Дальний Берег

Утро началось как обычно. Подъем, проверка постов, приглядеть за тренировкой новобранцев, дать по шее кашевару, унадившемуся пихать мослы вместо мяса в кулеш. На Дальнем Берегу перемены – большая редкость. Полуостров, соединенный с Большой Землей узким перешейком, с лютыми зимами и коротким холодным летом, никому даром бы не сдался, если бы из-за Северного моря не приходила дважды в год напасть. Появляются на горизонте черные паруса, вскипает море, словно не желая нести на своих волнах узконосые корабли. Потому и стоит на берегу наша крепость, потому и не опускают волхвы Заслон на перешейке. Вранов нужно встречать на берегу, не дав закрепиться на твердой земле, иначе они саранчой пойдут дальше, и войско князя им уже не помеха. Правда, молодой князь начал забывать об этом – все больше юнцов зеленых шлет, а не опытных бойцов. В рукопашную любой слав троих вранов стоит, спорить не стану, да и сама земля здесь помогает – на Дальнем Берегу не действует ворожба вранских шаманов, однако лучше два десятка бывалых воинов под началом, чем сотня птенцов неоперившихся, меч год назад в руки взявших. Возбужденный гомон у ворот нарушил привычный распорядок. То-то кашевар обрадуется, до его шеи руки не дошли. Вернулся отряд Неясытя, ходивший в дальний дозор, да, судя по всему, с прибытком. Быстрым шагом пересек внутренний двор, направляясь к собранию. Парни Неясытя махали руками, что-то объясняя товарищам из крепости, у ворот уже собралась толпа. Совсем от рук отбились, засранцы, дел им, что ли, мало? Чешут языками как бабы на торгу. Из гущи собравшихся вдруг взметнулся тонкий отчаянный крик, на который бойцы ответили нестройным гоготом. Непорядок. - А ну, разойдись! – рявкнул на распоясавшихся дурней. Круг распался, являя замотанное в дорожный плащ нечто. Из сжавшегося на земле клубка выглядывала только длинная серебристая коса. - Мы бабу нашли, воевода, - доложил похабно скалящийся Неясыть. И он туда же! Старый пень, полголовы седых волос, а ума как у мальчишки. - Совсем разум растеряли? Откуда на Дальнем Берегу бабе взяться? Парни притихли, зная, что меня лучше не злить. - Так может, она того …заблудилась? - робко высказался кто-то из присутствующих. - Ага, сквозь Заслон ветром принесло, - ехидно подхватили воины постарше. Нет на Дальнем Берегу женщин, и быть не может. Здесь земля проклятая, кровью пропитанная, не выживают на ней дарительницы жизни. Да и волхвы не пропустят – незачем умы воинов смущать, от ратных дел отвлекать. Вздернул на ноги всхлипывающее нечто, осматривая. - Вы, пни еловые, уже мужика от бабы отличить не можете, что ли? По толпе прокатилось недоверчивое гудение. Не-е, ребят понять можно. Мужиком это недоразумение назваться могло с большой натяжкой. Невысокий, косточки тонкие, личико нежное, как у девицы, и косища до пояса впридачу. - Ты кто таков и откуда взялся? Встряхнул парня для верности, чтоб с мысли не сбился. Найденыш перестал разводить сырость, подобрался и вытащил из-за пазухи свиток с печатью князя. - Игнар я. Лекарь, светлым князем вам посланный в помощь. Хм-м, а голос-то не девичий, глубокий и сильный для такого тщедушного тела. Лекарь, значит. Припоминаю. По весне, после набега, отправлял в стольный град прошение – наш старый целитель Никила надорвался и приказал долго жить. Стар становлюсь, память подводит. Запамятовал, что гостя стоит ожидать. Не обиделся бы мальчишка за подобный прием. - Я Крут, воевода крепости, - представился как подобает. – На год к нам али до зимы? - Навсегда, - ровно ответил парень. Понятно, ссыльный. Но это ничего, в крепости каждый третий такой, кому путь назад заказан. - Ну, коли так, обживайся, Игнар, - дружеский хлопок по плечу пригнул лекаря к земле. Хрупкий какой, надо с ним осторожнее, а то зашибу ненароком. – Занимай покои старого лекаря. Сейчас лето, работы хватает. - Благодарю, воевода. Вежливый, скромный, сложно ему у нас будет. Притихшие, было, ребята вновь загалдели, наперебой предлагая помощь с обустройством – в баньку сопроводить, постель погреть. Что с них возьмешь? Тело не обманешь, здоровым молодым мужикам тяжко век коротать без ласки, вот и дуреют. А Игнар тонкий да смазливый, от него не отстанут. - Идем-ка, провожу тебя до покоев, - выдернул затравлено озирающегося парня из толпы скалящихся бойцов. – Неясыть, зайдешь ко мне в горницу, доложишь, что узнали. А вы на тренировку, остолопы! Молодежь только порскнула во все стороны. - Ты не думай плохого, - притихшего лекаря вдруг захотелось подбодрить. – Народ у нас простой, что на уме, то и на языке. А насильничать никто не будет, если повода не дашь. - Ничего, воевода. Справлюсь. Я привык. Я думаю, с такой-то внешностью. Его, небось, с девкой постоянно путают. Только уж очень горько это прозвучало. Спустя седьмицу понял, что поспешил успокаивать Игнара. Мужики в крепости как ума лишились, от мала до велика прохода лекарю не давали. Да уж, удружил мне князь! Не охрану же к сопляку приставлять, да и из кого? Это ж все равно что волков ягненка сторожить поставить. Встретив поутру старого Велигора, крадущегося задворками к лекарским покоям с веником полевых цветов, лишь устало вздохнул. - И ты, друже? А я от молодых чего-то требую. - Не чуешь что ли, Крут? – посеченное шрамами лицо выглядело мальчишески смущенным. – Парень непростой, тянет к нему, аж мочи нет. Я пятьдесят зим прожил, на мужиков не заглядывался, а тут как присушило. Даже во сне покоя не знаю. Выслушав этот сбивчивый бред, отослал товарища гонять молодняк и пошел в гости к ходячей беде. На стук никто не отозвался. Неужто почивает еще? - Эй, Игнар. Отвори. За дверью что-то грохнуло, послышался скрежет, словно тяжелое по полу тащат, и в приоткрывшуюся щель выглянул перепуганный лекарь. - Воевода? - Отворяй. Поговорить надобно. Под обреченный вздох дверь распахнулась. Хм-м, а у него уютно. Полы выметены, лавки застелены узорчатыми покрывалами, под потолком пучки трав сохнут. И когда успел насобирать, вроде из покоев носа не кажет. - Поздорову, Игнар. - И тебе, воевода. Захворал кто? - Боги миловали. Летом болячки редко цепляются, разве что младшие по дури ягод ядовитых в лесу нажрутся. Сел на предложенное место, Игнар примостился напротив, сторжко следя за каждым движением. Неужто думает, бросаться на него буду? - Сам-то как? Попривык? - Знаю я, зачем пришел, воевода, - парень плотнее в свой плащ закутался, руки на коленях сложил. – Остеречь, чтоб воинов твоих не искушал. Хвостом не вертел, смуту внося. Только зря. Не трогал я их. Умен мальчишка, все понимает. И возразить ему нечего. Знаю, что нет его вины, кроме красы, богами данной. Ему и нужды нет искушать, сами, как мухи на мед, слетаются. А парень он скромный и застенчивый, слова дурного никому не скажет, глаз лишний раз не поднимет. - Я вообще-то о другом спросить хотел, - прокашлялся, нацепив на рожу серьезное выражение. – Помощник по хозяйству не надобен? Или из утвари что? Напиши мне, что нужно – выделим. - Спасибо. У меня все есть. И помощник не нужен – сам привык управляться. И то правда, порядок у него – не у каждой хозяйки встретишь. - Ладно, неволить не буду. Если