Итальянка

Длившееся уже две недели (а точнее 16 дней) мучительное молчание выкручивало все нервы. Он что-то сделал не так? Но они хорошо расстались в тот раз, что великий князь ждал нового приглашения в гости уже на следующий вечер. Он специально не связывал себя никакими обязательствами на вечерние часы, старался на людях не давать воли загадочной улыбке и смотреть на часы не чаще чем раз в 15 минут. Но ничего не произошло. Дни проходили за днями, а от Феликса не было ни слуху ни духу. Он не появлялся в обществе, кажется его вовсе не было в городе. Но почему он не предупредил? Дмитрий терялся в догадках, самобичеваниях и самых разных предположениях. Наконец письмо пришло, то было краткое и ласковое приглашение съездить к цыганам на Острова, как в старые добрые времена. Встретиться предлагалось дома у Феликса, а оттуда, выдвинуться на юг города. Сумерки, застряв где-то между шпилями Адмиралтейства и Петропавловского собора, никак не желали уходить за Неву. Кровоточили, желтели, бледнели, наконец – синели, размытые по небу водой. Феликс засматривался в окна – мечтательно, поигрывая поясом халата и прохаживаясь по зеркально начищенным паркетам. Нужно было свить слова в жалящие змейки, так, чтобы пораженный отравой просто не смог не последовать их зову. Бумага была тонко надушена – конечно, не намеренно, как это делают глупые балерины и кокотки, чтобы завлечь поклонников в свои будуары. Юсупов слишком хорошо знал повадки этих женщин, тех самых, перед чьим напором, верно, раньше не раз сдавался великий князь Дмитрий Павлович. Ах, эти глаза. То ли серые, то ли зеленые – прямо как это шелковое небо за оконными стеклами. Непременно нужно было разглядеть их внимательнее. Этот взгляд нельзя было упускать, ни в коем случае. Феликс ощущал, что он играет то ли в кошки-мышки, то ли в салки – и пока что трудно понять, кто салит. И, написав одно слово, снова кружил между задрапированных стен экзотической бабочкой, обдумывал все то, что глотком колючего шампанского кружило ему голову. Письмо, которое Дмитрий так мучительно ждал, облегчения и ясности не принесло. Напротив, великий князь несколько часов ломал голову над подобающей линией поведения. Будь это записка от женщины, ветреной актерки, вздумавшей набить себе цену долгими "тревожными размышлениями, прежде чем безоговорочно сдаться на милость победителя", он бы знал что делать. Будь это письмо от рассеянного приятеля, по простоте душевной забывшего о встрече - тоже. Но Феликс не был ни тем, ни другим. Проигнорировать письмо значило бы расписаться в уязвленном самолюбии и, возможно, лишиться общества Феликса в дальнейшем. А этого Дмитрию никак не хотелось. Немедленно броситься на зов он тоже не мог - двоюродный брат императора не комнатная собачка. Наконец выход был найден - он вежливо и кратко ответил, что хотя и имел иные планы на этот вечер, но, пожалуй, не против послушать парочку романсов в ресторане. Время до вечера тянулось медленно и вяло. Но вот часы бьют восемь - условное время встречи у дома князя. Выждав еще пять минут, Дмитрий не спеша надел фуражку и отправился в гараж за мотором. Опоздание на три четверти часа - ничто по сравнению с двумя неделями. Но пусть Феликс тоже узнает цену ожидания. Время от записки к записке, от обещания к обещанию, тянулось медленно, через шаг – в прожекторе бога, видно, случилась неисправность, и зажевало кинопленку. Феликс позволил себе пострадать самую малость, когда стало понятно, что ответ не придет так скоро, как ему того хотелось (но не ожидалось – ведь он имел дело не с кем попало, а с человеком, у которого прозрачный зеленый взгляд, а с таким взглядом, ах, шутить свои шутки получалось далеко не всегда). Опустившись в кресло и разметав полы халата, князь через прищур наблюдал за тем, как умирает день, и лениво прикидывал в уме, когда стоит развернуть свой маленький маскарад, чтобы блюдо поспело как раз к визиту долгожданного гостя, и ни в коем случае не успело охладиться хоть на толику. Иначе ведь будет потерян весь вкус! По правде говоря, Юсупов мог догадаться, в чем закавыка столь возмутительной и вызывающей еще больший охотничий азарт задержки. Движущиеся картинки зажевало не в небесной канцелярии – а всего лишь в душе великого князя. Да, как друг, да и как любовник (ах!) Феликс был перед ним здорово виноват – и счет немного накопился, встав под проценты. Прошедшая неделя закрутила легкомысленность князя вихрем, семь дней пронеслись, как один. Ресторанный лед и хрусталь усыпили бдительность и дальновидность, опиум подарил легкую забывчивость. Пожалуй, не стоило относиться к новому, столь богатому и, безо всякого сомнения – неисчерпаемо роскошному улову так безответственно. Вот теперь – жди беды! Ответ все же пришел – и Феликс одарил своей заразительной улыбкой руки услужливого лакея. Развернул, не скрывая нетерпения от самого себя и от десятков и сотен глазок драгоценных камней, мерцающих в украшениях, небрежно рассыпанных на трюмо перед гладью зеркала. Рубленые фразы, острый, странно клонящийся влево почерк. Ожидание потянулось веселее, а потом побежало вприпрыжку, вместе с сочным, почти сладким шуршанием дорогих тканей и перекатыванием жемчуга в ладони. Успеть стоило, пожалуй, к девяти. Ведь они оба показали, что умеют дождаться своего. Путь до дома Юсуповых простой и хорошо знакомый. По просторному Невскому, потом свернуть к Манежу и маячащему недалеко шпилю лютеранской церкви. Однако сегодня Дмитрию не хотелось появляться вблизи от родных гвардейских казарм - слишком велик риск встретить знакомых. Узкие и грязноватые переулки возле замершего на ночь Сенного рынка, печальные желтые кварталы, где в доходных домах до сих пор, как и середине прошлого столетия, квартируют мелких чиновников и служащие. Не такая беднота как на Лиговском и у Лавры, конечно. Но все равно зимней ночью приличному человеку здесь лучше не ходить пешком. Из темной подворотни на шум мотора выглянула продажная женщина в пестром тряпье, и Дмитрий с раздражением перевел взгляд на противоположную сторону улицы. Прозрачная белая ночь скоро окутает город невидимой сонной дымкой. Вот и дом Юсуповых. Внешне непритязательный, простые и тяжелые классические формы почти не цепляют глаз. Но тот, кто хоть раз побывал внутри, никогда не забудет сказочной роскоши и тонкого вкуса убранства. Впустивший гостя старый слуга почтительно сообщил, что молодой князь ожидает его в своих комнатах. По мере того, как вечная балтийская вода холодно проходилась по небу белыми разводами и разбавляла его до той степени слабости концентрации, которые в это время года называются ночью, Феликс все больше заводился в ожидании отдаленного рева мотора. Ему казалось, что он слышит – да-да, вот же он, отзвуком пугает воробьев и голубей, и те взмывают с мостовой, лопоча крыльями. Но каждый раз выходила ошибка – слегка досадная, с привкусом пудры, с остающимся на коже запахом амбры и сладких чайных роз. Князь деликатно подносил к тонкогубой улыбке очередной кубик лукума и деликатно облизывал кончики пальцев, косясь на свое отражение в зеркале. То ли еще будет. Часы тикали вкрадчиво, словно стыдились напомнить, что время перевалило далеко за обещанный рубеж восьмого часа. Пару раз Юсупов отмечал, что ему в голову приходят мысли о том, что ничего не будет, но он гнал мерзкие предчувствия, не желая лишать себя всего того, что столь красочно обещало его безумное воображение. Видно, в этом он пошел в матушку – та тоже обожала накручивать себя, создавать невесомые воздушные замки, похожие на медуз в теплых морях, или же драмы, достойные все тех же рвано движущихся черно-белых картинок. Усмехнувшись и найдя свое отражение достаточно пристойным (нет, хорош ведь, хорош!) Феликс задвинул китайскую ширму, чтобы немного оградиться от надоевшего вида из окна. Слуга вызвался проводить, но Дмитрий и сам знал дорогу. Сперва взбежать по светлой мраморной лестнице на второй этаж, мимо скульптур, сверкающего хрусталя и экзотических растений в кадках. А потом снова наверх - по неприметной лесенке к жилым комнатам Феликса, обитавшего под самой крышей. С точки зрения великого князя, Феликс мог бы занять и более престижные комнаты, с широкими окнами и высокими потолками. Зачем взрослому мужчине ютиться в собственной бывшей детской? Но впервые побывав в его холостяцком гнездышке вынужден был признать, что лабиринт из получердачных комнат неправильных очертаний тоже имеет свое очарование. Но главное - уединение. Случайный гость сюда не войдет, слуги и вовсе живут в дворовой пристройке. Даже родители Феликса, по его словам, не поднимаются в его логово, предпочитая привычную роскошь парадных покоев. Не зная, в какой из комнат искать хозяина, Дмитрий постучал в кабинет. Не дождавшись ответа - заглянул. Никого. Потом была миниатюрная столовая, курительная комната... Пусто. Уж не в спальне ли дожидается хозяин? Дмитрий отмел эту мысль как чрезмерно неприличную и постучал в дверь гардеробной. Заждавшись, Феликс даже не начал скучать, что случалось с ним частенько в подобных ситуациях. И вообще, скука была его слабостью, ахиллесовой пятой, но в то же время – болевой точкой, воздействие на которую порождало невиданных химер в сознании князя. Особенно хороши они были, когда снаружи, за оконными стеклами, темнело, а внутри оставался только искусственный приглушенный свет – в таком случае были все шансы и возможности не разглядеть, из чего состоят тени, клубящиеся в углах и под невысокими потолками. - Ну где же ты шляешься, Ваше Императорское Высочество… - мурлыкал Юсупов, устав уже даже вертеться перед тройным зеркалом, высоким, как стрельчатое окно в готическом храме. На губах было сладко от сахарной пудры, на душе – еще слаще от медового света, загадочно мерцающего в подведенных сурьмой глазах. Конечно же, приличные дамы, выходящие в свет, ни за что не стали бы накладывать на веки и ресницы сурьму. Но разве стала бы приличная дама выкладывать стройные ноги в плотно обтягивающих черных чулках на край трюмо, чтобы полюбоваться собой, и накручивать нитки идеально обкатанных жемчугов на палец так, что в конце концов бусы превращались в удавку? В первое мгновение Дмитрию показалось, что он то ли ошибся дверью, то ли лицезрит Феликсову любовницу. В душе колыхнулось возмущение - как смел он назначить ему встречу, неужто чтобы больнее ранить, гордо демонстрируя новый трофей? Потом наступило узнавание. Губы великого князя сложились в беззвучно-изумленное "О", а тщательно заготовленные сдержанные, благородные, исполненные достоинства и тщательно дозированной прохладцы слова приветствия куда-то подевались. Он только и мог что ловить ртом воздух. Шорох жемчужной нити, протягиваемой сквозь пальцы, на долю мгновения отвлек князя от приоткрывшейся за спиною двери и от первого шага, который был сделан по паркету Дмитрием. Ковер вскоре проглотил второй шаг, а темная дверная щель, тут же притворенная, мелькнула отражением в зеркале. Феликс вспорхнул из-за ширмы – снова бабочкой, на сей раз – с широкими крыльями черного ажурного крепа. Торопливо, будто его застали врасплох, запахнул на поясе полы дамского капота, и подол