданный, в самом дурном расположении духа, Куроо возвращается домой и еще долго ругается по телефону с мастером, наконец сумев договориться, чтобы тот приехал хотя бы в тот же день. Уже рано утром на двери стоят новые замки, и парень, покачивая копией новых ключей на пальце, довольно устало ухмыляется. Он кладет ключи и заваливается спать на сиротливо припрятанный футон, вероятно, на очень и очень долго.

***

В первый и последний раз Дайшо появляется в универе только спустя полмесяца, когда первый тревожный звонок сессии объединяет всех неспящих студентов в единое целое. Дайшо это малоинтересно — он пришел сюда исключительно затем, чтобы не дать себя отчислить. Его, перекрикивающим замдекана, встречает Куроо. Тот почти наталкивается на него спиной, пятясь из деканата — это вызывает ехидную усмешку на губах. — Неужто скользкая гадюка наконец столкнулась с такой ситуацией, из которой не может вывернуться, хах? — Не твое дело, дерьма кусок. Сугуру выглядит не ахти. Кожа его синюшно-белая, под глазами — вековые синяки, на шее — старые следы засосов или уколов — Тетсуро откровенно не разбирается в этом, но готов ставить скорее на второе. — Как раз-таки мое, — умиленно замечает Куроо, — тебя наконец-то вышвырнут из квартиры прочь, вместе с пропиской и чемоданчиком. Ну разве не замечательно? — Чтоб ты сдох, — мрачно шипит Сугуру, проходя мимо оппонента и толкая плечом. В тот же день Дайшо обнаруживает, что в кошельке его, скажем так, негусто. Возвращаясь в их общее временное пристанище, он видит, как Наоясу, обложенный пачками дешевых сигарет, лежа на диване, докуривает n-ную и выкидывает бычок в кучу таких же, лежащих прямо вокруг кровати. Сугуру морщится, но что-то внутри пересиливает естественное отвращение, и он подходит, отводя его ладонь со свежераскуренной сигаретой и тянется за поцелуем. — Травишь себя? — Травлю. — Не надоело еще? — Нисколько, — Кугури усмехается, крепко целуя его. Дайшо тепло смотрит в глаза блондина.  — А где, кстати, все мои деньги? — опоминается парень, слегка приподнимаясь и не отрывая взгляда. — В выгодном вложении. — Вложении?..- глупо переспрашивает Сугуру. Вместо ответа Кугури обводит широким жестом руки все пачки вокруг себя. -…Что? — ловить ртом воздух, оказывается, чертовски трудно в таких ситуациях. — Ты что, сдурел? — в густом полумраке тихого номера звенит пощечина. Дайшо не просто зол — он, мать его, взбешен. — Это были последние мои деньги! Я бы, блядь, мог прожить на них еще полмесяца! — И что? — Кугури из абсолютно спокойной лежачей позы присаживается перед ним, напрягаясь. — Были деньги, не стало денег. — Ты чокнутый? Ты подсадил меня на дурь и теперь загоняешь, что для этого не нужны деньги?! — они секундно сцепляются, и Сугуру заезжает ногой по паху, впрочем, получая ответный удар, вышибающий из легких весь воздух. Задыхаясь, шипит и отскакивает в сторону входной двери. — Не думал я, что ты такой скотина. Чтоб ты, блядь, сам со своим дерьмом разбирался, укуренный в жопу козёл.