что, обращайся. И в лес сам не суйся, еще на зверя нарвешься, не ровен час. Увидев, что я ухожу, парнишка удивленно распахнул глаза, словно не веря, что упрекать его не станут. Ух, какие глазищи у него! Ровно серебро расплавленное, с чернением по краям. И косища эта серебряная. Точно дивья кровь в мальчишке гуляет, оттого и тянет к нему всех. Дивы наш мир давно покинули, но наследие их в людях живет, проявляется через поколения. Бают, потомки дивов – лучшие волхвы да целители. Вот только сила великая и красота, что древний народ сгубила, проклятьем на плечи их правнукам ложится, зависть и похоть людскую пробуждая. Беда одна с этим Игнаром. Как и его уберечь, и воинов образумить – ума не приложу. Хоть под замок закрывай, так не поможет. И за какие прегрешения чудо сослали в нашу крепость? Парень вроде кроткий, мухи не обидит. Эх, чего гадать! Поживем – увидим. *** Волнения по поводу вновь прибывшего вроде малость поутихли, парни успокоились. Некоторым, правда, пришлось помочь отеческой затрещиной, но то дело десятое. Летняя пора – самая важная в году, работы непочатый край. Частокол подправить, постройки и крыши подновить, запасы в кладовых проверить, древесину на стрелы и древка копий заготовить, птицы на болотах набить и закоптить впрок. Пока прибудут осенние обозы можно и от щедрот леса пожить, тем паче, что охотников умелых в крепости хватало, каждый слав с луком с детства обращаться умеет. Кашевар, мать его болотная ведьма, даже готовить начал вкуснее, похлебку и кулеш не приходилось теперь запихивать в себя через силу. Бойцы у меня, конечно, люди привычные, на Дальнем Берегу не до разносолов, однако все равно приятно отведать доброй еды. Игнар в трапезной не обедал, тишком забирал свою порцию и закрывался в лекарских покоях. Мне уже начинало казаться, что у нас не целитель из плоти и крови живет, а призрак. Стоило столкнуться с ним, как парень опускал очи долу, приветствуя, и спешил исчезнуть. Боится меня? С чего бы? Вроде не обижал ни разу, предложений неприличных не делал, руки не распускал, даже не гаркал как, бывало, на других подопечных. Или он на всякий случай опасается? Решил намедни проведать лекаря, заодно узнаю, как у него с заготовкой снадобий дела обстоят. До набега пара месяцев осталась, беда будет, если не подготовимся. Из отворившейся двери шибануло травяным духом, будто на лесную поляну ступил. Под потолком прибавилось пучков, на деревянных подносах возле печи сохли ягоды черной рябины и шиповника. Игнар колдовал у очажка, размешивая пахучее варево в большом котелке. Потянул носом – бальзам, что на раны накладывают, добротно сделанный, у старого Никилы не такой духовитый получался. - Запас почти готов, воевода, - парень не отвлекался от снадобья. – Еще седьмицу-две настоится. - А не мало на сто душ одного котелка будет? Игнар молча указал деревянной ложкой на полку с парой десятков опечатанных воском горшочков. И когда все поспевает? В крепости меньше месяца, и один все время. - Я еще мяты и зверобоя насушил, - подал голос целитель. – Как с бальзамом управлюсь, хочу на дальние болота сходить, кровохлебки, аира набрать, пока растения в силе. Тонкие руки мелькали над очажком, крошили что-то в котелок, размешивали. Я аж засмотрелся. Словно волшбу творит, движения размеренные, без суеты. Жаль, лица не видно, наверняка серебристые брови сошлись на переносице, а в глазах спокойная уверенность, как у бывалого воина перед боем. Тут только дошло, что парень ни разу ко мне не обернулся, еще и капюшон набросил, при такой- то жарище. - Игнар, а поворотись-ка ко мне, - нехорошее предчувствие царапнуло изнутри. - Боишься запамятовать, как твой лекарь выглядит, воевода? Ого, да мы и насмешничать умеем. А с виду такой тихий. Поднялся и, когда мальчишка отвлекся от своего зелья, развернул к себе, за подбородок к свету поворачивая. Так и есть. Губы распухли, на скуле синяк багровый наливается, словно «приласкали» от души широкой ладонью. Игнар замер птицей в руках птицелова, глаза прикрыл и даже дышать, по-моему, перестал. - Кто? - Никто. Об корень в лесу споткнулся, упал. Брешет, но не пытать же его. Худой да тонкий, а Игнар все ж мужчина, с обидчиками его разбираться – совсем гордости парня лишать. - На болота за травами соберешься – меня позови. Давно из крепости не выбирался, мхом скоро зарасту, а в одиночку туда лучше не ходить. - Хорошо. Лекарь бы и морскому змею в пасть сейчас согласился, лишь бы я его отпустил. Дитя дитем. Такого обижать все равно, что ребенка. -Воевода! - в покои влетел встрепанный парнишка. Ждан, кажись. Или Желан. Поди разбери их – двое братцев на одно лицо. - Там Сокол с забрала свалился. Зашибся сильно. - Беги, скажи, чтобы его не поднимали, - Игнар опередил, я и рта раскрыть не успел. – Я сейчас. Лекарь прихватил полотняную торбу, не глядя, кинул в нее пару коробочек со стола и выбежал во двор. Подле разбившегося парня толпились бойцы помладше. Снова, дурни, удаль показывали, кто ловчее по верхушке частокола пройдет, на копье не опираясь. Перед Игнаром расступились, и парень опустился на колени рядом с тяжело дышащим, белым, как полотно, Соколом. - Спину сломал, - шептались старшие. – Ноги, вишь, не шевелятся. Лекарь влил в страждущего что-то из темной склянки, осторожно прощупал каждую косточку, склонив голову, будто вслушиваясь в тело под руками. - Нога сломана. И поясницу ушиб сильно, потому ноги и не двигаются, - Игнар подсунул под голову Соколу кем-то поданный плащ. – Ждан, Желан, принесите доску, широкую и ровную. Надо перенести его в горницу. Куда подевался забитый мальчишка? Сейчас он и меня мог с поручением отправить, послушался бы, столько силы и уверенности в голосе проступило. - Больно…- зашевелился неудачливый летун. - Потерпи, Сокол. Не последний полет. Тебе долгий путь отмерян. – Игнар отвел со лба парня взмокшие русые кудри, ладони к вискам прижал. – Спи. Сейчас уснешь и проснешься здоровым, будет по слову моему. Не ведаю, что лекарь наш сотворил, только боль ушла из синих глаз, искаженное мукой лицо расслабилось. Когда близнецы принесли доску, Сокол уже безмятежно спал, не чувствуя, как его поднимают. - Так ты ведун, Игнар, - заметил вполголоса, отводя лекаря в его покои. Шатало мальчишку, будто трое суток не спал, белая кожа и вовсе прозрачной стала. - Не ведун. Силы почти нет, так, иногда пробуждается. Мороки больше, чем прибытка. - Все едино, дар, от богов данный. Не принижай себя. Игнар неопределенно дернул плечом и свалился на лавку не раздеваясь. - Как ты, лекарь? Принести может чего? Видел я, как надрываются на целительстве. Ходят вроде, улыбаются, а потом за сердце хватаются и замертво падают. Игнар молод еще, да уж больно худой, в чем душа держится. - Дверь снаружи запри и ключи у себя оставь. Завтра на заре отопрешь, - попросил парень, запинаясь через слово. Доверяет, надо же. Не побоялся уснуть, ухода моего не дождавшись. А может, просто притомился сильно. Посудив, что от меня за одну ночь не убудет, закрыл дверь на засов и на свободной лавке устроился. Игнар уже десятый сон видел, ладони под щеку положив, а от меня сон бежал. Слушал тихое дыхание