его слился с чулками. Пока не нужно было показывать ничего больше. - О, здравствуй, друг мой. – улыбнулся Юсупов приветливейшей изо всех своих улыбок, и неловко развел руками, позволяя полупрозрачным полам чуть колыхнуться в стороны: - Право, мы оба хороши – теперь мне будет, черт возьми, неудобно перед цыганами… Ты припозднился, а я не смог управиться вовремя. Первое потрясение сменил еще больший шок. Кровь стыдно и жарко ударила в голову, как подростку, заставшему в кустах лакея с матушкиной горничной. Конечно, он слышал разные слухи про Юсупова, но не придавал им значение и никогда не думал, что сам узрит подобное вживую. Все еще не находя слов, великий князь только и мог, что ошарашено и испуганно поедать князя глазами, скользя взглядом от подола какой-то мантии до обвивших шею жемчугов. Настоятельная потребность обрести дополнительную опору вынудила его прислониться прямо к двери. Великий князь, любимец Семьи и, конечно, повидавший уже кое-какую жизнь молодой человек – Дмитрий Павлович явно был оглушен тем, что увидел, прикрыв за собою дверь раззолоченной бонбоньерки. Юсупов, конечно, ожидал, что произведет эффект – ведь иначе он не умел, и все мужчины, видевшие его в таком облачении, просто не смели остаться равнодушными (иное дело – знали ли они, кто перед ними, и каким было первое сильное впечатление). Но то, что он увидел в остекленевших от удивления глазах любовника, этих прекрасных и чуть хмурых глазах, заставило румянец прилить к щекам, и даже густой слой нежной пудры уже не мог это скрыть. В первый же миг встречи Феликс искупался в драгоценном потоке восхищения, испуга, и черт знает еще каких чувств, вскипевших, будто магма. Взгляд Дмитрия ощупывал каждый дюйм скрытого под воздушными кружевами и тонкими оборками тела, и Феликс не выдержал – чуть вскинул подбородок, расплываясь в блаженной усмешке и смежив ресницы. - А я уж думал, ты сразу сбежишь… Теперь же имею надежду на то, что ты окажешь мне посильную помощь. Как настоящий джентльмен. Наконец дар речи начал понемногу возвращаться. - Я... - ошарашено проблеял Дмитрий. - Феликс, что за чертовщина? То есть... Господи помилуй. Нервически рассмеявшись, он как в полусне, перебирая рукой по стене, добрался до ближайшего кресла и рухнул в него без всякого приглашения со стороны хозяина. Впрочем, смех принес толику облегчения. - Почему ты так одет? - было первое, что удалось сказать более-менее связно. Пенное облако кружев, тонкого батиста и каких-то ленточек магнитно приковывали взгляд. Феликс пожал чуть оголившимися из-под сползающего капота плечами, и линия его шеи стала по-женски капризной: - Ну что за вопросы… Порой мне нравится сменить строгий мужской костюм на что-то более… легкомысленное. Тебе не нравится? Снова запахнувшись (длинные пальцы с ухоженными, как у женщины, ногтями скульптурно врезались в рисунок шелка), князь повернулся и взметнул подол. Взгляд его, чуть вульгарный из-за сурьмы, все спрашивал – ну неужели я дурен и смотрюсь хуже, чем в мужском обличье? - Тебе удалось меня удивить, - Дмитрий все не мог отвести взгляда - взволнованного, жадного и смущенного. - Но ты же не хочешь ехать к цыганам в таком виде? А в чем разгуливает князь по собственному дому - его дело. Великий князь знавал человека, который в неофициальной обстановке принципиально носил вместо мундира и золотых орденов расшитую крестьянскую рубаху. Может и Феликс... Но черт возьми, как все это необычно! Время для холодных осуждающих взглядов, упреков за молчание, поджатых губ и скупых ответов было упущено, на что, вероятно, и рассчитывал Юсупов. - Хочу. – князь замелькал на Дмитрия ресницами так, будто тот спросил у него сущую несуразицу. Обняв себя за предплечье одной рукой, второй любовно огладил несколько витков молочно-белого жемчуга, стекающего по шее и ключицам и теряющегося в рюшах капота, и облизнул все еще сладковатые губы: - Отчего бы нет? Никто не догадается. Я уже делал это десятки раз. Ты ведь не откажешься меня сопроводить? Или же… предпочитаешь провести этот вечер только со мной? Оба варианта были равно желанны – Феликс заранее обставил дело так, чтобы сыграть в беспроигрышную лотерею. Чтобы закрепить результат, он изящно присел у ног потрясенного Дмитрия рядом с креслом (у великого князя на лбу проступила испарина, а зрачки расширились, как от наркотика, когда он проследил за перемещением друга). - Ты уверен? - Дмитрий осторожно прикоснулся к этому струящемуся потоку шелка, в который был закутан князь. Легкий, гладкий, он впитал в себя живое тепло тела. Страх и шок отступили, и великий князь осторожно улыбнулся. - Думаешь, цыгане не раскусят это дело? Мысли, путаясь и обгоняя друг друга, стремительно летели вперед. Дмитрий сам не заметил, что уже мысленно просчитывает, как не попасться на глаза знакомым в обществе такой дамы. Но вовсе не о том, как унести ноги из этого греховного дома. Предложение остаться тоже весьма соблазнительно, но это все же было чересчур. При мысли об этом снова подступало парализующее смущение. Одно дело обнимать любовника, пусть и мужчину. Другое - подобное непонятное создание в шелках и кружевах, с которым вовсе не знаешь как себя держать. Лучше уж благородный риск быть разоблаченным и преданным публичному позору, чем на весь вечер оставаться наедине с Феликсом, когда он такой. Князь чуть запрокинул голову и, сидя боком, чуть вытянул ноги, так, что в неверном свете стали различимы цветочные узоры на чулках. Орнаменты, чуть открывающие кожу, вились от щиколоток вверх, а их окончание скрывали подвязки панталон в виде тонких атласных лент. - Цыганам, милый, совершенно наплевать на то, кто дает им деньги за танцы и романсы под гитару. Но… Мне показалось, или ты ответил согласием на мое предложение совершить вечерний променад? – в голосе Феликса стали проступать точно такими же переплетениями фантазийных цветов совсем не мужские интонации, когда он прижал к груди узкую ухоженную ладонь, имитируя взволнованность, а по правде – открыто кокетничая. - Хоть, что греха таить, мое поведение немного смело… для леди. То ли предлагаясь без зазрения совести, то ли оттачивая навыки, нужда в которых была понятна только ему одному, Юсупов несколько секунд прямо и требовательно смотрел на Дмитрия снизу вверх, прикусывая бусы. Теперь его радушное поведение не было лишено дерзости – такой, которая струится в крови и в каждом кошачьем движении дорогих кокоток, не привыкших отдаваться первому встречному за любую предложенную сумму, а выбирающих самостоятельно, с кем иметь дело и плести кружева-паутины запретной любви. В интонациях Феликса теперь зазвучало больше уверенности, или Дмитрию только показалось? Выходит, поначалу и он был не так уж уверен в лояльной реакции друга на свой маскарад, нежели старался это показать. Дмитрия немного утешила мысль, что не он один пережил мгновение острого, головокружительного напряжения, за которым следует решение - либо «да», либо «нет». Оба мысленно сказали друг другу «да», первый рубеж пройден. Но что-то подсказывало великому князю, что впереди еще много неожиданных, возможно пугающих и страшных открытий, и ему еще не раз придется выбирать между двумя крайностями. И от этого сердце билось быстрее и слаще. Смущение и неловкость неофита соседствовали с самым жгучим любопытством и восхищением. - Полагаю, твоим цыганам не впервой принимать у себя в гостях и смелых современных леди в обществе мужчин, а не своих маменек с гувернантками. – Он наклонился, подцепил пальцем обвивающую шею Феликса приятно тяжелую и теплую нитку жемчуга и слегка потянул на тебя. – Но в качестве аванса за сопровождение и защиту, не соблаговолит ли леди подарить нам поцелуй? И он сам потянулся к губам Юсупова. Пожалуй, двухнедельное ожидание того стоило. - Конечно, ведь гувернантка должна быть очень… либеральной, чтобы привести свою воспитанницу к цыганам. Таких я еще не встречал. Тем более, со всей этой модой на чопорных английских nanny, – завел было Феликс свою обычную болтовню. Уж это в нем не менялось, в каком бы обличье он ни представал, и под сколькими слоями воздушных кружев ни прятался. Но великий князь снова поступил немного неожиданно – затянул на горле любовника жемчужную нить, чтобы привлечь к себе – вперед и повыше. Маленькое повешенье – настолько маленькое, что может быть приятным. - Конечно. Это не слишком щедрый аванс – наименьшее, что я могу подарить своему доблестному защитнику… Юсупов принял просьбу с благосклонностью и с высоты своего опыта, опустил ресницы, облизнулся – губы уже едва отдавали восточными сладостями. Подставился под поцелуй, стрельнул глазами похитрее – ну же, целуй, ничего не бойся и ни о чем не задумывайся, раз решился переступить порог. Сахарные губы, действительно сахарные, Дмитрий поочередно коснулся и верхней и нижней губы Юсупова, чувствуя, как сладость (конфеты? косметика?) просачивается на рот, на десны, на язык. Жемчужная нить затянулась туже, заставляя Феликса приподняться еще - великому князю было неудобно наклоняться с кресла. Совсем близко тихо шелестел шелк, вздымалось воздушное облачко кружев, но прикасаться к ним Дмитрий из странной стыдливости пока не хотел. Целоваться выходило на удивление нежно – Дмитрий вел себя так, будто прикасался своими сухими и даже слишком горячими губами к ледяной скульптуре, к лебединому пуху, к самому свету, сочащемуся сквозь портьеры хрустальным утром. Феликс не торопил события – просто прижмурился от прокатившегося по хребту удовольствия, приоткрывая губы навстречу. Было и тепло, и влажно, и сладко. Поцелуй великого князя был на вкус, как хорошее старое вино. - Я не растаю… - хихикнул Юсупов, поежившись от десятков невидимых иголочек, разом вонзившихся под кожу спины и поясницы и задышав чуть труднее из-за украшения, крепкой петлей обхватившего шею. Великий князь что-то смущенно буркнул и отстранился, отпуская многострадальное ожерелье, но продолжая внимательно рассматривать наряд Юсупова. - Я стараюсь привыкнуть обходиться с тобой как дамой. Надо же хоть как-то прорепетировать сегодняшний выход в свет. Правда я надеюсь, что мне не придется носить тебя на руках через лужи. Для этого ты все же крупноват. Юсупов взметнул точеные брови в промелькнувшей с тенями удивленной гримасе, и звонко, заливисто расхохотался. - Ай-ай, милый мой джентльмен, куда же это годится… Ну разве женщинам говорят такие вещи? Я мог бы дать тебе пощечину за такую бестактность. Будто для того, чтобы выполнить свою шутливую угрозу, Феликс приподнялся на ноги и склонился над Дмитрием, упершись обеими руками в обитую бархатом спинку кресла. Продолжая посмеиваться, поцеловал снова, куда более решительно, оттягивая зубами нижнюю губу и не закрывая глаз. Охотно запрокинув назад голову, так, что больно и неудобно врезалась в затылок резная спинка кресла, Дмитрий невольно издал смешок. Улыбаться прикушенной губой было трудно, но и не хотелось отпихивать разыгравшегося Феликса. Руки заняли самое естественное в таком положении место - на талии "леди". Прогибая, скользя вдоль прощупывающегося сквозь тончайший батист позвоночника, притягивая к себе. Пышные кружевные панталончики тоже