Pressure Pills

Пи.Пи… Пииииииииииииииииии,— утешающе издало устройство над больничной койкой.

«Пилюли? Пинта? Питбуль? Пилатес? — попыталось выдать побочный ассоциативный ряд сознание Тетсуро, -…Пиздец!» Он глянул на ровную прямую, отображающуюся на кардиомониторе. Еще немного, и подающий надежды на выздоровление пациент мог бы выкарабкаться, но… Сугуру не подавал признаков жизни уже безнадежно долго. Так долго люди не живут. Так хорошо наркоманы не выживают. А ведь все шло так гладко.

I lost my head out in the cold Pins and needles always waiting

Кругом гнетущая темнота и пустота. Она вокруг, извне, вгрызается в сердце. Не движение — восприятие — когда падаешь вниз на полной скорости и нет ничего, что смягчило бы падение, потому что не за что уже цепляться. Разве так должно быть? Внезапно ледяной мороз сменяется уютом, и падение продолжается погружением вглубь, на самое дно. Туда, где никого уже нет, и не будет. Может быть, он все же выполнил свою задумку, и укол пришелся как раз на летальную дозу? Только вот почему-то вместо ожидаемого одиночества что-то крепко сжимает его в объятиях, не выталкивая наверх, но и не сдавливая за глотку. Нечто теплое касается щеки, и Сугуру не сразу понимает, что это солнечный свет, едва пробивающийся сквозь мелкое общажное окно (еще и плохо прикрытое, а потому легкие занавески колышет холодный февральский ветер). Это не наркотический приход или рай, и ему, по всей видимости, все же придется коротать суровую реальность. В голове больно тянет, но подниматься и что-то делать слишком неохота. Он кладет руку на бок — оттуда что-то протестующе мычит. Кажется, у Сугуру уже стальные нервы: иначе вида наблюдательного взгляда Куроо, который, повернувшись, прямо так и лежал, хватило бы, чтобы напугать кого угодно. — Уже проснулся? — голос Куроо на удивление ровный. Парень подымается с кровати и обходит ее вокруг, чтобы переместиться к той стороне, на которой скрючился Дайшо. Оказывается, брюнет уже одет. — Дай… — Что? — смолянисто-черные брови медленно ползут вверх, а хриплый голос Сугуру заметно надламывается. — Стекло… Нужно… — Ну уж нет. С этого момента ты либо попадешь прямиком в иной мир благодаря мне, либо будешь лечиться от этой мути. Ты понял меня? Дайшо жалостно глядит на него, потом прикрывает глаза. Тысяча игл вонзается в сознание, мешает сосредоточиться и сформулировать мысль. Кажется, если не таращиться на слепящий свет и посчитать секунд пятьдесят, боль уйдет, ослабнет.

We push and pull, revolving doors We end up where we were before, right back at the scene…

— Читал вот это? — он протягивает журнал, открытый на странице, где крупным планом нарисовано гнилые кишки. Показательно. — Что? — Сугуру сгибается в три погибели на кровати, завернутый в тонкую общажную простыню и подмяв под себя вторую подушку. Он все еще ждет, что скажет Тетсуро, но тот даже не думает открывать рта. Тогда Сугуру неохотно тянет голову — и бумажки тут же уплывают от его носа. — … каого?! — кажется, будто ничего не изменилось. Все тот же Куроо, только какая-то более заботливая версия. Пройдет еще немного времени, и ничего не поменяется с момента, когда было совершено роковое рукопожатие. Брюнет днями напролет сидит с ним, а под вечер исчезает, в основном тогда, когда больной засыпает. Но Сугуру понемногу привыкает бодрствовать. Поначалу через силу, но чем чаще возникает ломка, чем сильнее он чувствует тоску и одиночество — тем легче переносить боль. Он не спит даже тогда, когда проходит час и второй после щелчка, считая неслышимые шаги, казалось бы, идущего обратно Куроо. Но его нет, а когда он приходит — лицо сменяется раздражительной доброжелательностью. Поначалу это всего лишь незначительная боль — то ли в боку, а то ли на душе. Дайшо пронзительно кашляет, согнувшись в три погибели на кровати. Ему приносят мерзкое пойло — он пьет его, не в силах отказаться, ему приносят разбавленные водой каши — приходится есть и их. Когда дело немного сдвигается с мертвой точки, Сугуру становится требовательней. Он требует заказать нормальную пиццу, и еще желательно сладкого с колой — и побольше, — но сладкого не оказывается, и тогда они срутся за кусочки пиццы. Точнее, они все еще срутся практически за все — просто у больного иногда не оказывается сил противостоять этому кошачьему ублюдку. Когда силы немного возвращаются — он тащит из холодильника все, что увидит, называя это «поправкой». Вообще-то, врачи назвали это булимией, но какая, к черту, разница?