целителя и думу думал. Неправ Велигор, чувствую я что-то рядом с мальчишкой, странное, щемящее, будто заледеневшая душа пробуждается. Накрыл лекаря своим плащом, косу его, пол подметавшую, на лавку уложил. Паренек сморщился как от щекотки, а потом улыбнулся сквозь сон. Мать-прародительница! По телу будто пожар лесной прошелся, дыхание перехватило. Хорошо, что Игнар не улыбается при всех, лицо прячет. Придется охранять, коль уж в мою крепость его отправили. Я бы его закрыл ото всех, на железные засовы, за дубовыми дверями, только б никто дурной не коснулся, не обидел. Совсем ум растерял. Скоро виршами начну говорить, ровно блажной сказатель. До утра просидел, в окно глядя, покой лекаря оберегая. Луна-насмешница из-за туч подмигивала, видать, тоже смеялась над старым дурнем. *** Сокол проспал три дня, пробуждаясь только для того, чтобы снадобье очередное выпить. Игнар от него не отходил поначалу, волновался очень. А как парень вжиль пошел, подниматься начал, сбежал наш лекарь на болота, меня не предупредив. Воротился с полной котомкой, улыбаясь виновато - мол, прости, позабыл про твой наказ, воевода. И так мне захотелось его розгой отходить по тощей заднице, ум через задние ворота вгоняя, как мне, бывало, старый наставник. На болотах гадов ядовитых немеряно, и, топи не зная, соваться туда смерти подобно. Парень, почуяв мой настрой, улизнул к себе, оставив мысль додумывать. Привяжу его, видят боги! Не хватало перед набегом без лекаря остаться. *** На охоту я таки выбрался, на исходе лета. Годы берут свое, сороковая осень на носу. Тяжелым на подъем становлюсь, раньше при первой оказии норовил в лес на охоту сбежать. Хорошо хоть правило воинское ежедневное тело поддерживает, размякнуть не дает. Жаль только, противника по силе не сыщешь, Велигор разве что, еще пара из старших, которых уже зима жизни коснулась. Молодежь пошла горячая, неусидчивая, с наскоку все мыслящая постичь. Такие первыми в настоящем бою гибнут. В прошлый набег девятерых потеряли, сколько в этот в землю лягут? Враны ведь только лицом с людьми схожи, а на самом деле - твари темные, Темнобога дети. Ни страха, ни жалости не знают, боли почти не чувствуют. Против мальчишек в крепости, по весне присланных, они как волки против кутят домашних. Плохо, ровесников моих почти не осталось, тех, кому еще седина голову не серебрит, однако юношеский задор и глупость успели выветриться. Кто полег в боях, кто отслужил и вернулся на Большую Землю, семьей и хозяйством обрастать. Мне же некуда возвращаться, здесь и упокоюсь когда-то. Увело меня не в те степи, раскис совсем, о смерти все мысли. Рано помирать, сорок годков - не старость. Мне еще юнцов обучать, ум вколачивать. И за лекарем глаз да глаз нужен, не ровен час, попадет в новую беду. Деревья шелестели над головой, играя с ветром, в воздухе пахло солоноватой прохладой и смолистым хвойным духом. Скоро ветры поменяются, неся на крыльях ледяное дыхание Северного моря. Густой подлесок зеленел по-весеннему, но кроны дубов и осин поддергивало осеннее золото, алели ягоды морошки, выглядывая из травы. Какая-то пичуга тенькала в вышине, перелетая с ветки на ветку. Лес жил своей величественной и несуетной жизнью, навевая умиротворение. Лето выдалось теплым и щедрым, зверье отъелось и к крепости близко не подходило. Я пробрался к небольшому озерку, почти скрытому за деревьями. К нему на водопой постоянно приходят лоси, домой без добычи не вернусь. Водная гладь поблескивала из-за камышей, звенело комарье, слышались ленивые шлепки кормящейся рыбы. Неторопливо снарядил лук, положил под руку стрелы и залег в травяное гнездо. Неплохо было бы еще травяным соком с землей натереться, запах человеческий перебивая, да лень потом отмываться. Зверь на Дальнем Берегу непуганый, авось и так сойдет. Солнце припекало, лес шумел листвой, я разомлел, погружаясь в дрему. Треск кустарников заставил насторожиться. Кто-то большой ломился через подлесок, хрустя опавшими ветками. Я не ошибся. На берег вышло двое лосей. Вожак с лопатами тяжелых рогов и оленуха, робко семенящая следом. Подтянул лук поближе, накладывая стрелу на тетиву. Хорошая добыча. Оленуху трогать нельзя, она по весне потомство принесет. Одного вожака на полкрепости хватит. Лоси пряли ушами, фыркали, меся копытами прибрежную грязь. Чуткие звери, в лесу неосторожному не выжить. На вдохе растянул тетиву, стрелу двумя пальцами придерживая. Лось стоял ко мне правым боком, неудачно. Легко промахнуться, минуя сердце, и обречь живую тварь на долгие мучения. Отчаянный крик взметнулся над деревьями и враз затих, будто отрезали. Лоси перепуганно взбрыкнули и бросились наутек, ломая сочные камыши, а я уже бежал в ту сторону, откуда послышался призыв. Чую, не молодежь балует, в чащу от наставников сбежав. Так кричат, когда гордость отступает и остается только страх. Звук борьбы и приглушенная ругань вывели на крохотную полянку, кроной столетнего дуба, как шатром, накрытую. По траве катались двое. Тот, что повыше и покрепче, с шапкой густых русых волос, второго к земле прижимал, в горло вцепившись. Мелькнуло серебро, вскинулись и опали бессильно тонкие руки. Игнар! Не помню, как оторвал нападавшего от лекаря - пелена багровая глаза застилала. Об дуб того шваркнуло знатно, силы я с годами не растерял. - Так то ты, Сокол, за добро, за жизнь спасенную платишь? Ох, не просто подрались парни, что еще гаже. Игнар на земле лежал, колени к груди подтягивая, с хрипом воздух втягивая. Рубаха порвана, пояс развязан, плащ и котомка рядом валяются, травы, в пучки смотанные, по поляне разбросаны. - Темнобог попутал, воевода, - белый, с трясущимися губами Сокол вжался в древесный ствол, словно врасти хотел. - Не гоже мужику быть краше девки. Беда от него будет. Сам про то ведаю. Чем парни промеж собой в темных уголках занимаются, знаю, запрещать бесполезно. После долгих месяцев одиночества, особенно зимой, и лягушка болотная красной девицей покажется. Но того, чтоб над своим товарищем насильничать, раньше не доходило. - Али для себя сберегаешь, воевода? - ощерился недобро русоволосый. Тьфу, противно слушать. Напрочь парню разум отшибло, не слышит, что плетет. - Сгинь. Не доводи до греха. Сокол зыркнул исподлобья, но спорить не стал, смотался, только кусты затрещали. Обернулся на поднявшегося лекаря, незряче травки свои в котомку собирающего. Глаза пустые, губа закушена, всего пропастница бьет. Испугался малец. Они с Соколом ровесники, поди, но против сильного, злого в драке парня Игнар все едино, что дитя против матерого воина. - Как ты, Игнар? - Оставь меня, воевода. Правду бают - несчастья я приношу. Мне теперь только в море Северное с головой, может хоть оно примет. Очнулся уже мальчишку обнимая, плечи худые, трясущиеся в плащ кутая. Игнара как прорвало, слезы из глаз хлынули. - Не гляди, жалкий я, - всхлипывал лекарь, а сам ко мне прижимался. Я по волосам серебряным гладил, влагу соленую с нежных, бритвы не знавших, щек стирал. Дурак последний, кто думает, что мужчине плакать зазорно. Слезы душу освобождают, с ними горечь и боль уходят. - За что тебя сослали, Игнар? Не верю, что малец дурное