следовало хорошенько изучить, и ладонь вкрадчиво переместилась поближе к поясу. - Но, пожалуй, не буду… - милостиво решил князь, и устроился поустойчивее, упершись коленом, обтянутым чулком, в край кресельного сидения между чуть раздвинутых бедер Дмитрия. Тот взял друга за талию так, как умел, и как, должно быть (при мысли об этом сердце Феликса зашлось), обнимал своих женщин. Всех, что были… до. Замурлыкав, Юсупов широко лизнул любовника в губы и огладил гладкую резную кромку спинки кресла так, словно кресло было живым существом: - Ты ведь поможешь своей даме? Из галантности… затянуть корсет?.. Тебе ведь доводилось если не завязывать, то развязывать разные дамские штучки… Креслу досталось ласки больше, чем человеку. Это было досадно и неправильно. От утвердившегося в непосредственной близости колена веяло живым теплом. Великий князь не удержался и наконец погладил эту затянутую в черное ногу, пожалуй слишком крепкую и мускулистую, чтобы походить на женскую. Подвязка скрывалась где-то среди кружев панталон и нащупать их с первого раза не удалось. - Как, будет еще и корсет? - поразился Дмитрий. Он-то полагал, что нынешним кружевным великолепием все и ограничится. Мелькнула было пораженческая мысль не ехать ни к каким цыганам, но нет, раз договорились - надо поехать. - Ну, мне доводилось помогать в этом деле моей Марише... - опять засмущался он. - Вовсе ничего непристойного, боже упаси. Просто она любила втайне от прислуги иногда забираться ко мне в постель - поболтать перед сном. Упоминать что-то про прочих женщин он не стал. Юсупов искренне удивился, даже позабыв ласкать кончиком языка губы любовника, а ладонями – спинку кресла как можно ближе к его шее и плечам: - Ну конечно, будет. Ведь неприлично выходить в свет почти… обнаженной. Конечно, сейчас кое-кто из смелых дам ратует за отсутствие корсета, но я – приличная женщина, или хотя бы пытаюсь ею казаться… Неужели это тебя фраппирует? На лице Дмитрия мелькнуло сомнение – чуть потемнел зеленый ободок радужки вокруг зрачков, пролегла морщинка меж бровей. Казалось, что ум и руки великого князя действуют совершенно порознь и совершенно не согласуются между собой в действиях. Феликс решил обнаглеть: пододвинулся вплотную, обдав зацелованный рот друга томным вздохом и уткнувшись коленом туда, куда следовало. Вдох оборвался на середине, сладко защекотало под ложечкой, и Дмитрий нервно облизнул губы, ерзая и сжимая колени, дабы удержать ногу в черном чулке на прежнем месте. - Ну что ж, корсет так корсет, - решил он. - И платье, а так же шляпку с вуалью, я полагаю? Но тогда прямо сейчас. Иначе твои цыгане рискуют сегодня остаться без гостей, - предупредил он, шутливо шлепая "леди" пониже спины. От шлепка Феликс невольно качнул бедрами вперед. Кружева скользили по штанине Дмитрия, а колено подалось еще дальше, уже не касаясь, а вжимаясь через силу дурашливого сопротивления со стороны жертвы. Жертва была столь желанна, что охоту нужно было начинать прямо сейчас – пожалуй, сначала обложить зверя, а потом убивать его долго и со вкусом, потому что одного скорого выстрела этой ночью было бы мало. - Почему это без гостей? Неужели не перетерпят? – почти накрыв ноги друга полами черного капота, князь снова нахально укусил его в губы. - Попросту не дождутся их, - с неискренним сожалением признался Дмитрий, ничуть не препятствуя более тесному контакту. Ответный поцелуй пришелся в основание шеи. Щеку щекотала ткань странного одеяния-халата. Вообще ткани на Феликсе было слишком много даже без корсета, а пояс панталон так хитро застегнут, что великому князю никак не удавалось нащупать крючки ли, тесемки или пуговки. С досады он крепко сжал ягодицы любовника прямо через ткань. - Дождутся… Ночь длинная, какой бы она ни была. – следующий укус был ответом на поцелуй в шею – как в карточной игре, каждая перевернутая рубашкой вниз карта вызывала азарт. Феликс ловил на себе чужие руки, скорее стыдливые, чем неумелые – ведь трудно было поверить в то, что Дмитрий понятия не имеет, что делать с дамским исподним. – Или я вне ресторанной мишуры уже успела наскучить тебе?.. Напрягая руки, соскользнувшие на плечи великого князя, Юсупов качнул коленом – конечно же, оно упиралось в неловкую твердость, пусть еще и не слишком четко читаемую под материей брюк. - А что, если у нас не хватит времени на поездку? - настаивал Дмитрий, теребя злополучные дамские панталоны. Зашил он их на себе, подобно средневековому поясу верности, что ли? Ладонь комкала складки ткани и все, что находилось под ней. Ласкать друга было приятнее и проще, чем принимать ласку самому. И Дмитрий чувствовал себя не совсем уверенно, когда (конечно же случайно, просто устраиваясь поудобнее), потерся о колено в черном чулке. - Хватит… Всего нам хватит. Ты знаешь, как я соскучился, пока мы не виделись? Не знаешь? А хотя бы догадываешься? Юсупов перешел от кокетства до бомбардировки вопросами, на которые было невозможно ответить. Полумрак проливался на кожу, разбавленный плавленым золотом, душно пахло сладостями и духами. От всего – от собственной кожи, от одежды, от гостя и даже от окна. Почувствовав ответное потирание о колено, Феликс заметно напряг ногу и провел ладонями по груди Дмитрия вниз. Цепляя пуговицы, пытаясь отыскать биение сердца. Великий князь зарывался красивыми длинными пальцами в оборки, ворошил их, как снег, дергал, пытался то ли развязать ленты подвязок, то ли попросту подкатить панталоны повыше по бедрам. - Что ты делаешь? – с интересом спросил Феликс, глядя вниз. - Мне кажется, они мешают, - покраснел императорский кузен. - Впрочем, не только они. Сидеть в кресле становилось невыносимо - жарко и тесно. Одним быстрым движением Дмитрий поднялся на ноги, отталкивая назад жалобно скрипнувшее кресло, одновременно почти на весу удерживая Феликса. Найти точку равновесия удалось с трудом, но после этого дело пошло быстрее. Где-то за шелковым китайским экраном он ранее уже видел край кушетки. Пространство свернулось в узел, а затем стало распутываться – так же, как многострадальные подвязки под пальцами выказавшего истовое нетерпение великого князя. Феликс заметно, не скрывая своего восторга, задохнулся под гнетом резкого перехода от покладистости к решительности, случившегося в поведении любовника. Отступил на шаг, чуть не потеряв равновесие, вцепился в плечи Дмитрия и тут же гибко обвил его шею руками в жесте, древнем, как само мироздание. - А что еще мешает? – шепот сделался хриплым и совсем-совсем пьяным, приходясь то на щеку великого князя, то на его губы. – Нет-нет-нет… Не снимай всего… Не снимай же. Достаточно одной детали, слышишь? - Предлагаешь мне выбрать, что снять, а что оставить? - неровное дыхание на лице, на губах все еще отдавало сахарной сладостью. - Нет, милый, так не пойдет. Но так и быть, эту милую воздушную сорочку я тебе сохраню. То и дело подталкивая бедром, заставляя пятиться к кушетке, Дмитрий на ходу развязывал кокетливый бантик на капоте, он оказался не в пример проще треклятых застежек. Соскользнувший на пол черный шелк был тут же смят каблуками. А вот и узкая кушетка - рядом и не ляжешь. Но в тесноте да не в обиде. Как в вальсе крутанув Феликса вокруг себя, Дмитрий уселся снова, удерживая любовника и заставляя сесть к себе на колени. Феликс повел обнаженными плечами – конечно, в плечах он был широковат даже для крупной дамы с широкой костью. Гладкая кожа в прихотливом освещении мерцала и казалась чуть смуглее, чем была на самом деле – и из-за белизны исподнего, и из-за того, что свет лился янтарным потоком. Сложная конструкция из рюшей, лент, бантов, подвязок и крючочков поддавалась напору оголодавшего мужчины – и князь не препятствовал, блуждая взглядом по лицу своего любовника. Не хотелось даже перебивать это священнодействие излишне бурными ласками – ведь это успеется, а миг, когда пальцы друга, сбиваясь с одежды, чувствуют первые искры, пробегающие по оголенной коже – бесценно. Не доводя дело до того, чтобы потребовалось высказывать пожелания вслух, Феликс перекинул ногу через колени Дмитрия и оседлал его, не позволив сдернуть панталоны. - Или ты хотел потанцевать со мной? – очередной укус, очередное объятие – неужели ради такого блаженства нельзя пожертвовать парой романсов, пропетых глубоким грудным голосом? - Можно и потанцевать, - улыбнулся Дмитрий. Губы уже болели от покусов, завтра придется выслушивать ироничные поздравления от ничего не подозревающих сослуживцев. - Но не сейчас, нет, нет. Слои ткани постепенно поддавались, открывая все больше живого тела. В неприкосновенности оставались только чулки и панталоны. - Не нужны мне никакие цыгане, - шептал Дмитрий, проводя пальцами по остро проступающему хребту князя. - У тебя приворотных чар больше, чем у любой Зары или Розы. Почему иначе я здесь, почему я делаю это? Князь прогибался под ласками, прижимаясь бедрами к бедрам, летящей тонкостью кружев – к некоторой грубости плетения. Жмурился, смешно морща переносицу, когда какое-то прикосновение отдавалось в теле эхом чувственной щекотки. Случилось так, что Феликс с рождения был довольно щекотлив и обладал чувствительной кожей – в детстве это было чревато играми, а в более зрелые годы – рядом волнительных открытий, добавивших перчинку в процесс познания им плотских удовольствий. И теперь, словно со стороны слыша свое прерывистое дыхание в переплет с дыханием Дмитрия, шорох одежды, звуки поцелуев, Юсупов едва сдерживался, чтобы не завертеться волчком. Обнимал любовника за голову, целовал в лоб и в веки, дышал на ухо и пытался сорвать еще один, и еще один, и еще один поцелуй в губы. - Потому что ты любишь меня… И привороты тут ни к чему. Тут нет подвоха – только твой выбор. Дмитрий тоже понимал, что выбор он сделал сам, сделал уже давно, только запамятовал когда именно. Когда в серых глазах Юсупова отражалось небо лицейского парка во время их весенних прогулок, или в дымном и шумном сумраке веселых ресторанов. До добра оно никого не доводит, и их не доведет. Но разве они делают что-то дурное, причиняют кому-то зло? Отзвук будущей горечи заставлял яростнее ловить и отдавать поцелуи, крепче стискивать плечи. - И знаешь, не жалею об этом. - Возьми меня сидя. – вдруг попросил Феликс, сильно поерзав на бедрах великого князя и стиснув его бока коленями. Глаза его, устремленные на Дмитрия, казались черными из-за безумно расширившихся зрачков, которые смотрелись теперь парой маленьких темных зеркал, где можно было увидеть отражение огоньков лампы и других глаз. – Так, как есть. Тебе должно понравиться так. Так – мы еще не пробовали. Но ведь у нас впереди не только эта ночь, и не только ночи – потому я позволю тебе попробовать все, что ты захочешь. Все-все. От такого предложения по хребту великого князя побежали мурашки, сверху вниз, толкая горячую волну прилива к бедрам. Он молча кивнул, расстегивая ремень. Странная белая ночь, странное, но желанное существо на коленях, не вполне мужчина, но и не женщина. Погладив напряженную, затянутую в чулок ногу, столь жадно трущуюся о его брюки, он наконец нащупал пресловутые пуговки на воздушных панталонах. Наткнувшись на искрящее молчание, Юсупов