You lost your nerve and all control I can feel it, I can feel it and it feels like waiting

В воздухе повисает беззвучная пауза, будто бы сопровождаемая чьим-то негромким вздохом. Она тянется так вечно, что можно загибать пальцы. Эта вечность перерастает в тяжесть где-то там, в груди. Чего ждать? Кажется, будто вот-вот, сейчас, что-то иссякнет, и перестанет существовать для Дайшо насовсем. Что-то безумно важное. Он глотает таблетки, таблетки для кишечника, снотворные… все, чтобы только не глотать ртом воздух — заменить для себя наркоту оказывается сложнее всего. Глоток, еще -… его настигает удар под дых, и Куроо с ревом выхватывает его за шкирку со стула и скидывает на кровать. Он рычит, наверное, как настоящий дикий зверь — но, скорее всего, виноваты все еще глюки, иногда радующие своим явлением. Он орет ему «не твори хуйни» и грохочет размашистыми тяжелыми шагами по узкой комнате, сгребая со стола медицинский арсенал, закупленный по указке врачей. По врачам они ходят еженедельно — проверяют что угодно, вплоть до стояка, но Дайшо все по барабану — он ходит все еще как сомнамбула, иногда нервно поглядывая на Куроо. Он берет его за ручку — как маленький, — и в такие моменты несет, как кажется горе-няньке, кучу бреда. «Котяра, сладенький… ой, мудааак, забери, заберии отсюда…». И такая история повторяется каждый раз, пока степень адекватности не высовывает свой зад из зоны свежести в сознании Дайшо (впрочем, это происходит не так уж скоро). Когда новый стационарный телефон, купленный и, на этот раз, прочно приколоченный к уцелевшей полке, раздается мелодичными трелями, один из них затыкает уши со стонами ужаса, а другой нехотя заливает их матерям на том конце провода, что вообще-то с Сугуру все замечательно — лучше и быть не может. Что он отличник (на самом деле Куроо с трудом удалось выбить для него академический отпуск с обязательными домашними заданиями), и вообще умничка — до сих пор занимается спортом (хотя бы уже не наркотическим). Матери ему верят и сочувственно поддакивают, когда он пытается выдумать очередную неловкую историю. Такой расклад устраивает всех. Такой расклад не устраивает Тетсуро. Он прекрасно понимает, что бывших наркоманов не бывает — и приходится контролировать это ежечасно, ежесекундно. Он теряет всяческое терпение, когда Сугуру в очередном приступе ломки пытается сбежать из дома — подобно тому, как уже делал. Но это не срабатывает. — Я тебе не нужен! — рыдает парень в три ручья и падает на колени, болезненно подвывая. На вопрос, с чего он так решил, сыплются многочисленные обвинения, адресованные друзьям и в том числе Тсукишиме Кею.

Like an open door to an empty room There’s still a part of me needing part of you

Сугуру понимает, что не имеет на это никакого права. Вообще-то — никогда не имел. Он прекрасно знает, что Куроо — всего лишь сожитель, и осталось им учиться вместе всего ничего. Но также он помнит тот поцелуй в ванной. Память настигает его мгновенной болью, хлыстом подстрекая сознание. Парень зажмуривается — в глазах белеют и гаснут вспышки, и, кажется, будто он сейчас видит фейерверки в Токио вместе с Кугури Наоясу, тепло обнявшим его за талию и прижимающим к себе, а не скрючился от боли, захлебываясь в собственных беспомощных слезах отчаяния. Он вспоминает, что просрал свой второй раз. А еще просрал прекрасную попытку покончить со всем раз и навсегда. Сверлит красными, одуревшими от слез глазами фигуру брюнета, застывшего молчаливым призраком в дверном проеме. — Я так… так налажал, — слова даются с трудом, и Дайшо нервно сглатывает, отводя взгляд. Иногда что-то внутри него холодеет и тянет вниз — и непроизвольно тянет говорить все, что накипело на душе — ведь до сих не было особо никого, кто проявил бы хоть капельку внимания в этом огромном холодном мире. — Тет…ссуро, я так налажал перед тобой… Перед всеми. Он рыдает даже через гордость, утерянную или позабытую — он видит, как Тетсуро в течение нескольких месяцев стремительно меняется. Рыдает оттого, что его зависимость от наркотиков становится невыносимой зависимостью от самого Куроо, и когда его нету — а он все реже появляется рядом, — Сугуру просто не к кому обратиться, и он смотрит в выбеленный потолок, вспоминая, наконец, что надо вытереть скатывающиеся капли. Страх, агонический страх, что если он поведет себя не как дерьмовый (единственный) худший сосед — Тетсуро уйдет, даже забыв попрощаться. Уйдет наконец к Тсукишиме, или к кому там еще — неважно.