сотворил. Не похож он на вора или душегуба, я в людях за жизнь разбираться научился. Игнар рукавом утерся и бросил неожиданно зло: - За рожу смазливую, которой боги прокляли. Как с обучения воротился, отец уже в небесных чертогах пировал, а матушки толком и не помню. Брат старший молодую жену в избу привел, любил ее очень, пылинки сдувал. На меня недобро косить начал. А она, дурища, стоит брату за порог ступить, ко мне приходить начала. Улыбалась, пирогами потчевала, о лекарском деле расспрашивала. Думал, скучно девке, пока муж у князя службу несет, вот и любопытствует. Зла не ждал. Очнулся однажды, она на лавке рядышком лежит, обнимает. Так нас братец и застал. Слушать ничего не захотел, почему на месте не убил, до сей поры не ведаю. А там суд княжеский был, скорый, рта раскрыть не дали. Как же, на жену сотника, княжеского побратима покусился! Я уж с жизнью попрощался, да пришло письмо, что на Дальний Берег лекарь в крепость надобен. Н-да, князь у нас скор на расправу, ныне за прелюбодеяние можно и вправду головы лишиться. Жаль только, что помимо тяги к справедливости, не дали ему боги трезвого ума, чтобы судить разумно. Не повезло парню, ни за что век коротать на край земли отправили. Но это не беда, пока жив - надо жить, всегда может быть хуже. По себе знаю. - Не спеши в море, лекарь. Нечего Черноглазую раньше времени кликать. Игнар затих у меня на плече, слезы высохли. Видать, долго он в себе все носил, выговорился и обессилел. - Добрый ты, воевода. Али не видишь, что творится? Передерутся твои люди, волком смотреть начнут - надо оно тебе? - То мне решать, надо или нет, - покачал головой, горькие слова слушая. - В крепости по моему слову будет. Идем-ка. - Куда? Опять страх в глазах заплескался, худое тело под руками закаменело. - Нос твой сопливый умывать, - усмехнулся, видя возмущение и растерянность. Ну, слава богам, ожил. Вернулся с Игнаром к озерку, где в засаде сидел. Лук со стрелами забрать надо, заодно и парень себя в порядок приведет. Пока я в траве шуровал, Игнар одежку скинул и в воду полез. Ох, не зря он в тряпки по самый нос кутался. Хоть и парень, только я никого краше в жизни не видел. Тело белое, ноги длинные, с узкими бедрами, талию двумя ладонями обхватить можно, косища по гибкой спине змеится. Ожившая сказка. Были бы уши острые - точно за дива бы принял. Взгляд мой почуяв, нырнул, без всплеска с головой уходя под воду. Надолго, думал уже, придется вытягивать. Ан нет, сам вынырнул на середине озера, башкой серебристой светя, и поплыл к берегу. Любуясь уверенными, мощными гребками, помыслил, что ошибся в лекаре. Тонкокостный, изящный, но не хилый. И малорослым он по сравнению со мной кажется - я головой притолоку иной раз задеваю, да и плечами не про каждую дверь. Однако воина из Игнара все равно не выйдет. Добрый он слишком, ярости боевой в сердце нет. Пока лекарь на бережок выбирался, от воды отряхиваясь, пришла мысль, как одним махом и его от посягательств защитить, и смуту в крепости пресечь. Мальчишка, конечно, ершиться начнет, но лучше на гордость его наступить, чем замордованным в кустах каких-нибудь найти. Отвернулся, чтоб не глазеть как Игнар портки натягивает. Сколько раз с мужиками в баню ходил или в проруби зимой купался, ни разу ни на кого не заглядывался. Может, потому что жители крепости воспринимались как братья и сыновья. Не-е, я не святой, было и у меня всякое по-молодости, когда в дальних походах по полгода баб не видишь. Но на Игнара все едино неправильно как-то реагировал, не с похотью, тут другое, слов не подобрать. А, пропади оно! Чего в себе зазря ковыряться. Игнар сел рядом, плащ на голые плечи накинув и зубами лязгая. Чего это он? Тепло вроде. - Я мерзну часто, кровь холодная, - пояснил смущенно парень в ответ на недоуменный взгляд. Я вздохнул. Не лекарь, а беда ходячая, как до своих годков дожил? Стянул через голову рубаху, оставаясь в одних кожаных штанах. - Одевайся, простудишься еще. Игнар вспыхнул, но рубашку надел, подвязав шнуровку у горла, чтоб не спала. - Сколько шрамов у тебя, воевода. Лекарь скользил взглядом по моим плечам и груди. Да сколько их там, смех один. Два на боку от стрел, и косой от левого плеча до середины груди, саблей вран задел годков пять назад. Вздрогнул, когда холодные пальцы прошлись по белым отметинам. - Залечили плохо, - промолвил Игнар. - На непогоду ныть должно, в бою открыться может. Пальцы соскользнули на бок, волну щекотки рассылая. Лекарь что-то неодобрительно бормотал, наверное, прежнего целителя незлым тихим словом поминал. Я замер, боясь шевельнуться. Руки у Игнра чуткие, прохладные как вода в роднике. Сколько меня уже не касались вот так, с невинной лаской, не для того, чтобы шкуру порванную залатать или дружески по плечу похлопать? Почитай семь лет, как на Дальний Берег перебрался, крепость под начало принимая. Домой возвращались молча. Игнар вообще не из болтливых, а я размышлял, с чего разговор начать. - Спасибо тебе, воевода, - тихо поблагодарил парень, когда за деревьями замаячили стены крепости. - Не за что, лекарь. Мой долг о подопечных заботиться. И еще, собирай свои пожитки, с сего дня ко мне в покои переберешься. Ого, а котенок ласковый, оказывается, настоящей рысью оборачивается, стоит разозлить по настоящему! Умел бы убивать взглядом, лежать мне замертво на сырой земле. - Собой от других прикрыть вздумал, полюбовником выставляя? Я не девка, воевода, сам себя оборонить сумею. Оно и видно, как он на поляне боронился, горе-вояка. А сейчас глазищи сверкают, губы побелели, кулаки сжаты. С характером мальчишка. - А теперь послушай меня, Игнар Прижал парня к дереву, в сузившиеся зрачки глядя. - Через пять-шесть седьмиц начнется набег. У меня в крепости из сотни воинов половина пацанов, крови чужой не видевших. Сколько из них Черноглазая заберет, останься мы без лекаря? Я тебя не то что переселю, на цепь посажу, если надо будет. Мне их жизни дороже твоей гордости. Ожидал в ответ упреков, слов гневных, но Игнар неожиданно сник, потупил взгляд. - Прости, воевода. Я свой долг помню, что скажешь, выполню. Умен парень, и норов свой смирять умеет, когда нужно, только уж больно глаза тоскливыми стали. Не серебро - небо осеннее, пасмурное. - Не бойся, не обижу тебя, - удержался, чтоб не потрепать по опущенной голове. - Заодно и шрамы мои полечишь, на дождь и вправду покоя не дают. *** Так и начали мы с Игнаром жить бок о бок. В первый раз парень в мои покои как в волчье логово заходил, полночи не спал, прислушиваясь. А ныне пообвыкся, шарахаться перестал. Днем у себя пропадает, а вечером повадился книги у меня таскать, возле очага читать устаиваясь. Прежний воевода человеком ученым был, книги от него в наследство достались. Я и сам грамоте обучен, да разве руки дойдут до чтива за всеми делами? - Не похож ты на простого ратника, воевода, - заметил как-то Игнар, оружие и карту окрестных земель, на стене висящие, разглядывая. - Речь правильная, книги в горнице. Карту сам начертал? - Я боярином при прежнем князе был, - признался нехотя. - Неужто в немилость впал? Вот любопытный, все ему вынь да положь. Но откровенность за откровенность, мне