и сам замолчал – он прекрасно отдавал себе отчет в том, что болтлив и склонен к легкомысленному поведению в подобных оказиях. Но порой бывало так, что один жест, один взгляд или даже полувзгляд был способен решить больше и поразить сильнее, чем бесконечный водопад слов. И вот, от короткого, тычком, кивка великого князя Феликс едва не застонал вслух. Пришлось приподняться – щелкнул ремень, и князь таки выдохнул со стоном, жадно глядя, как Дмитрий таки отыскивает способ справиться с хитроумным бельем: - Я знал, что тебе понравится мое предложение… - Ммммм, - в отличие от Феликса, Дмитрий не был столь силен в плетении кружева светской беседы в любой ситуации. С Юсупова же станется пуститься в отвлеченную болтовню даже в миг смертельной опасности. Напротив, сейчас великого князя занимали более приземленные проблемы, о которых Феликс в порывах страсти мог и не подумать вовсе. Пришлось ненадолго приподнять и отстранить "леди", но лишь затем, чтобы сдернуть на пол надоевшее белье, оставив на нем лишь сорочку и чулки, которые отнюдь не мешали, но напротив не позволяли забыть об игре в свидание. Сам Дмитрий раздеваться не стал, только распустил пару пуговиц у горла. Складки его одежды и феликсовой сорочки полностью скрывали небольшой, чувствительный участок соприкосновения горячих обнаженных тел. Окажись в комнате сторонний наблюдатель, он бы счел, что возня на краю кушетки хоть и неприлична по своей сути, но не выходит за рамки невинных объятий. Князь деликатно повел бедрами, помогая любовнику приспустить пышные, украшенные вышивкой и кружевом панталоны, а после – и вовсе сдернуть их ниже колен. Переступил упавшее на пол облачко белья, повременил немного, прежде чем усесться на прежнее место – только для того, чтобы запечатлеть чуть влажный поцелуй на участке кожи друга, оголенном первой парой расстегнутых у горла пуговиц. После недолгих, но бурных объятий, превративших легкую томную духоту будуара в почти мучительную жару и заставивших кожу заскользить испариной, Феликс шепнул, слепо ткнувшись губами в шею Дмитрия: - Погоди немного… Сейчас все будет… Ну же, отпусти ненадолго… Или думаешь, я растворюсь в воздухе? - Куда ты? - недовольно буркнул Дмитрий, но послушно разжал объятия. На ключице приятно холодил кожу влажный след от поцелуя, но искусанные губы горели, горела вся голова от пульсирующей в висках крови. - Сейчас, сейчас… - пообещал князь, многообещающе оборачиваясь на сидящего с осоловевшим видом любимца Семьи. Тот смотрел. Смотрел с жаждой перешедшего пустыню, и у Феликса все внутри замирало от одной мысли о том, сколь многими открытиями чревато для него это знакомство. Поначалу он думал, что все то, что рано или поздно должно было произойти между ними – в дымах ли опиума, в янтарном свете ли тесной спаленки, - будет росчерком падающей с неба звезды. Один-единственный раз, но какой… Слепящий глаза своей яркостью, стремительный, шипяще-хлесткий. Юсупов не ошибся – он редко ошибался в прогнозах подобного рода. В тот день, когда Дмитрий случайно растерял свою стыдливость и распластал его под собой, он боялся даже, что его сердца не хватит, чтобы выдержать такой накал. И… Феликс понял, что хочет еще. Переставляя кокетливого вида склянки по полированной поверхности трюмо, наконец, он нашел ту, что была ему нужна, и повернулся к Дмитрию, колыхнув ею со столь лучезарной улыбкой, что тот сам должен был все понять. - Да, конечно... - Тяжелый хрустальный флакон лег в руку, от не туго притертой пробки исходил суховато-пряный запах лаванды и чего-то еще незнакомого. Подобные прозаичные приготовления несколько смущали великого князя, от них веяло чем-то искусственным, попыткой обмануть природу. Ведь Господь в великой мудрости своей только женщину создал так, что ничего лишнего не требуется. Не есть ли эта склянка вызовом небу, переиначиванием заверенного веками хода вещей? Но одного взгляда на Феликса, такого взволнованного, такого прекрасного и необычного было довольно, чтобы сомнения рассеялись вновь. Потому что он желал именно его, а не женщину. Притянув Юсупова обратно и вновь усадив себе на колени, он, отвлекая и отвлекаясь сам, вновь накрыл его губы поцелуем, стараясь одной рукой развинтить флакон. Запах лаванды стал сильнее. Проницательный темно-серый взгляд Юсупова снова зацепил тоненькую струнку сомнения, зазвеневшую отзвуком в душе великого князя. И снова – сомневалась его душа, сомневались его глаза, но только не руки. Тело-то знало наверняка. Феликс отвечал на поцелуи с усмешками, но Дмитрий умел смазать их своим пылом и настойчивостью. Усаживаясь так, чтобы можно было упираться коленями в край кушетки, князь тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, не зачесанные на лощеный английский манер, и потому пребывающие в живописном беспорядке. Вкрадчиво распустил еще две пуговицы, обнажая горло любовника и его ключицы, прижался губами к бьющейся между ними жилке – биение было столь скорым, что касаться его было почти щекотно. В осторожно, но жадно ластящемся князе было даже что-то трогательное. Дмитрий вздохнул и вслепую потряс флакончик. Но тут же выругался сквозь зубы - он отчего-то думал, что жидкость будет густой и вязкой, и каждую каплю придется вытрясать с усилием. Но нет, стоило только наклонить склянку, и пальцы, ладонь, запястье и, кажется, даже манжет, оказались перемазаны в пахучем, чуть липком масле. Брезгливо стряхнул лишнее прямо на пол и подавив школярское желание немедленно обтереть ладонь о сорочку Феликса, он так и замер, с неловко отведенной в сторону рукой. - Кажется я перестарался, - пожаловался он, чистой ладонью погладив Феликса по спине. - К черту… - мелодично рассмеялся князь, раздвигая ноги и отводя бедра чуть назад в недвусмысленном приглашении. Даже поглядел, сузив глаза – сначала на Дмитрия, отводящего испачканную маслом руку в сторону, а затем себе за спину, еще сильнее выгибая хребет. – Все к черту, милый… Ты можешь перестараться. Это будет хорошо… Продолжая говорить, нашептывать, шипеть бессмысленные глупости или же слова, имеющие столь глубинную подоплеку, что она становилась непонятной сразу же после того, как тихий голос снова и снова звучал в четырех стенах, Феликс взял дело в свои руки. Перехватив запястье великого князя, решительно завел себе на поясницу, а сам, с чертенятами в смолянисто-черных зрачках, запустил руку под пояс брюк любовника, сразу же обхватывая ладонью заметно окрепшую плоть и высвобождая ее из-под одежды. Последнее произвело убеждающий эффект больший, нежели все предшествующие увещевания. Довольно зажмурившись, Дмитрий беспокойно заерзал на месте и провел скользкой ладонью по бедру Феликса, от подвязки на чулке вверх. То ли от масла рука обрела особую чувствительность, то ли кожа в этих местах была столь нежна, но так и хотелось то ли едва дотрагиваться невесомыми, почтительными касаниями, то ли напротив - крепко, до синяков сжимать и мять, чтобы почувствовать как напрягаются мускулы, как отзывается свое и чужое тело. Великий князь выбрал нечто среднее, с нажимом, заставляя прогибаться вперед, оглаживая и без того требовательно подставленное для ласки тело. Улучив момент, когда любовник чуть приподнимется, он легко скользнул всей ладонью между его ног, пока еще лишь ощупывая и не делая попыток предпринять что-либо еще. Феликс явно изнывал, но пока что не желал торопить события – чтобы не спугнуть, ведь пламя только разгоралось, и необходимо было убедиться, что оно правильно разведено. Дмитрий приноравливался, присматривался, пробовал на вкус каждое касание, то обрывая соприкосновение кожи с кожей, то продлевая его до невозможности, до того, что князь успел обкусать все губы, пока ладонь любовника не оказалась у него между ног. Юсупов знал, что сейчас он сам диво как хорош – с горящими щеками и ушами, с чуть потекшей от испарины сурьмой, которой были подведены глаза, с мелкой дрожью в пальцах, сжимающих и потирающих гладкий и чуть пульсирующий член, который хотелось поскорее ощутить далеко не в кулаке. Знал, и пользовался этим. - Интересно… ты будешь осторожен, или… отдашь предпочтение моей компроментации?.. - Посмотрим, все зависит от тебя, - Дмитрий из-под полуприкрытых тяжелых век рассматривал лицо друга, сам невольно чуть заметно подаваясь навстречу каждому движению руки Феликса. Взаимная легкая ласка тоже была по-своему очень хороша, в своей неторопливости и тщательно дозированной небрежности, одновременно многообещающей и способной прерваться в любой момент. - М-м-м… - блеск в глазах князя стал матовым, приглушенным – ведь любовь, в особенности та, которая была способна сыграть на нервах целую пьесу, была для него как наркотик, сильнейшим пристрастием, которому не было видно конца. – Я даже не знаю, чем могу провиниться перед моим джентльменом, чтобы он вздумал доставить мне неудобства… Ведь в корсете ходить и без того нелегко. Движения умелой руки стали еще более ловкими и точными, но не слишком – чтобы дело не закончилось, едва начавшись. Подпихнувшись бедрами в бедра на грани требовательности, Феликс повел бровью: - Ну же… Прошу тебя, мне очень хочется. Дмитрий порозовел ушами, но мотнул головой. - Куда нам спешить? - Спешить, конечно было куда. Не смотря на недавно озвученные сомнения, попасть к цыганам великому князю все же хотелось. Интересно, вызовет ли подозрения его дама? Ему хотелось видеть обращенные на них взгляды. Слушать то сладкое, то подчеркнуто резкое пение, пить шампанское, впитывать ту особую атмосферу слегка непристойного времяпровождения. Все стало бы хорошим завершающим аккордом. После того, что случится вскоре в этой комнате. Поведение Феликса вдруг сделало стремительный поворот, захлестнувшись на горле, как бесконечно длинная нить жемчуга, что мерцала капельками ртути на чуть смугловатой коже. Юсупов закусил нижнюю губу так, что она побелела, и черты его лица заострились почти стервозно – с косыми тенями по скулам, с отчетливым дрожанием ресниц. В ладони сделалось влажно – твердость под скользкой гладкостью. Пальцы задвигались, будто князь решил сыграть на каком-нибудь музыкальном инструменте – потирая, вжимаясь, разжимаясь, пощипывая. Дополняя свои действия ритмичными покачиваниями на коленях друга, Феликс снова зашептал, вгоняя слова клиньями между своим собственным нетерпением и нетерпением великого князя: - Разве тебе не хочется сделать это со мной сейчас же? Хочешь помучить меня?.. Я долго не выдержу… Нетерпение было лестно и заразительно, но что-то подсказывало великому князю, что стоит так сразу удовлетворять эту просьбу. Слишком много нетерпения - это странно, ведь Феликс походил как раз на любителя сложных, японских (как выражался дядя Сандро, в юности год проживший с настоящей гейшей) ритуалов. Долго он не продержится, ведь та часть просьб, о которой говорили лишь руки и прижимающееся к нему тело, были так настойчивы. Но все равно надо выждать. - А я хочу смотреть на тебя таким, какой ты сейчас. Мне нравится, когда ты там кривишь губы и ломаешь брови. - Дмитрий откинулся назад, опершись на руку. Чертенок. Жадный до удовольствий похотливый чертенок, пусть еще немного подождет.... и хорошо