But I donʼt wanna die this way For a certain kind of life this the price you pay

…. Конечно, потом он еще долго пинал мусорный бочок, вымещая на нем всю свою ярость, злость и обиду. Ночные облака лишь едва просвечивала тусклая луна, выбиваясь из полумрака перегретым светильником. Где-то вдали орали коты, и это не делало им чести — Сугуру еще больше злился. Наконец он размахнулся и вдарил по бочку так, что откинул предмет вымещения злобы от себя на несколько метров. Выдыхая, парень поднял голову к небу, мысленно вопрошая неизвестно у кого, за что ему все это. Даже лунный свет теперь казался кислотно-желтым — этого хватило, чтобы не сдержать то ли рвущихся наружу чувств и эмоций, то ли, научным языком, хоть немного увлажнить быстро высыхающие глаза. Сугуру зажмурился, припадочно всхлипывая и растирая раскрасневшиеся веки, усаживаясь на скамейку. Ему предстояла долгая ночь. ...Как Дайшо проник внутрь — никто толком и не понял. Он вроде бы просто пришел погостить к соседке, потом разговор зашел о новых ключах от их квартиры — тут-то Сугуру с горестью вспомнил, что он, оказывается, забыл в квартире некоторые свои вещи и теперь ему, несмотря ни на что, надо попасть внутрь. Сердобольная соседка, сокрушавшаяся над ним, дала ключи ненадолго — с условием вернуть. У него оставалась всего одна доза — сейчас, как никогда, хотелось покончить с собой, с окружающей реальностью — со всем, решить проблемы одним уколом. Зачем он выгребает с собой из холодильника последнюю бутылку вина, он так и не понял — он же не тупой идиот, и прекрасно помнит, чем кончается перемешивание наркоты с алкоголем. Тем не менее, он ставит бутылку на край раковины и садится на уголок ванны. Закидывает ногу на колено, и вкалывает прямо под косточкой, придерживая кожу трясущимися руками. Как он оказывается в ванной — сам не помнит, то ли упал, а то ли сел. Куроо приходит спустя пару часов, проходя внутрь. Его изводит ощущение, что что-то здесь не так, хотя бы начиная с плохо прикрытой двери (он точно помнил, что закрывал ее с утра) и заканчивая всхлипываниями из ванной. Аккуратно отставляя вещи в сторону и снимая обувь, открывает дверь ванной и заглядывает туда. Сугуру, сидящий по уши в воде прямо в одежде, безбожно пьян — не может даже адекватно выговаривать слова, перемежая их непонятными местоимениями и звукоподражанием. Он прихлебывает ту самую бутылочку, которую Тетсуро оставлял себе напоследок, чтобы хоть как-то разбавить свои будни. Не судьба. Когда парень приближается, чтобы отобрать бутылку, Дайшо внезапно разжимает пальцы — она падает на кафель и бьется на множество осколков. Вместо этого он хватает Куроо за грудки и тянет на себя. — Я… мммгух… л-любил е.его! Любил!— Сугуру смотрит на него с видом человека, столкнувшегося с неразрешимой проблемой. Ошарашенный Куроо, вместо того, чтобы прогнать его взашей, молча слушает и механически продолжает трясти, даже не обращая внимания на запах перегара. — А ты… А ты… — он всхлипывает, и, кажется, сейчас разревется, — з-з-знал ты, что в Ихи-Ихихиндиии наро...нарк..ту, мммбл, красят в ро-розовый? — так и есть. Сугуру ревет в три ручья, припечатывая лицо ладонями. А потом раскрывает свои синюшные губы, опуская руки, и выблевывает в едва теплую воду какую-то бурую субстанцию, больше всего напоминающую внутренности. Тетсуро не хочет думать о том, что это могут быть внутренности. Вместо этого отклоняется, наблюдая блевотное зрелище. Его самого чуть не тошнит, так что пальцы сами собой разжимаются. — Как он так мммммог?..- парня трясет, он глядит прямо перед собой, почти не замечая Куроо.- Я… это был, аых…. Мой последний шшшаныс! —  всхлипывает и исходит стоном отчаяния, задирая голову и зажмуриваясь, выглядя как никогда жалким и беспомощным. Тетсуро выходит из ванной, запирая за собой дверь. Но только для того, чтобы услышать новые всхлипы и приступы блевоты. Ему не жалко этого парня. Совсем не жалко, нет. Он идет на кухню и наливает стакан воды из чайника, вновь возвращаясь в ванную. — Выпей, — приказывает Куроо, насильно всовывая стакан в руки страдальца, и подталкивает его к губам Дайшо, пока тот, наконец, сам не додумывается отхлебнуть сначала один глоток, а потом и все сразу, и тогда брюнет выхватывает стакан, предчувствуя новый приступ припадка. Сугуру конвульсивно дергается и сжимает свои щеки ладонями. — По…помогиии мнмнмеее…- шепотом говорит он, трясясь. Куроо с презрением задирает голову и вылетает из ванной, плотно прикрывая дверь. Он совсем не хочет ему помогать. Он сползает по двери вниз, облокачиваясь спиной, пока приступы плача не доводят его. А потом входит обратно, внезапно крепко и горячо прижимаясь губами к губам этого придурка, заглушая стоны и собственные темные мысли. Куроо не ждет, что Дайшо ответит на его поцелуй — но это внезапно успокаивает, хотя и ненадолго. Проходит целая ночь прежде, чем Сугуру перестает блевать — и Куроо, сидевший рядом все это время, насильно поднимает сонного змея и раздевает его, скидывая воняющие, грязные вещи в воду, откуда и вынимает, накидывая свой легкий дзинбей и подхватывая руками за талию, унося в комнату, на кровать. Там Дайшо засыпает почти моментально — Куроо хватает только на то, чтобы лечь рядом и облегченно вздохнуть, мысленно отмечая, что весь сегодняшний Ад, наконец, закончился.

Iʼve been living in the dark so long Every spark cools on, and itʼs a fire looking light away