таить нечего. - Мою жену моровое поветрие забрало, детей боги не дали, - вздохнул, меч в ножнах на стену вешая. - Родичей других нет, меня князь вырастил. Сам на Дальний Берег попросился. Жить мне тогда не хотелось, мир тусклым стал, будто уже пеплом на погребальном костре лежу. - Прости дурня любопытного, - Игнар покаянно опустил голову. - Разбередил раны душевные. Смешной малец. Жалеть меня, что ли, вздумал? - Да ты что, Игнар? Те раны давно зажили, новая жизнь началась. - Хочешь, я тебе по вечерам читать буду? - неожиданно предложил лекарь. - Хоть чем за доброту отплачу. Вот и повелось у нас так. Игнар чтецом оказался хоть в княжьи покои. Голос сильный, с мягкими переливами, выразительный. А поет, наверное, соловьям на зависть, да не про меня его песни. Спал лекарь на полатях, а я на лавке под стеной. Дичиться парень перестал, при мне в плащ до ушей не заворачивался. Вояки в крепости тоже попритихли, узнав, где лекарь ночи проводит. Зубоскалили, шутки похабные кидали, но руки распускать опасались. Завершилось короткое лето, воду по утру начало прихватывать ледком. Обозы княжеские припасы привезли, снаряжение новое, все нужно было споро по закромам распределить. Игнар уцепил с телеги мешок с биркой княжеского целителя и теперь дни напролет просиживал у себя, к полуночи в горницу возвращаясь. Я Ждана с Желаном к нему помощникам приставил - братцы шебутные, но душами чистые, в обиду не дадут и сами не обидят. Близнецы взялись выспрашивать Игнара что да как врачевать, какие травы заваривать от разных хворей. Чую, скоро учениками напросятся к серебряному. Подул с моря стылый ветер, предвестник зимних буранов. Ночами холодно стало, начали топить печи. В одну из таких предзимних ночей долго не мог уснуть. В груди тревожным билом стучало сердце. Скоро закроют горизонт черные паруса, будет сеча. Мы - щит для Большой Земли, от беды закрывающий. Умрем, но выстоим. Вот только умирать совсем не хотелось, внутри разрасталось непонятное тепло. Лекарь ворочался под стеганым одеялом, место никак нагреть не мог. Мерзнет, поди, в комнате прохладно, печь жара набрать не успела. Устав слушать шорохи и цоканье зубов, один на другой не попадавших, позвал в темноту: - Эй, Игнар, ходи сюда, чего мерзнуть. Парень возмущенно засопел. Мальчишка, все подвоха ждет, хоть вроде и доверяет. Застудится, но не уступит. Пришлось решать по-своему. Поднялся, в два шага расстояние до полатей преодолевая, и сгреб легкое тело вместе с одеялом. Игнар затрепыхался, запутываясь, как заяц в силках. Уложил его на лавку, медвежьей шкурой укрывая поверх одеяла, сам рядом лег, стараясь не коснуться лишний раз. Пригревшись, дрожащий от страха или от холода парень задышал ровнее, в сон проваливаясь С того дня спали вместе, теплом делясь. Игнар исподнее на ночь не снимал и в одеяло свое по-прежнему кутался. Забавный он, чего я там не видел. Да и с ума еще не сошел, к мальцу руки тянуть. Он мне в сыновья годится. Вот только телу неразумному тому не объяснишь, не одна душа подле Игнара пробуждалась. Было все-таки что-то в лекаре непонятное, манило, искушало жаркими, грешными мыслями, желанием тонкую кожу, которую ладони помнили, губами попробовать, бледные губы поцеловать. Дошло до того, что по утрам раньше обычного вскакивать начал и во двор спешил, водой холодной из колодца обливаться. Костерил себя старым дурнем, надежду лелея, что не заметит лекарь позора моего. Набег на носу, про оборону думать надо, а все мысли об одном, как у кота по весне. Обещание старыми ранами моими заняться Игнар выполнил. Лечил насовесть, повязки с распаренными травами прикладывал, бальзам смолистый втирал, горькой гадостью поить повадился, не иначе, чтоб исцеление медом не казалось. Я все терпел, стараясь не краснеть, как девка, когда пальцы ловкие по коже пробегали. Ударили морозы, море у берегов начало затягивать льдом. Я стал выставлять двойные дозоры, сменяющиеся каждые четыре часа. Велигор с Неясытем по-стариковски ворчали, мол, не летят окаянные враны, не к добру это. Забыли будто, что враг является на исходе второго месяца осени, когда зима в свои права вступать начинает и на несколько дней грань между миром людей и Навью, прибежищем нечисти, истончается. Но ожидание всегда в тягость, даже младшие озоровать перестали, все больше к наставникам прислушиваясь. В бою с вранами мало хорошо мечом или копьем владеть. Важно не терять боевой дух, и в то же время черную злобу, ненависть в сердце не пускать - она воина ослабляет, а приспешников Темнобога питает. Игнар перечитал в книгах все, что про вранов нашел, меня весь вечер расспрашивал, а после надолго задумался. Ему-то бояться нечего, на стены не погонят, однако, как после выяснил, не страх парнем двигал. Лекаря интересовало оружие врага, как нападает, пользуется ли ядами. Игнар все примерял на свое дело, прикидывал, какие снадобья понадобятся, сколько помощников нужно. Обстоятельный малец спать иногда забывал. Пришлось пригрозить, что в горницу на руках из покоев лекарских через всю крепость носить буду, если не побережется. В ответ получил, что сам о долге напоминал, нечего теперь грозить. Началось за сутки до ночи Перелома. Горизонт затянули темные тучи, клубились, надвигаясь на берег ледяной бурей. Старшие знали, какую напасть несет она на своих крыльях. Через несколько часов уже можно будет разглядеть черные паруса и востроносые ладьи, хищно устремившиеся к полуострову, мечтая вгрызться в сушу. Оживет море, повинуясь древней волшбе, взметнет навстречу захватчикам волны, поднимутся со дна острые клыки подводных камней. Если повезет, уцелеет не больше двух-трех лодий, но это вряд ли. У вранов тоже сильные шаманы, а для набега они загодя копят силу, бросая ее на прорыв. Четыре - уже большая удача. Наше дело - уничтожить каждого ступившего на землю врага. На пограничье, меж землей и водой их шаманы на время теряют часть силы, однако стоит им закрепиться на суходоле и выбить такой отряд станет в разы сложнее. -Всем надеть брони. Неясыть, вели зажигать огонь на вышках, - приказал, вглядываясь в темную круговерть над морем. - Костры поддерживать до рассвета. Велигор, Свен - вы со своими ребятами на западную стену, Волк - на восточную, Дражко, Радогость - следите, чтоб с тыла не зашли. Тревога верно сменялась сосредоточенностью перед привычным делом. Крепость быстро перешла на боевое положение. Десятники свое дело знали, ратники тоже не лаптем щи хлебали. Оставшиеся пару часов нужно было занять себя, подбодрить заодно воинов, помогая отогнать тягостное ожидание. Прошелся вдоль постов, понаблюдал за готовыми к бою людьми, похлопал одобряюще по плечу Радогостя - парнишка недавно дослужился до десятника, вести за собой бойцов ему предстоит впервые. Старшие справлялись и без меня, травили байки, отвлекали до времени неопытных мальчишек. Уверенность и спокойствие командира дорогого стоит, она его людям передается. Ноги сами понесли в лекарские палаты. Игнар проворно сновал по комнате, раздавая наставления близнецам. Необычно притихшие Ждан и Желан молча внимали, сматывая в скатки полосы небеленого полотна для повязок. Не глядя на приоткрытое окно, воздух в комнате загустел, хоть ножом режь, запах полыни и деревия забивал дыхание. На очаге булькал котелок с кроветворным отваром. Сам лекарь не выглядел напуганным, волновался заметно, но это волнение человека в преддверии трудностей, которые предстоит преодолеть. Меня усадили на лавку, чтоб под ногами не путался, вручили кружку с бодрящим отваром, наказав выпить до дна. Поймав мой одобрительный взгляд после первого глотка, Игнар велел близнецам отнести того же питья всем стоящим на стенах. Сидеть в тепле, прихлебывая ароматное варево, было приятно. За стенами плескалась стылая враждебная ночь, но в покои ее дыхание не проникало. Сердце сжалось, стоило представить, что Игнар выйдет туда, под град стрел, навстречу смерти и боли. Раны врачевать парню, наверняка, не впервой, однако не на поле боя, где Черноглазая стоит за плечами. Хотелось обнять серебряное чудо, не пускать, щитом для него стать... Но не могу. И у него, и у меня есть долг, изменить ему все равно, что во тьму шагнуть, душу убивая. ...