попросит. Духота пропиталась запахом масла, который сочился в лучиках света, плелся в полумраке, приставал к коже и одежде, пронизывая насквозь. Продолжая со сноровкой и несомненным знанием дела разжигать любовника с помощью ладони, князь вздохнул с такой невыразимой мукой вперемежку с густым и сладким, как мед, удовольствием, что ресницы у него чуть слиплись от выступившей влаги. От этого взгляд стал уж совсем сумасшедшим – как у опытного кокаиниста, который не может прожить и часа, не припудрив кончик носа. Наклонив голову набок с шелестящим стоном, Феликс прильнул губами к шее великого князя, принялся прихватывать зубами кожу, тут же алчно зацеловывая неглубокие вмятинки от клыков, одновременно сжав кулак и прекратив любые оглаживания. В стиснутой руке бился пульс гудящей буйной крови. Потирая заманчиво твердую плоть большим пальцем, князь любовно размазывал проступающие все гуще капли теплой влаги и выжидал, замирая. Хитрец Феликс продолжал гнуть свою линию, такой желанный и требовательный. Дмитрий уже с трудом сдерживал потребность приподнять его, шире развести лоснящиеся от масла бедра... Но вместо этого под видом ласки отнял от себя руки Феликса. Поцеловал обе ладони - липкие влажные... Чтобы тут же завести обе руки Юсупова ему за спину и удерживать в таком положении. - Нет, не надо меня пока... трогать. - Дышать сразу стало свободнее, хотя теперь приходилось сильнее двигать бедрами, чтобы зажатой между телами плоти все же доставалось немного тесных прикосновений. - Ох… - задохнулся Феликс от восторга, и его губы, так скоро припухшие, стали казаться подкрашенными помадой – так, как делали это продажные женщины, чтобы сделать свои достоинства кричащими. Покориться было нелегко, но князь тут же попробовал подхватить заданный ритм только с помощью бедер, повел ими по кругу, размазывая остро пахнущее масло по брюкам Дмитрия, толкнулся вперед, подался назад для нового толчка… Вызывающая особое вожделение часть тела любовника была так близко, что вжималась в собственную, но невозможность получить от нее все и сразу приводила в полубредовое отчаянье. Юсупов силился развернуть плечи так, чтобы изловчиться дать и взять побольше, и то и дело шумно сглатывал, отчего становился более явным бугорок кадыка на длинной шее. Идея оказалось настолько удачной, что Дмитрий чуть сам все не испортил от прилива одного только морального удовольствия. Но все время сжимать запястья Феликса было не слишком удобно, и тут очень кстати пришлась полураспустившаяся от их возни подвязка на чулке "леди". Обшитая какой-то бахромой кокетливо-розовая ленточка не вызывала особого доверия. Но за неимением лучшего, именно её великий князь ощупью обмотал вокруг запястий Феликса и кое как завязал, сопроводив эту процедуру поцелуем самого искреннего извинения и покаяния. Освободив таким образом собственные руки, он теперь мог безнаказанно гладить извивающегося князя по спине, иногда даже соскальзывая рукой к пояснице и ниже, в горячую впадину влажных от пота и масла бедер. Громкий стон сорвался с губ, когда Юсупов осознал свои руки стянутыми за спиною. Конечно, для этого послужил змеино-мягкий атлас, а не что-нибудь погрубее, но само осознание хрупкости оков порождало желание сдерживать себя от освобождения как можно дольше. Ответный поцелуй из легкого касания губ к губам перерос в страстное на грани исступления обласкивание чужого рта языком. Хаос из рук, кружев, обнаженной и затянутой в одежду кожи, похоти в глубине зрачков и растрепанных волос завертелся в стократ более стремительном ритме. Когда пальцы великого князя оказались там, где они были столь желанны, Феликс понял, что тело его стало действовать само по себе - и едва не запрыгал на бедрах Дмитрия, одновременно почувствовал во рту соленый привкус крови. Полузадохнувшись от поцелуя, влажного, яростного, хаотичного, великий князь крепко прижал к себе Феликса, но тут же отпустил, чтобы вновь, уже обеими руками, оглаживать, сжимать и теребить его сзади между бедер, то чуть надавливая в одну точку все еще скользкими пальцами, то вновь убирая руки. В комнате стало невыносимо жарко, дыхание сбивалось, но великий князь упорно тянул время. Запыхавшийся, распаленный донельзя, Феликс мог бы шалости ради поразмыслить – вот ведь как оно бывает с теми, кто на первый взгляд походит на любителя исключительно пышных дамских форм, встречающихся в будуарах актрис и балерин, а также в дорогих, похожих на огромные конфетницы, борделях. Но было не до того. То замирая, то снова возобновляя попытки задержать сводящие с ума ласки на себе, там, где это требовалось под угрозой немедленной смерти, Юсупов целовал друга так, что пребольно ударялся зубами о зубы и, кажется, даже рассек себе верхнюю губу. Ленточка, оплетающая запястья, была препятствием посильнее самых тяжелых цепей. Феликс осклабился, мазнув сукровицей по щеке великого князя: - А со своими… женщинами… ты так же себя ведешь? - Они, как правило, не мариновали меня по две недели ожиданием, а после не представали в образе, скажем, - Дмитрий задумался, подбирая метафору чтобы описать дорогую блядь мужеского пола, - милого пажа, которых иногда играет великолепная мадам Бернар. Но слова все равно начинали путаться, болела ушибленная челюсть, и пальцы наконец беспрепятственно проникли куда следовало, продолжая поглаживать, но теперь уже изнутри. - Как, ни одна из них? – с деланным удивлением Юсупов шевельнул бровями, и тут же, запрокинув голову и демонстрируя издевательское мерцание жемчуга на шее, тихонько, отчаянно вскрикнул. Ноги его разошлись пошире следовательно молчаливому велению естества. Или противоестественности? - Ты имеешь дело со столь… скучными особами… - только выровнявшись, речь снова сбилась – пальцы великого князя творили какие-то немыслимые вещи, не проникая, однако, так глубоко, как хотелось бы. Тяжело дыша от волнения, великий князь, продолжал свои исследования. - Это были достойные, скромные особы. И очень дорогие, - не согласился он, но про себя подумал, что, вероятно, с теми что подешевле, возможно, и правда могло быть интереснее, будь они хоть в половину, хоть в четверть такими же, как изнывающий и несущий чушь Феликс. Придерживая его за поясницу, он протиснулся глубже. Масло хоть и пахло лавандой слишком сильно, но поистине творило чудеса. Что снаружи что изнутри вздрагивающий Юсупов был как шелковый, горячий и приятный на ощупь. - А потом ты, видно, перешел на… дам иного толка… - князь лепетал, уже едва ворочая языком, и извивался гораздо ритмичней, просто таки истекая скользким маслом, сводя за спиною локти и постоянно норовя прервать речь Дмитрия новым поцелуем, чтобы потом снова взбудоражить его разговором, и дерзить. И подкалывать, и снова садиться на гладящие изнутри пальцы ценой неимоверного напряжения во всем теле. Скользить на них сверху вниз, насколько позволяло положение, и все так же хищно скалить ровные белые зубы: - Которые позволяют… делать с собой такое. - Я попрошу не вдаваться в разного рода предположения, - невольно ухмыльнулся Дмитрий, польщенный уже одними только предположениями о собственной многоопытности. И Феликсу было совершенно незачем знать, что еще не так давно главным источником соответствующих сведения выступала для него Мария. Её собственный супружеский опыт был не велик и довольно однообразен, но с нею можно было безбоязненно обсуждать подобные вещи, как в детстве лежа под одним одеялом и шепотом переговариваясь. Удерживать Феликса навесу становилось все труднее. Дав ему возможность еще несколько раз приподняться и опуститься, великий князь аккуратно убрал пальцы. Наконец-то можно было вознаградить за долгое ожидание и себя самого. Пришлось с кряхтением, увлекая за собой одуревшего Юсупова, отползти в другой угол кушетки, туда, где можно было опереться спиной о многочисленные пуфики и подушки. - Ты не желаешь, чтобы я знал о тебе достаточно много? Ведь дамы часто клюют на загадочный флер… Ну хорошо, я клянусь, что не буду задавать тебе вопросов, которые не относятся к тому, как мы станем развлекаться. Феликс уже и сам не следил за тем, что несет. Зато отлично понимал, что попытаться встать на колени, будучи одетым в одни чулки и женскую нижнюю сорочку, подползти к прилегшему любовнику и забраться на него так, как забираются в седло - это производило впечатление. Один чулок сполз – князь не стал его подтягивать. Руки Дмитрия удерживали и направляли. Сковав любовнику руки, он должен был все сделать сам. Великий князь полулежал, а Юсупов смотрел на его лицо, а потом – заметно ниже, едва не облизываясь на зрелище, открывающееся взгляду. Все перемещения заняли не более, чем половину минуты. - Ты, болтливая сорока, - ласково засмеялся великий князь, гладя растрепанного друга по волосам, по шее, по напряженно отведенному назад плечу. Расхристанный, едва одетый князь со связанными за спиной руками представлял собой зрелище исключительно пикантное, в духе тех французских открыток, что предлагают одиноким постояльцам дорогих отелей. Проследив за взглядом Феликса, он снова немного засмущался. Скажи ему кто-нибудь несколько месяцев назад, что общество мужчины будет вызывать в нем такой однозначный интерес, он бы не задумываясь, вызвал бы шутника на дуэль. Страсть, неудовлетворенная, и потому – яркая, как пороховой взрыв, сменилась обоюдным весельем. Юсупов знал, что умение помалкивать, даже когда это нужно, не относится к его достоинствам и добродетелям. Друзья в Англии помнили его неуемную искрящую болтливость, двор помнил игривые истории, рассказывая которые, князь был неутомим. Да вот только теперь Феликс был бы не против, если бы этот серьезный, чуть хмурый юноша с чертовской зеленцой в глазах закрыл ему рот. Улыбкой подтвердив слова Дмитрия – а ведь он был прав, чертовски прав, - Феликс отвечал уже куда-то в его шею, сильно склонив голову: - Верно… Но ты всегда можешь с этим бороться… Не было пропущено и пары ударов сердца на двоих, как князь согнул спину, пытаясь отодвинуться и дотянуться вниз для вполне определенного действия. Восхищенно вздохнув, великий князь поерзал на месте, устраиваясь поудобнее. В качестве ответного комплимента Феликс мог бы получить свободу - не было смысла более удерживать его от чрезмерного распускания рук, скорее напротив. Но пока Дмитрий решил еще немного повременить - достанет ли у Феликса распущенности, это прекрасной и волнительной распущенности, с которой он так искусно ткет свои сети. - Давай, да, - шепнул Дмитрий, беспорядочно перебирая пальцами коротко остриженные русые волосы на затылке князя. Быстро и хлестко глянув вверх, Юсупов отодвинулся пониже и тут же изогнулся так, что в спине начало тянуть. Он никогда не был слишком ловок – иначе ему удавалось бы такое таинство, как танцы, но ведь речь шла и не о танцах. Напротив, дело приобретало все более будоражащий оборот – чтобы добраться до своей цели, пришлось зубами оттянуть пояс брюк, и даже помогать себе носом, горячо дыша. После еще одного взгляда, более мягкого, но с куда меньшей долей осознанности, Феликс опустил голову под давлением легшей на затылок ладони. Очертил член любовника по всей длине