In another life we could work it out But we never speak, so it’s hard to do

Быть может, в другой реальности они бы и правда стали друзьями. Может быть, там Дайшо был бы классным отзывчивым парнем, который не ревновал бы каждого друга к своему соседу по несчастью, так агрессивно изливая все Куроо, что тот просто кривил лицо и молча уходил, предпочитая не отвечать. Быть может даже, в другой реальности они бы и правда хорошо разговаривали. Вместо этого остается лишь часами таращиться на обшарпанную стенку, вспоминая немногие моменты отдыха, которые они проводили вместе. Это, наверное… было здорово, правда? Тяжкое осознание бесполезности гнилостным червем выедает все нутро Сугуру. Молчание делает его рабом слов, но слова изо рта почему-то вылетают не те, не такие… И все становится еще хуже, хотя куда уж хуже могло быть? И снова закушенная губа, и до крови, слизанной языком впопыхах. Руки тянутся к стереонаушникам. Трясущиеся пальцы непослушно подносят шнур к мобильному — и только с третьей или четвертой попытки ему удается подсоединить наушники. Облегченный вздох, за которым не идет ничего, кроме пустоты и темноты. Алые от слез глаза схлопываются, и на ум приходят только картины опьяняющего прошлого. У него нет будущего. У наркоманов будущего не бывает. Тело дрожит уже скорее привычно, выбивая ритмы вместо наушников. Пока звучит музыка, он живет. «Mustang kids are out, Mustang kids are out…»

Do we really want to live this way? 'Cause all I really want is you to stay Maybe it’s easier…Сomatose…

Иногда ему кажется — во взгляде Тетсуро действительно читаются сомнения — стоило ли? Не маленький, и сам прекрасно знает — ни йены, ни грамма здоровья Тетсуро он не стоит. Только вот почему-то он все еще держится на плаву, неведомым, а может и ведомым — Куроо — чудом. Это приводит его к мысли о том, что все это лишь тяготит брюнета, истощает его — а ведь их предыдущая встреча вполне себе доказала, что из себя представляет Сугуру. «Стой», — восклицание повисает в воздухе, и собиравшийся было уходить парень замирает в дверном проеме. Подозрительный взгляд пронзает спину сидящего за новеньким ноутбуком Дайшо, и тот резко оборачивается. Вспомнить бы, когда в последний раз он так широко смотрел испуганными глазами, вопрошающими единственный вопрос — «почему?». Но вместо этого он снова выплевывает яд, и все как по накатанной: — Зачем я тебе нужен? Ведь я гораздо хуже твои… Но фраза так и останется повисшей в воздухе — Куроо неспешно подходит, чтобы зарядить кулаком в челюсть, играя костяшками. — Не почему. Не задавай мне больше таких вопросов. На молитвенный взгляд и просьбы остаться реакции не следует, и парень видит только напряженную спину, прежде чем двери закроются. Иногда, когда совсем плохо, он сидит, уткнувшись в монитор, и болезненно соображает — почему его оставили в живых и не выдворили до сих пор. Ведь было бы гораздо проще, если бы он, наконец, надоел ему. И вместе с тем в тысячи, миллионы раз больнее.