Недобро, тревожно загудело било, возвещая начало набега, вслед за ним разнесся крик дозорного: - Идут. Я неторопливо поднялся с лавки. Спешить некуда, враны не убегут. Напоследок позволил себе малую слабость. Поймал пробегавших мимо близнецов, тащивших пустые котелки, и шикнул вполголоса: - За лекаря головами отвечаете. Понятно? Парни, не сговариваясь, серьезно кивнули, мечи новые на поясе поправляя. Не зря мальчишки полгода хлеб ели в крепости. Случись что, оборонят Игнара. Уже в дверях легла на плечо тонкая рука: - Береги себя, воевода. Я не обернулся, накрывая узкую ладонь своей. - Ты тоже, лекарь. На подворье полыхал огромный костер, разгоняя мрак, на нескольких кострах поменьше грелись чаны со смолой, за стенами раненым зверем завывало море. Поднялся на забрало, оглядывая облаченных в брони ратников. За левым плечом встал Велигор, близоруко щурясь в темноту. - Водный заслон поднялся. Морские волны перекатывались, вопреки природе, с ревом устремляясь от суходола. Вгляделся в круговерть черных с белесыми шапками валов, подмечая мертвенно-синие огни на носовой части вражеских кораблей. Враны, дети Темнобога, родителя холода и чудовищ, живого огня не любят. Под жутковатый треск разлетающегося в щепы дерева одна ладья скрылась под водой. Море взревело торжествующе, на время скрывая с глаз вражескую флотилию. - Четверо прорвались, - крикнул дозорный, стоило волнам опасть. Значит на одного из наших воинов придется до четверых супротивников. Бывало и хуже. Достал из ножен меч, простой, без украшений, десятки боев со мной прошедший. Оружие привычно легло в ладонь, делясь силой. Скрежетнула прибрежная галька, прокатился по берегу вой, рев моря на мгновение заглушая. Повинуясь команде взметнулась стрелы, обмотанные просмоленной паклей, освещая поле боя. Враны шли без строя, скопом, черные как ожившие сгустки ночи. Десятники осаждали стрелков, подпуская врага поближе. Враны пока не стреляли, они вообще луками редко пользуются, уповая на ближний бой. Враги, обходя упавших соплеменников, подбирались к стене, веревки с крючьями разматывая. На головы нападавших полилась кипящая смола. Враны умирали молча, на место павшего становился живой. Первую показавшуюся над частоколом темноволосую голову смахнул мечом, краем глаза отмечая, как управляются рядом воины, орудуя мечами и копьями. Ночь разорвал звон стали о сталь, хриплые крики. Воздух наполнился соленым запахом крови и вонью сгоревшей плоти. Опаленные смолой, издыхающие враны упорно лезли на стены. Что псы бешенные, пока голову не снесешь или на куски не порубишь, не остановятся. Старшие ратники, привычные к такому, молодых подбадривали. Убить можно любого, даже боги смертны, главное не поддаваться страху. Бой шел уже на стене. Кабы враны были немного умнее, не лезли в крепость как жабы на корч, вовек бы мы не выстояли, даром, что славы в бою привыкли умением брать, а не числом. Но врагов дурманила живая кровь, делая их опаснее и уязвимее одновременно. Меч пел в руках, во вражью плоть вгрызаясь. Я вертелся волчком в гуще нападавших, на себя побольше оттягивая. Упоения от битвы, горячившего кровь молодежи, я давно не испытывал. Сражение - просто работа, которую выполняешь на совесть. Зашатавшись, упал рядом кто-то из бойцов, заливая кровью струганные доски. Из груди у парня торчала черная короткая стрела. Тотчас мелькнула поблизости серебристая башка - Игнар спешил раненного от сечи подальше оттащить, ничего вокруг не замечая. Метнул засапожный нож во врана, к лекарю подбирающегося, и зарычал: - Не лезь по руки, дурень! Хоробрстовать вздумал, мальчишка! В горячке боя свои прирежут и не заметят. Болью обожгло левое плечо, развернулся, приседая, пропуская над головой удар кривой сабли. Меч вспорол чужую броню вместе с телом, вран захрипел, падая. Дело шло к полуночи, враги, время своей силы почуяв, бросались остервенело, постепенно оттесняя нас во двор. Упал Велигор, пропустив удар ятагана, да так и остался лежать. Неясыть бился сразу с тремя, страшно скалясь и бок пробитый рукой зажимая. Оглядел поле боя. Паршиво. Десятники на себя первый удар приняли, много раненых. Еще немного и дрогнут защитники крепости. - Держать оборону, - заорал, перекрикивая шум сражения. - Чего хвосты поджали, сучьи дети? Злость способна заглушить страх лучше уговоров, по себе знаю. Я не первый раз сражался и видел, что врагов осталось не так уж много, вот и вкладывают в атаки всю лють. Из темноты вынырнул Радогость. Пол-лица у парня заливала кровь, черная в неверном свете костра, однако рука твердо держала меч, а оставшийся глаз горел боевым задором. - Воевода, под стенами никого. Все, что были, в крепости. Над ухом пропела стрела, находя неприкрытое броней горло ближайшего врана. Стрелять в такой темноте было чистым безумием, но лучник бил безошибочно, словно видел ночью как лесной кот. Не забыть бы после боя узнать, кто такой меткий. Облегчая стрелку задачу врезался в ряды противника, внимание привлекая, к кострам их выманивая. Разгадав мою задумку, ратники подхватили. Враны в их легких кожаных доспехах, были более подвижны, но и более уязвимы. Стрелы с граненными наконечниками прошивали тела как тонкие доски. Игнара с братцами видно не было. Надеюсь, у парня хватит ума больше в сечу не соваться. Звон скрестившихся мечей за спиной заставил обернуться и на миг обомлеть. Высокий вран недобро щерился, поднимая ятаган. Смоляная грива, откинутая на спину, изукрашена костяными фигурками и кольцами , вместо доспехов хламида, на кончиках пальцев пляшут синие искры. Шаман. Когда только успел прорваться сквозь наш строй незамеченным? Напротив чародея вражеского стоял Игнар. Без плаща, в одной легкой сорочке, косу узлом на затылке завязал, чтоб не мешала. Я рванулся к нему, понимая, что не успею, и замер, увидев в руках лекаря вражеский ятаган, обращенный на противника. Игнар танцевал, иного слова не подберу. То припадал к земле, то взлетал птицей, уходя от рубящих ударов, успевая жалить в ответ. Понятно, почему взял враново оружие - меч славов тяжеловат для парня. Шаман злился, это было