языком – сперва едва прикасаясь, а затем – шире и с нажимом. Прежде, чем заняться им с большим старанием, оглядел с неприкрытым вожделением. Стараясь дышать глубоко и размеренно, Дмитрий расслабленно облокотился на подушки, мучительно и счастливо замирая от каждого влажного прикосновения. Умница Феликс все делал так ловко, аккуратно и со знанием дела, что можно было предполагать за его плечами изрядный практический опыт. Дмитрий лег, позволяя делать с собою все, что заблагорассудится и на что хватит фантазийных полетов, столь присущих Юсупову во всем, за что бы он ни брался. Дыхание великого князя отдавалось теперь в случайные прикосновения, время от времени сотрясающие тело Феликса. Дыхание было глубоким, растягивалось и сжималось, как вибрирующий золотой мрак вокруг, и изжелта – синее небо белой ночи в зазоре между портьерами. Нежно, медленно и с удовольствием князь прихватил губами льнущую к животу плоть друга, и, отыскав, наконец, наиболее удобное для такого занятия положение, качнул головой, пропуская сразу до самого горла. Дмитрий запрокинул голову на подушки, жмурясь и то улыбаясь каким-то своим мыслям, то почти болезненно кривя рот. Если бы не неровно дергающийся затылок друга под ладонью, если бы не горячая тяжесть тела поверх ног, все это походило бы на стыдный сон. Феликс навострил уши, стараясь отслеживать каждый вдох-выдох Дмитрия, каждое движение его тела – сознательное или больше похожее на сдержанную конвульсию. Ему хотелось понять, что же предпочитает великий князь, и тут же взять на вооружение новое знание. Пробы ради, умиротворенно прикрывая глаза и воскрешая все имеющиеся навыки, он ускорился, сокращая каждое движение до времени, которое нужно для того, чтобы стиснутые губы прошлись по всей длине. Время разбилось, как плафон янтарной лампы, и повисло между чем-то и ничем. Отныне ночь не могла закончиться, пока на кушетке длилось небезгрешное действо. Князь чуть поводил головой, ни на миг не выпуская пышущую жаром твердость изо рта, и даже не пытался унять несколько неприличные звуки, без которых было бы трудно уважить любовника столь самоотверженно. В какой-то момент Дмитрий инстинктивно толкнул бедрами навстречу, но тут же смущенно замер. Не столько из боязни что Феликс подавится или сделает иное неверное движение, сколько из уважения к последним остаткам скромности. Не пристало великому князю так открыто демонстрировать удовольствие. Никто никогда не узнает об этой постыдной сцене, но он-то её не забудет. От своего приятеля князя Гавриила Константиновича Дмитрий знал, что дядя Костя ведет секретный дневник, где якобы описывает самые тайные, самые интимные впечатления своих свиданий. Пишет про банщиков, про лакеев. Но он-то никогда не посмеет доверить бумаге подобное. От неожиданного толчка, упруго упершегося в заднюю стенку горла, Юсупов подался немного назад, все же не разжимая влажных губ, но даже заперхал. Проморгавшись от выступивших на глазах слез, он позволил себе сделать полноценный вдох, чтобы напоить себя воздухом допьяна. И, когда ресницы немного подсохли, продолжил с еще большим рвением, жадно и с подчеркнутым наслаждением насаживаясь толчок за толчком. А потом, с запозданием догадавшись, на что мог намекать великий князь, замер и ощутимо расслабил горло, приглашающе посматривая вверх – ну же, сделай это сам так, как хочется тебе. Тяжело дыша и сжимая свободной рукой край кушетки, он уже не улыбался. Слишком велико было напряжение, слишком сильно требовало она дать ему хоть какой-то выход. Когда Феликс замер, первой мыслью великого князя было отчаянное: "Нет, ну почему он остановился?" Требуя немедленно возобновить прерванное наслаждение, он нагнул его затылок чуть ниже и вновь шевельнул бедрами. Феликс промычал что-то одобрительное, пропуская короткую волну вибрации сквозь горло, сжимающееся раз за разом, как на глоток. Сопнул носом, сосредоточенно свел аккуратно очерченные брови, и, сжав коленями ноги великого князя, сложился чуть ли не пополам. Перед глазами темнело от собственного желания – в согнутой позе это ощущалось так остро, что Юсупову казалось – он идет босиком по рожну ножа. Рука, приятной тяжестью надавившая на растрепанный затылок, указывала, что и как делать – и князь покорно принимал, мелко покачивая головой и предоставляя Дмитрию возможность задавать тот ритм, который принес бы ему как можно больше удовольствия. Шумно вздыхая и кусая губы в безнадежной попытке сохранять строгое молчание, великий князь сделал еще несколько толчков. Перед глазами поплыло от возбуждения, и остановиться было почти невозможно. Но он со страдальческим стоном все же отодвинул голову Юсупова, стараясь не глядеть вниз, на влажный, полыхающий огнем орган. - Иди сюда, развяжу руки, - прохрипел он, стараясь унять разливающуюся по всему телу жаркую пульсацию. Князь успел забыться и докрасна натереть нос о пояс брюк, когда его отстранили. Он не сумел понять, почему, и пояснения, если они и были, пролетели мимо его сознания, в котором рокотала мчащая по кругу кровь, заливая все видимое розовой пеленой одури. - Иду… Но почему ты… - Юсупов еле совладал с языком, а от его нижней губы вниз потянулась тонкая ниточка слюны, прежде чем он успел выпрямить спину и прижаться грудью к груди Дмитрия, отлавливая его сердцебиение и выгибаясь так, чтобы упростить задачу по развязыванию рук в особо неконтролируемых условиях. Трясущимися руками распутать атласную ленточку оказалось не проще, чем морской узел. Задыхаясь, одновременно дергая проклятый узел и хаотично оглаживая спину друга, Дмитрий все же пояснил: - Это было бы слишком неприлично, довольно. Взмокшее, раскрасневшееся лицо Феликса было совсем близко. Подергивая руками и пытаясь помочь другу, выворачивая запястья из петли, Феликс игриво сдул со лба лезущие в глаза пряди потемневших от влаги волос. Запах дорогих духов перемешался с запахом пота, становилось еще жарче, еще сумрачнее, еще опаснее. Юсупов посмеивался, поводя плечами и снова пользуясь возможностью использовать рот по прямому назначению, то есть – болтать не умолкая: - Правда, милый? Надо же… А я думал, ты делаешь это со своими любовницами. Я бы возразил тебе, но не смею… Ведь сегодня все решаешь ты. Голос его, чуть надорванный чрезмерными, пожалуй, стараниями, то сливался с дыханием, то снова делался отчетливей. Секунды капали в темноту тяжелыми каплями. - Не хочу про это говорить, - предостерегающе зашипел великий князь, слега тряхнув Феликса за плечо. - Слышишь? Зажатая между телами плоть настоятельно требовала внимания, и Дмитрий незаметно, будто просто укладываясь поудобнее, ёрзал под навалившимся сверху другом, но пока ничего не предпринимал. Феликс был настолько расслаблен, а точнее – ослаблен и податлив, что выходка Дмитрия заставила его голову чуть мотнуться. Князь рассмеялся заразительно, искренне, и даже немного издевательски – всего чуть-чуть, чтобы это не выглядело обидно: - Почему-у? Неужели мы с тобою недостаточно близки и нам нужно сделаться еще ближе? Со смехом же он ощутил свободу запястий, слегка передавленных крепким стягиванием, со смехом запустил руки, куда следует, и потер немного, размазывая не успевшую остыть слюну по ладоням. А после, примащиваясь поудобнее и немного приподнимая бедра, направил первое движение с помощью руки и сел намеренно резко, так, чтобы подмешать толику боли к первому ощущению наполнения. И только тогда смех перешел в довольно громкий стон. Дмитрий, за всеми переживаниями последних минут успевший позабыть о соблазнительном первоначальном уговоре, задохнулся от волнения и стиснул и без того напряженные колени Феликса. Ради этого момента он и затеял все это, вместо того, чтобы отложить главное блюдо до завершения вечера у цыган. Вот тогда был бы удобный, проверенный несколькими поколениями офицеров повод уединиться где-нибудь позади ресторанных пристроек... На излете хмельной ночи даже опытные кокетки становятся сговорчивее, глядишь была бы покладистее и его "леди". Но все вышло совсем иначе, и Дмитрий об этом не жалел. Не дожидаясь, пока Юсупов переведет дух, он толкнулся вверх. Масла было достаточно, хватит с него. - Хорошо… - тихонько протянул князь, усаживаясь поплотнее, и тут же подымаясь, не дозволив себе даже перевести дух. – Хор-рошо-то как… Феликс уже и забыть успел о существовании на белом свете цыган с пестрыми гвоздиками юбок, с гитарами, поющими обнаженной душой, с голосами, что впиваются в чувства крючками и рвут их в клочья. Всему было свое время – и теперь настал час одного, только одного чувства, распирающего изнутри и проникающего насколько можно глубоко. Но недостаточно, пока что – недостаточно! Плавные движения, скольжение плоти о плоть без малейшего препятствия – все это было лишь первым блюдом, а впереди был десерт, а может – и не один. После цыган, после одного хмеля на двоих и мучительной по понятным причинам дороги. Дмитрию только и оставалось, что послушно распластаться на возмущенно заскрипевшей кушетке, лишь слегка подпирая Феликса сзади коленями. Его руки на бедрах любовника не столько удерживали или направляли, сколько ловили дрожь инерции, желая ощущать напряжение всех его мышц. Тело горело, полыхало лавой, разум затуманило от самого острого наслаждения. Князь опустил голову, упираясь ладонями в плечи Дмитрия Павловича и глубоко, нездешне глядя ему в глаза. В глазах был туман и ответное желание – и больше ни в чем не оказывалось нужды. Разве что в продолженьи движения, раскачивания комнаты, потолка над головой, кружения ламп и бликов. Феликс сделался необычно молчаливым – только беспрестанно кусал губы и ломал брови, раз за разом опускаясь, как на кол. Позабыв про игры, он просто наращивал темп, изредка роняя его из рук и начиная все сначала. Эхо ритмичных шлепков кожи о кожу, поскрипывания кушетки под коленями и одного дыхания на двоих заполонило все. Все чувства великого князя сосредоточились на происходящем, теперь он уже не стыдясь позволял себе глухие, полупридушенные возгласы поощрения и удовольствия. Запустив ладонь под все еще болтающуюся на Феликсе помятую сорочку, он сжал его ладонью. Не слишком сильно, чтобы не мешать великолепным резким движениям, но достаточно, чтобы ощущать быстрое скольжение сквозь сжатые пальцы. Феликс видел, слышал, чувствовал кожей, что все идет верно, и он снова на высоте. Что же еще было нужно для полного, запредельного, абсолютного счастья, близкого к экстазу? Одна только эта мысль вдохновляла на еще большие подвиги, и движения, сломавшись, вдруг прекратили сотрясать до самого сердца. Князь остановился на секунду, изо всех сил вжимаясь скользкими от масла ягодицами в бедра любовника и подталкиваясь все мельче и быстрее. Приоткрыв рот, старался отираться о ласкающую руку и тут же сжать прочное, мучительное горение внутри себя. Повел бровью, молчаливо спрашивая, по нраву ли такие игры Дмитрию. В ответ тот только неопределенно, мучительно скривил рот, не в силах вымолвить ни слова. Комната вокруг плясала буйным диким хороводом, рассыпаясь на искры и цветные пятна. Наслаждение стало настолько острым, мутилось в глазах, звенело в ушах, Дмитрий с отстраненным