We worked so hard to stay above All temptations we created Now we go under and call it love I can feel it, I can feel it, but the feeling’s fading

Даже когда им удается побыть вместе — что-то все равно идет наперекосяк. Как бы Дайшо ни старался, кажется, будто все валится из рук. Вот уж криворуким он еще никогда не был. Он теперь все время просиживает за ноутбуком — так, что в перерывах между кашлем уже успел узнать много нового и о наркоте, на которой сидел, и о болезнях, всплывших, как только началась ломка. — Смотри, — говорит он Куроо и тычет пальцем в экран. Это красная штука на шее, точно астма. — Мамке своей посмотришь, — недовольно ворчит парень и замолкает — слишком уж близко к его лицу приблизился так называемый «астматик». От этой близости становится дурно, так что он старается отодвинуться как можно дальше, на другой край кровати. Будто все приставания Дайшо — цепь, связывающая его по рукам и ногам, не дающая двигаться как следует, утягивающая на самое дно саморазрушения. Дайшо вскидывается в ужасе. — Просто стой, — шепчет агонично, не проговаривая и части звуков, — стой, я… мне действительно плохо без… без те…- он захлебывается, хватая ртом воздух. Все лицо так сильно раскраснелось, что контрастирует с ближайшей стеной. Его вырывает, нещадно, прямо на пол комнаты. Без сомнений, убирать это все достанется конечно же горе-няньке. И пока Сугуру ревет, Тетсуро успевает только попихать его ногой, говоря, что таких придурков, как он, еще поискать придется. Как ни странно, ответа на это в непрерываемых захлебываниях он не получает, так что вновь молча уходит из комнаты, не забыв приоткрыть форточку. Всегда уходит. Так, словно ничего из их общего прошлого не существовало. Так, будто и самого Дайшо не существовало в этих промежутках времени. С новой силой накатывают, давят, будто желая втоптать в землю, самоненависть и одиночество. Если бы счастье, которое он буквально на миг почувствовал тогда, в ванной, было бы песней, он оборвал бы ее на ходу.

But I don’t really wanna live this way And all you really want is me to say…

Так и происходит. Просто однажды, на одном из диспансеров, после уже привычных захлебываний земля под ногами уплывает куда-то в сторону. Парень падает на кафельный пол без сознания — и вот к ним бегут несколько медиков. Еще пару минут, что он может бодрствовать — смутно, через пелену видит, как его куда-то везут на носилках. Беспокойные лица врачей. Безмолвно кричащие рты. Бегущий рядом Куроо.

…Maybe, we can work it out, comatose.

— Ну же, черт возьми! — Тетсуро безнадежно оборачивается на лукаво поглядывающую на него врача, снова пытаясь пощелкать пальцами перед глазами коматозника. Бесполезно — реакции за этим не следует, будто теперь настал черед Сугуру наконец уйти через парадную дверь жизни. Но в такой смерти нет ничего красивого или даже поэтичного. Бледное, осунувшееся лицо не выражает мрачного торжества, но выражает бесконечную муку. Только уголки губ подернуты слабым подобием улыбки, точно напоследок преподнесенной в насмешку над теми, кто оставлен в этом мире. Это невыносимо. Этот придурок невыносим. — Черт бы тебя побрал, Сугуру Дайшо! — вскрикивает он, встряхивая койку. — Возвращайся уже с того света! — Поаккуратнее с госимуществом, молодой человек! — нервно замечают ему со спины, и он оборачивается, замирая от того, что слышит. Слабый, сиплый вдох. Еще. И еще. Кардиомонитор повел новый отсчет своего «пиздеца» — так застучит в нервном ритме сердце Сугуру. Впалые, сиреневые веки нерешительно дрожат, и только спустя пару секунд все еще мутные глаза открываются. Кажется, что вместо пары часов проходит целая вечность. С громким выразительным щелчком раскрывается дверь за их спинами, и входит еще один врач, куда более серьезный, со своим набором инструментов. Он деловито берет отчет и проглядывает его, выдерживая сразу трое вопросительных и изумленных взглядов. Тетсуро косится на его халат и замечает имя на бейдже. «Тсукишима Акитеру». — О, наш больной очнулся? Невиданный случай, молодой человек, — сосредоточенное лицо лечащего врача поворачивается к Куроо. — Мы вас, дорогуша, на диспансер положили благодаря моему брату. Еще немного - и быть вам среди наших прадедов.— многозначительная усмешка озаряет его лицо. — Что… что скажете? — Куроо говорит оторопело и немного несвязано, переводя взгляд с врача на Сугуру и обратно. — Сдается мне, все у нас будет хорошо, если вы оба научитесь доверять друг другу и не создавать проблем там, где их нет, — Акитеру поворачивается и делает заключительный росчерк в больничном листе, подписывая дальнейшую судьбу их совместной жизни.