заметно по резким, рваным движениям. Небось, мечтал о легкой победе, ан нет. Безумный мальчишка наседал, сосредоточиться для волшбы не позволяя. Почудилось или нет, от Игнара шел серебряный свет, ночь лучше огня костров разгоняя. Круговерть схватки разнесла нас в разные стороны. Враны отступали под натиском почуявших перелом в битве ратников. Выкрикивая проклятья, ребята прижимали уцелевших врагов к стенам, добивая без жалости. Никто из них не уйдет сегодня ночью живым, недруг, на Дальний Берег ступивший, на нем навек и останется. Меч умылся кровью по крестовину, но не один вран на берег не воротился. Оставив последних на откуп ратников, воротился к полупрогоревшим кострам, светлым богам молясь, чтоб мальчишка серебряный жив был. Шаман лежал мертвым вороном, раскинув руки, вцепившись скрюченными пальцами в темную от крови землю. - Игнар, - позвал, позорно срываясь голосом. Приметил тонкую руку, из - под павшего врана торчащую, и сердце морозом сковало. Скинул тяжелое, неподвижное тело, впервые страшась на раненого взглянуть. Рубаха на груди алым залита, глаза закрыты, губы совсем белые. - Игнар, дурень несносный! - дрожащими пальцами нащупал жилку на шее, ощутил едва слышное биение. Жив! Жив, мальчишка глупый. - Очнись, лекарь. Разорвал заскорузлую от крови рубаху, ища раны. - Очнись, Игнарушка, ладо мое, серебряный мой. Не вздумай помирать. Что за бред плел, парня осматривая, сам не вспомню. Казалось, умолкну, и последняя ниточка, жизнь в лекаре удерживающая, оборвется. - Чего лапаешь, воевода? Чай, не девка красная. От облегчения захотелось то ли обнять покрепче, то ли затрещину влепить, чтоб не пугал больше. Кровь на парне чужая оказалась, белую кожу только несколько неглубоких порезов пятнало. - Живой, Игнарушка, - прижал к груди, по волосам, жестким от пота и копоти, проводя, кровяными мазками пачкая и не замечая того. Затрещины подождут, все ж наш лекарь - герой. Шутка ли, вражеского шамана один на один сразил! - Да живой, живой. Коли сам не задушишь. Вредный парень стукнул по спине, из объятий выбираясь. - Напоследок волшбой задело малость. Силен оказался, вражий сын. - Ты где драться выучился? Невесть почему хотелось смеяться, ворчание лекаря слушая. - Отец, пока жив был, обучил малость. - А в драку на кой ляд полез? Герой выискался! Мы на что, спрашивается? Игнар смутился, взгляд отвел. - Он к раненым прорывался, кровь их в свою силу обратить хотел. Лекарь он и есть лекарь, что с него возьмешь? Чужую жизнь превыше своей ставит. Сокола после болезни, выходит, ранить заново боялся, а на врага ринулся, не задумываясь. - Помоги подняться, воевода. Ваши труды закончились, мне за свой приниматься пора. *** От многих в ту ночь Игнар смерть отвел. Для пятерых погребальный костер возжигать придется, не будь его - кто знает, скольких бы еще Черноглазая забрала? Ушел пировать в Горние чертоги Велигор, друг мой старый, Свен-северянин оплатил свою вину, навеки освобождаясь. Многим предстояло долго маяться тяжелыми ранами, к жизни возвращаясь. На рассвете, когда вся крепость, кроме дозорных, тревожным сном забылась, а черные ладьи на берегу догорели, из лекарских чертогов Игнара вытащил и едва не на руках к себе понес. Возражал парень вяло, небось, опять силу призывал и умаялся. Сил в баню плестись не осталось, скинул пропахшую потом и кровью грязную рубаху, окатил себя ведром колодезной воды. Завалиться бы сейчас спать и отсыпаться пару дней, желательно, с лекарем под боком. Игнар, вопреки ожиданиям, почивать не спешил, раскладывал свой лекарский скарб на столе. И когда только успел себя в порядок привести, вроде от раненых не отходил? - Показывай плечо, воевода. Тебя ж задели, я видел. Вот неугомонный. Нашел из-за чего волноваться, из-за царапины малой. - Садись, врачевать буду. - Свои-то раны хоть обработал? - Успеется, - отмахнулся парень. - Оружие чистое было, до вечера само заживет. Поверив на слово, сел на лавку, подставляя плечо под умелые руки. Виду не подам, а все ж приятна забота Игнара и его беспокойство. Лекарь бережно рану промыл, бальзам наложил под повязку, забинтовал нетуго. Проверяя узлы, склонялся низко, щекоча шею теплым дыханием и кончиком скрученной косы. Как стоящий подле лавки Игнар оказался у меня на коленях сидящим не поняли ни он, ни я. Неумелые мягкие губы прижались к моим, мальчишка прикрыл глаза, мало не всхлипывая. Мешать ему не было ни малейшего желания, я замер, боясь спугнуть неловкого соблазнителя. - Прости, воевода, - Игнар отстранился, алея щеками, уткнулся мне в здоровое плечо. - Это ничего, - провел ладонью по напряженной узкой спине, успокаивая. - Это бывает. После боя живым себя почувствовать хочешь. Нечего стыдиться. - Нет, - парень мотнул головой, лица не поднимая. - Любый ты мне. Да только на меня как на дитя малое смотришь, всерьез не принимаешь. Ну что тут поделаешь? Выходит, зря я от Игнара скрывался, проглядел, что и лекарь неравнодушен ко мне, неспроста доверием одаривает. - Какое ж ты дитя? Это я старый, потому и опекал, защитить норовил. - Ты не старый, - тонкие пальцы робко погладили по щеке, - Лучше тебя я человека не встречал. За тобой всюду пойду, вовек верен буду, даже если прогонишь. Игнара колотила дрожь, краска до ушей добралась. Как прогнать такое чудо, само доверчиво сердце открывающее? Жаль, не силен я складно говорить, не объясню словами, насколько он мне дорог. Оторвал мальчишку от плеча, в глаза, озерами без дна ставшими, заглянул. - И ты мне по сердцу, Игнар. Давно уже. Я обидеть боялся. Парень шмыгнул носом и снова полез целоваться, за шею обхватывая. Так и уснули под одним одеялом, нацеловавшись вволю. На большее сил не хватило. Просыпался с трудом. Уставшее от ратных трудов тело ломило и жаловалось, плечо противно ныло. Сквозь дрему понял, что чего-то не хватает, поводил рукой по постели. Игнара, всю ночь, вернее, день, в ухо сопевшего, рядом не было. Куда умчался? Раненых обихаживать или... Неуверенность и страх вдруг нахлынули как на юнца безусого. Лекарь давеча сам сказал, что люб я ему, за язык не тянули. Только на что парню сдался изгнанник, вдвое его старше, с порченной шрамами шкурой и рожей не выразительнее пня лесного. За ним, с его душой чистой и красотой дивной, любой на край света пойдет, звать не нужно. - Не вставай пока, у тебя раны воспалились, - тихий голос отвлек от невеселых дум. Не ушел, значит. Продрал глаза, с усилием приподнимаясь. Игнар, одетый и умытый, в печь дрова подбрасывал. На огне грелся черпачок, распространявший сладкие запахи трав и лесного меда. Под мягким одеялом было уютно, выбираться на холод не хотелось. А надо. Посты проверить, присмотреть за всем, гонца князю отправить. - В крепости спокойно, дозорные на местах, тела вражьи на берег оттащили и сожгли, - отчитался лекарь, словно мысли мои разгадал. - Переживут день без тебя. Выпей и спи. Теплое питье согрело, разогнало дурнотную слабость. Чуткие руки проверяли повязку, укутали одеялом. Едва не заурчал котом, когда прохладная ладонь на лоб легла, проверяя, нет ли жара. Даже жаль в сон проваливаться, задержать бы прикосновение. - Спи, Крут. Не сбегу я. Засыпал я