удивлением обнаружил, что едва ли не извивается на кушетке, страдая от неразрешимого выбора - прервать мучения несколькими резкими движениями и свалиться без сил, или же согласиться на предложенное продолжение. Не сдержавшись, Юсупов негромко, с придыханием, рассмеялся – великий князь Дмитрий Павлович, Его Императорское Высочество, беспомощно извивался под ним, цепляясь сведенными наслаждением пальцами за обивку кушетки, за бедра, прижатые к его, за ту малость одежды, что еще оставалась на теле Феликса… Было решено продолжать пытку, пока она не станет смертельной – князь продолжал стискивать в себе твердую плоть, из-за этого приподнимаясь и опускаясь с трудом и почти через боль. Его щеки горели, губы были закушены, руки дрожали. И смех, смех – он затихал, и тут же рассыпался в груди горстью серебряных монет. Дмитрий почти не слышал этой торжествующей насмешки, на это не оставалось сил. Острое, захлестывающее и завораживающее счастье, совершенно невыносимое, но прервать которое было бы равносильно смерти. Еще никогда прежде ему не приходилось испытывать ничего подобного - не только физически, но и в мыслях. Великий князь начал задыхаться и метаться по кушетке, не помня себя и закатывая глаза. У Феликса отбило смех, отбило голос – он стиснул зубы, едва сдерживая волны какого-то совершенно уж жертвенного, болезненного удовольствия, проходящие по хребту от каждого проникновения внутрь. Игры снова закончились – и вскоре князь резко, до синяков, вздергивался на теле любовника и падал обратно, жмурясь и морща переносицу. Какая разница, что будет трудно ходить? Какой толк с того, что ночной поход в ресторацию никто не отменял? Было только это – ощущение чужой плоти, проникающей в собственное тело с жестокой неизбежностью, и безумие в глазах напротив. Все происходило слишком быстро. Не помня себя, великий князь ошалело глядел на резко, ожесточенно дергающегося Юсупова. От чудовищной непристойности этой скачки перехватывало и без того давно сорванное дыхание. До крови кусая губы, он даже не пытался ответно подаваться навстречу, это свершено не требовалось. Заметив, что Дмитрий как-то обмяк на кушетке, каменея то ли от растерянности, то ли от удовольствия, то ли от обоих чувств разом (и еще десятка – ко всему), Юсупов немного притих. Ему не хотелось, чтобы все заканчивалось вот так – прямо сейчас и прямо здесь, потому что следом за восторгом, вобравшим в себя свет тысяч светил, приходило осознание того, что никакие это не солнца – просто лампы, и досадный откат к исходникам. Не лучше ли было дразнить момент собственной маленькой смерти, то приманивая его каждым изгибом лоснящегося тела, то зависая на краю пропасти на мысочках и отшатываясь назад. Усевшись на бедра любовника так плотно, как только позволяли собственные возможности, Феликс замер, переводя дух и едва сдерживая нетерпеливые подергивания мышц: - Очнись, милый… Я хочу, чтобы ты осознавал все. Слова Феликса прозвучали так внезапно, что резанули слух. Нехотя выныривая из глубин сосредоточения, великий князь недовольно скривил рот. Тело пульсировало от огромного напряжения в ожидании обещанного удовольствия, но вместо этого несносный Юсупов снова начал болтать! Застонав как от боли, Дмитрий сжал обеими ладонями колени князя. Вцепился в колени Феликса с такой силой, будто хотел поломать кости. Уж синяков-то он наставит, - не без удовольствия подумал Юсупов, и, упершись ладонями в грудь друга, снова задвигался, но до того текуче, мучительно и медленно, что успел проклясть самого себя за постоянное желание делать абсолютно все необычным образом. Отчего бы не довести дело до конца? Ведь именно финал – желание всех, кто начинает. Во всяком случае, князь знал, что у большинства людей это именно так. Но он сам получал едва ли не больше наслаждение от процесса, от первого восторга от соприкосновения тел, до последней секунды их остывания. Глаза Дмитрия стали немного осознанней, блеск их пока не подергивался пеленой. Склонившись над этими глазами так низко, что жемчужная нить скользнула по щеке великого князя, Феликс коротко проговорил: - Да, вот так. Мне нравится. Машинально повернув голову следом за раскачивающимися жемчужинами, великий князь мучительно напряг шею, ну тут же снова обмяк на подушках. Черт бы побрал Феликса. Но... Требовать, настаивать - было бы глупо, беспомощно и непристойно. Со слабым нервным смешком он потянулся за поцелуем: - Чудовище. - Дмитрию казалось что он сейчас сойдет с ума от густого, тягучего и сладкого как мед напряжения. Мысли ворочались медленно, так же тягуче перетекая одна в другую. Но самым трудным было добавить еще два слова, которые он отчаянно выдохнул уже в губы любовника. - Не спеши. Князь снова замер, и, напрягая руки и тем самым вдавливая друга в кушетку, приподнял бедра. Зависая в таком положении, недодавая себе ощущений, не позволяя себе сорваться, он опустился еще медленнее, чем прежде. - Чудовище? – повторяя такое ядовитое и такое волнующее слово эхом, Феликс снова дал Дмитрию ощутить тень тяжести распаленного тела, и сжался так, что несколько секунд мог бы показаться каменным. – Почему же? Говори… Юсупов сделался послушным, и не торопился, как было велено. Только ногти его слегка побелели от напряжения и упора, когда он переносил вес на руки. По лицу великого князя струился пот и перед глазами снова плыло от возбуждения, а ведь он всего лишь неподвижно лежал на кушетке. - Мучитель, чудовище, - невнятно шептал он, неотрывно глядя в лицо Юсупова. Еще большего труда строило не толкнуться следом за ускользающим телом. - Что же ты со мной сделал? Вопрос был риторическим, но от него Дмитрию хотелось то ли рыдать над своей погибшей грешной душой, то ли кричать от счастья и восторга. Ни одна памятная ему женщина никогда не додумалась бы до таких высот коварства, непристойности и изобретательности, как это делал Феликс. Феликс восхищенно наблюдал, как едва шевелятся пересохшие губы великого князя, ловил слова, склоняясь, выгибая спину и продолжая, продолжая, продолжая… Огладив лицо Дмитрия мелко подрагивающей рукой, почти уж лег на него, так, чтобы быть ближе, чем это допускается всеми человеческими и божьими законами. Чтобы протолкнуть в себя поглубже, чтоб задело саму душу. - Еще говори… - просил князь, счастливо округляя глаза и стараясь извернуться так, чтобы не сдаться раньше – ведь это показало бы его полное поражение. – Еще, слышишь?.. Говори все, что на душе есть… Слова перемежались бездумными, нечеловеческими звуками - полусмешками, полувсхлипами. - Душу бы отдал... Если она у меня еще осталась, после всего этого, - шептал Дмитрий, поддерживая Юсупова за бока и чувствую его дрожь и напряжение каждого мускула сквозь кожу и ребра. - Как я в глаза посмотрю Ники и тетке... Но к черту их всех. К черту. Любимый мой, мы оба будем прокляты всеми, но за такое не жалко. Слова, вдруг прорвавшие плотину стыдливости, хлынули по коже удушливым потоком, и Феликс, позабыв о своем желании отвечать и дразнить, заманивать в свои наскоро составленные, но, судя по всему, прочные сети, зашелся всхлипами. Задергался, как причудливая бабочка, нанизанная на иглу, сжал бока великого князя коленями, и, выгнувшись так, что, казалось – сейчас сломается в спине. Нижняя сорочка в нежной вышивке кое-где прилипла к коже из-за горячих брызг, прошедшихся по животу. Последним, о чем подумал Юсупов прежде, чем его оглушила бесконечная водная толща, уничтожившая свет и небо за окном, было то, что душ ему еще не дарили. Задыхаясь от восторга, Дмитрий напряг руки, удерживая Феликса и не давая ему завалиться назад. Вышедшее из-под контроля хозяина, беспомощно сотрясающееся тело в его руках - не это ли высшая радость близости, высшее доверие? Именно это, а даже не собственное удовольствие, которое не имело смысла более мучительно удерживать в узде. Придется размякшему Феликсу еще немного потерпеть, и тогда они смогут на несколько секунд перестать существовать оба. Дмитрий не стал как-то иначе укладывать обессиленного любовника, только крепче прижал к себе, удерживая на месте, и сам проделал то, что собирался, да не выполнил Феликс: он старался двигаться размерено - так хорошо обученному рысаку нельзя срываться на бег, даже если ревущая трибуна со зрителями так и понукает его поскорее прийти к финишу. Юсупов забылся – тьма перед блуждающим взором сначала не желала светлеть, а затем расходилась неохотно, пока не пришло понимание, что можно просто открыть глаза. Перевалившись покорно, с кукольной неловкостью, потому что остатки животной грешной грации были растеряны, он обнял Дмитрия за шею и позволил пользоваться собою для единственно верной и единственно важной цели. Толчки сделались немного болезненными – великий князь двигался мерно, но размашисто и решительно, не обращая внимания на легкие спазмы, все еще протряхивающие тело Феликса. Наконец, с губ стали срываться рваные крики, а объятие стало тверже – до хруста. Белый свет опять пропал – надолго ли, никому не было известно. Тяжело и сыто обмякший на кушетке великий князь все же нашел в себе силы благодарно прижать все еще вздрагивающее как от рыданий тело Феликса. Нежно обнимая, гладя по спине, облепленной насквозь промокшей от уже остывающего пота рубашке. Прислушиваясь, как оба сердца, свое и чужое, постепенно возвращаются к своему обычному размеренному перестуку. Сразу после взрывной, почти жестокой страсти Феликс получил свою порцию ласкового сочувствия, сладкого, как воздушное пирожное. Все еще вздрагивая и тяжело дыша ртом, князь продолжал обнимать любовника за шею, и приговаривать без мысли, следуя звериным инстинктам: - Пускай так будет и дальше… Пожалуйста, пожалуйста… Дамское белье, пропитанное маслом и потом, стыло и липло к коже. Теперь не было никаких солнц, а были лампы, и повивший плотной пеленой запах лаванды, сквозь который Юсупов силился различить запах человека, подарившего ему так много незабываемых мгновений. Дмитрий давил улыбку, но безуспешно - уголки рта все равно напрягались. - Да, не отдам никому. - Сейчас все было правильно. Затишье, несколько минут заслуженного покоя. После они снова начнут шутить, смеяться, заниматься каким-то делами, прощаться утром, едва здороваться днем под внимательными взглядами знакомых и родни, чтобы вновь соприкоснуться телами в прозрачных летних сумерках. Но сейчас можно просто лежать в обнимку и не думать ни о чем. Наскучив лежать пластом, Юсупов приподнялся – опираясь сначала на локти, а потом уже на вытянутые руки, и картинно, театрально даже, постанывая. Поясницу и вправду тянуло, но разве мелкие неприятности могли идти хоть в какое-то сравнение с тем блаженством, которое разливалось по жилам плавленым металлом? Дмитрий говорил вещи, которые могла диктовать плотская страсть и желание, а могла – настоящая влюбленность. Феликс еще не понимал, что это – ведь все сущее сплеталось и сливалось перед его глазами. Но великий князь имел столь честный взгляд, столь благородные черты и столь неугасимый пыл… - Я не могу заставить себя оставить тебя в покое… - с хихиканьем признался Юсупов, и все же слез с бедер друга, усаживаясь на край кушетки. Следом