совершенно счастливым. Впервые Игнар меня по имени назвал, то все - воевода да воевода. Следующее пробуждение было гораздо приятнее. Печь дышала жаром, потрескивая, за окном разливалась глубокая ночь. В теле осталась расслабленность, но боль ушла, рука двигалась свободно. Не бывает такого, не седмицу же я проспал. Небось, снова лекарь наш постарался. В горнице был кто-то еще, однако чутье молчало, значит, гость не опасен. Повернул голову, озираясь сквозь прикрытые веки. Игнар сидел у печи, глядя в пламя. Волосы, обычно в тугую косу убранные, свободно по плечам рассыпались, укрывая спину до поясницы. Парень расчесывал их частым гребнем, под нос непослушные пряди ругая. - Чего не спишь, воевода? Ночь на дворе, - спросил лекарь, не оборачиваясь, взгляд мой кожей почувствовал. - Тобой любуюсь, - ответил честно и усмехнулся про себя, заметив, как заалели у парня уши. - Было бы чем, - фыркнул Игнар, поднимаясь. Походка у него плавная, как у кота крадущегося, под тонкой кожей крепкие сухие мышцы играют. Красивый. Ничего, кроме портков, тело не скрывает, любоваться можно вволю. Парень приближался, словно по льду тонкому ступая. Я не двигался, на локоть опираясь, но глаз с него не спускал. Что-то новое внутри ворочалось, не нежное и трепетное - жгучее, жаркое. После боя Игнар воспринимался иначе: не беспомощным мальчишкой, а равным, в силе не уступающим, пускай и разнится наша сила. Такого не страшно сломать, в объятьях сжимая. - Давай повязку проверю, - лекарь устроился на краю лавки, узелки проворно распутывая. Отсветы пламени играли на светлой коже, от Игнара пахло летним лугом. - Какой ты...- завороженно провел ладонью по белому плечу. - Как девка, худой и гладкий, - парень отвернулся, волосами занавешиваясь, однако руку мою не скинул. - Как месяц на ночном небе. Оторваться от Игнара становилось все сложнее, особенно, когда он сам тянулся за лаской, стыдливо глаза отводя. На щеках мальца маками расцветал румянец, дыхание сбивалось. Застенчивый, нецелованный. Сомневаюсь, что у эдакого скромника девки были. - Ты ранен, нельзя тебе, - выдохнул лекарь, на меня глядя, а самого в глазах огоньки танцевали. - Так я ж не камни таскать собираюсь. Дозволишь, Игнарушка? Парень кивнул, с ногами на лавку забираясь. Где та кровь холодная, на которую сетовал? В жаре объятий отогрелась, вспыхнула пожаром. Плавился Игнар под моими руками, губами слепо тыкался, губы ища. Выгибался покорно, голову откидывал, под поцелуи шею подставляя. Рядом с ним я себя снова живым почувствовал, словно и не жил последние семь лет, а сном колдовским спал. Пробудил меня мальчишка серебряный, угасшую страсть распаляя. Сердце заполошно об ребра билось, в голове сплошной туман. Я не спешил, узду на откровенные желания набрасывая. Гладил и ласкал распростертого на лавке парня, не заметившего, как лишился последнего покрова и портки полетели на пол. В любви Игнар таким же честным как и в жизни оказался, жадничать не хотел. Сам ластился, неумело, но сладко, целовал куда придется, в волосах пальцами путался, вздыхая счастливо. Открытый, доверчивый.. Страшно ведь ему сейчас, а виду не подает. Разочаровать его не хотелось, приходилось вспоминать науку любовную. Накрыл губами бледную вершинку соска, легонько прихватывая зубами, ладонью раскрытой по животу напряженному скользнул, естество возбужденное обхватывая. Игнара выгнуло, аж на лопатках привстал. - Крут...- сорвалось с приоткрытых губ вместе со стоном. - Не надо ...стыдно... - Чего ж тут стыдного? - спросил, не переставая застенчивого моего нежить. - Твое тело мне отвечает. Не думай ни о чем. Игнар послушался, окончательно в полон сдаваясь, ногами стройными за талию обхватывая. Я бы его ночь напролет ласкал, свое желание сдерживая, лишь бы не обидеть, боли, которая неизбежна, не причинить. Но серебряный иначе рассудил. Из кольца рук вывернулся, на четвереньки вставая, в спине по-кошачьи прогибаясь. Смелый какой! А у самого уши пылают, хоть костер разводи. Но от такого приглашения негоже отказываться. Заодно и бальзам, которым меня врачевал, пригодился. Внутри любимый мой горячим и шелковистым оказался, и таким тесным, что страх взял. Не навредить бы ему. Только Игнара лишними мыслями не тяготился, стонал в подушку, подавался ко мне, раскрываясь бесстыдно и доверчиво. Последний ум отшибал, звериное что-то в душе пробуждая. Я из последних сил себя в руках держал, серебро волос, которое на кулак намотать тянуло, осторожно собрал и через плечо парню перекинул, чтоб не мешало. Перед глазами пелена багровая плавала, налитое кровью естество просилось в ту горячую тесноту, что пальцы чувствовали, а я все выглаживал, разминал, готовил... Входил медленно, за плечо окаменевшего Игнара придерживая, не давая дергаться и себе хуже сделать. - Потерпи немного, - увещевал, целуя сведенные лопатки, поясницу поглаживая, позволяя к себе привыкнуть. - Сейчас лучше будет, потерпи, Игнарушка. Мне поверили, ослабляя сжавшие внутри тиски, подушку побелевшими пальцами комкая. Не от боли, от первого робкого удовольствия застонал парень, отвечая на неспешное движение. Я не торопился, жар и узость его тела смакуя, полуопавшее естество серебряного моего лаская. Старался, чтоб ему хорошо было, хоть и знал, что в первый раз хорошо все равно не будет. Не удержался, перевернул парня, почти на колени усаживая. Игнар понятливо за плечи меня обхватил, прижался, тяжело дыша в шею. Горячая как камешек, солнцем разогретый, кожа льнула к моей, растрепанные волосы щекотали грудь, а сердечко стучало так, что полкрепости слышать должно было. Двигаться так тяжелее, благо Игнар легкий - я его одной рукой удержать бы мог. Зато обнимать удобнее, пальцы в шелк волос вплетать, уста целовать. Нежность, вроде бы напрочь позабытая, переполняла до краев. Парень вскрикнул, прикусил кожу на плече в ответ на резкое движение, и тут же отпустил, словно испугавшись. - Кусай, не бойся, - прохрипел, чувствуя как продрало по спине горячей волной. Вместо того Игнар принялся губами по плечам, по шее водить, шепча что-то неразборчиво и нежно. Ласковый, боли даже малой причинять не желал. Я растворялся в его жаре, в ласках, в одно целое не телами - душами сплетаясь. А когда Игнар заколотило и выгнуло словно судорогой, на живот теплым семенем плеснуло, показалось, что луна и солнце разом в руки опустились и навек со мной остаться пообещали. *** Выстояла наша крепость в осеннем набеге, спокойно теперь к зимним холодам готовилась. После боя парни Игнара за своего полностью приняли, шуточки, правда, по-прежнему отпускали, дурни языкастые, но не со зла, да и лекарь отшутиться в ответ умел. Сокол, стрелком ночным оказавшийся, прощения просить приходил, в вине своей каялся. Игнар простил. Он - душа добрая, не станет камня за пазухой носить, обид не помнит. А у меня товарищ для тренировок появился. Думал, узнаю у мальчишки, что за бою диковинному его отец обучил, заодно и в нашем ратном деле понатаскаю, и не заметил, как он меня по подворью гонять начал. Эх, Дальний Берег, земля кровавая. Не всем ты горе приносишь. Мне подарок сделал, да такой, что век Светлых богов благодарить буду.