перекатился на бок и Дмитрий, уютно поджал ноги, оправил одежду. - Не боишься, что однажды я начну избегать тебя? - сказано это было так ласково и шутливо, что невозможно было заподозрить тут и тени угрозы или предостережения. Дмитрия все происходящее с ними обоими устраивало всецело. И жалел он лишь об одном - что они нашли друг друга, по-настоящему нашли только сейчас, хотя и были знакомы с детства. Несколько лет стыдливой, скрытной ото всех радости упущено уж точно. Но тогда не находилось ни нужных слов, ни нужных точек соприкосновения. Или они их просто не искали, занятые каждый собой? Феликс обернулся поверх кокетливо приподнятого плеча – и ему было плевать на все, потому что он знал, что не каждая женщина умеет играть со своей привлекательностью так, как умеет это он сам. - Избегать? С чего бы? – легкомысленно и звеняще переспросил он, потирая кончиком пальца нижнюю губу и протягивая стройные ноги в чулках. – Ты уже делал это, и мне это не понравилось. Зачем бежать от того, чего ты хочешь? Князь видел, что Дмитрий шутит – но как большой любитель различных шуток он знал наверняка, сколь велика бывает доля правды, запрятанная в них. - Иногда желаемое бывает так опасно, что ради самосохранения стоило бы без оглядки уносить ноги. Но ты прав, я предпочитаю мир. Руки сами тянулись к Феликсу, и он снова привлек его к себе, в импровизированное кресло из собственного туловища и согнутых коленей. - Как думаешь, который ныне час? - Если они еще не передумали ехать к цыганам, придется поторопиться. Он утомлен, но под пение и пляски всегда открывается второе дыхание, не трудно продержаться до утра. Если же совсем поздно, то можно прямо сейчас перебираться в нормальную человеческую постель. Оба варианту устроили бы усталого великого князя в равной мере. - Я не знаю… - легко болтал Юсупов, пожимая обнаженными плечами и в первый момент поддавшись рукам любовника. – Времени нет… Никакого. С тех самых пор, как ты вошел сюда. А у тебя еще есть? Выходит, я дурно обошелся с тобою, дурно поработал… Времени и вправду не стало. Оно было песком, который рассыпался из разбитых часов. Где-то там, в ночи, пели цыгане и был гитарный перебор. А еще было красное вино и красные юбки, летящие в танце. А здесь были губы великого князя, которые было так сладко целовать, зная, что невозможно делать это постоянно. Именно потому Феликс был уверен в том, что ему наскучит очень нескоро. Он вывернулся из рук любовника после первого же поцелуя – чтобы не затянуло в трясину. Неровной походкой отправился к трюмо, принялся обтираться надушенными платками, наблюдая за Дмитрием в отражении. Снова свернувшись на кушетке, и широко раскрывая глаза, чтобы томная тяжесть позорно не обратилась в сон, великий князь наблюдал за туалетом возлюбленного. В былые времена тетушка Элла порой позволял им сестрой наблюдать за сборами на очередной бал. Иногда даже просила помочь с выбором цветов и драгоценных гарнитуров. Но, разумеется, детей допускали в будуар, только когда тетушка уже успевала принять ванну и облачиться хотя бы в нижнее платье. Поэтому сборы Феликса завораживали своей новизной и необычностью. Распадающийся на части в темном зеркальном лабиринте профиль казался дальше, чем он был на самом деле. - Ну что ты сидишь? – окликнул князь друга, заметив, что глаза его начинают сонно слипаться, а на лице появляется печать бездумной, счастливой расслабленности. Расслабляться было слишком рано, разве что утром – а впереди была большая часть прозрачной белой ночи и все то, что еще не было открыто и показано, но ждало своего часа. – Не сидишь даже – лежишь. Смотри мне, не усни – я жалеть не стану, и начну поднимать тебя собственными способами… Угрожающие слова были произнесены так серьезно, что без улыбки, разбившейся на три части в зеркалах, в них можно было бы поверить. - Интересно какими же. Не водой же меня обольешь?- Дмитрий сладко потянулся, но все же встал и энергично потер лицо, прогоняя дремоту. От резкой перемены позы пол качнулся под ногами как если бы он выпил бутылку шампанского. Великий князь выругался и поспешил к трюмо, чтобы присесть на краешек туалетного столика. - Завидую твоей энергии, - усмехнулся он. - Нет, конечно. Я найду способы куда изощренней. И приятней. Юсупов качнул головой, опираясь о край туалетного столика обеими руками и приподнимая плечи. Он пристально и оценивающе разглядывал свое отражение, а точнее – каждое из отражений поочередно. Ему нравилось то, что он видел, не смотря на порочно расплывшиеся тени под глазами и искусанные в кровь губы. А может и благодаря им. Засмеявшись, великий князь наклонился и погладил Юсупова по растрепанному затылку. - Ну что же, тогда заставь меня бодрствовать до утра. Полагаюсь на твою фантазию. Вязкая сонная дрема понемногу отступала, к предметам вокруг возвращались их первозданные четкость и цвет. В голове все еще шумело как после вина, но такое похмелье лечится или сном, или настоящим шампанским. На столике среди баночек и флакончиков стояла раскрытая бонбоньерка с цукатами в сахарной пудре. Подцепив пару штук, великий князь отправил их в рот, тут же обсыпав манжет сахаром. - Тогда одевайся, раз уж мы едем к цыганам, - поторопил он, жуя сладости и с тайной гордостью собственника, собственника хотя бы на эту ночь, разглядывая бледное, расцвеченное только черными и алыми пятнами лицо Юсупова. - Ох, дитя малое… - беззлобно и покровительственно ровно настолько, чтобы не задеть до глубины души, а лишь дразняще оцарапать, протянул Феликс со вздохом. Потянулся рукой к белеющему легкой приятной усталостью лицу Дмитрия, огладил скулу, коснулся пальцами его губ, чуть надавив. Великий князь приобрел заметные тени под глазами – еще не наступило утро, а казалось, будто ему довелось не спать несколько ночей подряд. Улыбаясь, Юсупов потянулся за поцелуем, но вместо того, чтобы целовать, коротко лизнул в сладкие губы и рассмеялся. - Помоги мне одеться. Чем скорее, тем лучше. Корсет, панталоны… Помоги мне. Скорчив гримасу и в свою очередь слизнув влажный след с губ, Дмитрий слез с трюмо. Груда ткани на одном из кресел, вероятно, и была требуемой одеждой. Поколебавшись секунду, он наугад извлек оттуда что-то кружевное, судя по всему бывшее косынкой. - Боюсь, из меня выйдет плохая горничная, - посетовал он, продолжая с любопытством перебирать странную одежду. О назначении примерно половины предметов оставалось лишь догадываться. Феликс картинно закатил глаза, красуясь больше сам перед собой, чем перед Дмитрием, и, снова сделав упор на руки, чуть выпятил гладкий зад. Говорил он размеренно, чуть наставительно, и неизменно игриво, поблескивая шельмовскими глазами поверх плеча: - Ты можешь помочь мне затянуть корсет… Я не сумею сделать это сам. Во всяком случае, быстро и… хорошо. Возьми его, да, да, поищи там… Приготовившись поддаться опеке любовника, Юсупов прогнулся в пояснице еще круче, и чуть развел ноги, принимая совсем уж непристойную позу. Теперь он знал наверняка – великий князь не уйдет, даже если пожелает этого, потому что удовольствие – оковы посильнее иных. Оглянувшись на голос, Дмитрий не сразу вернулся обратно к тряпкам, сперва хорошенько рассмотрел открывающееся ему зрелище. Наконец подхватил нечто похожее на корсет и поспешил обратно, будто случайно встав так, чтобы касаться бедром ноги Юсупова. Корсет напоминал странное морское существо - с жестким панцирем, подвижными сегментами и многочисленными тоненькими щупальцами - завязками. - Подними руки, попробуем это на тебя натянуть, - распорядился великий князь. Команду он поощрил легким шлепком по призывно отставленному заду. - Как скажешь… - мигом изобразив невинность и даже непонимание того, почему взгляды великого князя становятся плотоядными, Юсупов поднял руки. Правда, из-за этого пришлось стать ровнее и выпрямить спину, что затерло в клубящийся полумрак соблазнительную мизансцену. – Когда я был маленьким, мне ужасно нравились матушкины туалеты… Кажется, уже тогда я мечтал о том, чтобы хоть один из них оказался когда-нибудь на мне… Ты знаешь, милый, когда я впервые надел женское платье?.. - Мммм? - не до конца расшнурованный корсет налезал туго, или же сказывался недостаток сноровки. Лишь после нескольких энергичных рывков, заставших пошатнуться обоих, странная конструкция заняла более-менее подобающее место. - Нам тоже нравилось смотреть за тетушкиным туалетом, но что-то не припоминаю за собой желания примерить... Разве что однажды мы украли банку французских румян и щедро раскрасили ими Маришиных кукол. - Великий князь хмыкнул, ощупывая корсет. Под жесткой поверхностью совершенно не прощупывалось живое тело, это раздражало и заставляло продолжать поиски. - Наверняка это было очень неприличное приключение, - наконец ворчливо констатировал он в ответ на вопрос князя. При мысли том, что много, очень много людей видели Феликса таким, каким видел его сейчас он, возможно помогали одеться и раздеться, в душе закипели пока еще непонятные чувства. Разумеется, ревновать к тому, что случалось до их знакомства совершенно бессмысленно. Это Дмитрий понимал и принимал. Но пальцы сжали бока корсет сильнее, чем следовало. Корсет лег на бока так плотно, будто уже был зашнурован. Феликс был отчасти рад тому, что Дмитрий решил не распускать шнуровку полностью – он боялся, что непривычный к таким делам мужчина попросту растеряется, запутавшись во множестве шнурочков, крючков, люверсов и подвязок. Не зря Юсупов, испытывая некоторые сложности в увлечениях женщинами, считал справедливым полагать, что они гораздо чувствительнее и изобретательнее мужчин. В то время как мужчины – куда честнее и проще. Может быть, именно потому ему хотелось пробегаться по канату, натянутому над пропастью, и балансировать между двумя полюсами, так и не допустив падения? - Насколько неприличным может быть приключение, выпавшее на долю двенадцатилетнего мальчика… - замурлыкал князь тогда, когда снова выпала возможность томно изогнуться над столиком. – Так уж сложилась моя судьба, что пара-тройка такого рода эскапад случилась со мною в весьма нежном возрасте… Дмитрий полувозмущенно, полуснисходительно фыркнул. Не прикасаясь к завязкам, задумчиво прошелся пальцами по корсету, потрогал край торчащей из-под него сорочки. Он и хотел послушать, и не желал знать подробностей того, как с Феликсом были другие. Но... когда любишь, все в предмете кажется прекрасным, даже прошлые подвиги. Все былые сомнительные победы распущенного князя - повод гордиться им. Что, впрочем, не избавит его от наказания, ежели что-то покажется Дмитрию оскорбляющим его собственную честь. - Продолжай. Коротко остриженными ногтями не так удобно царапнуть по обнаженному, но на худой конец останутся синяки. Князь кожей мог ощутить, как от его любовника волна за волной исходит терпкая, как трудный пот или как полынь, ревность. По правде, та история, которую собирался поведать Феликс, была столь легкомысленной и дурашливой, что ни о каких притязаниях не могло быть и речи. Детские шалости, при чем – закончившиеся родительским наказанием. Не более. - Мне и одному моему приятелю взбрело в голову поиграть в кокоток… И мы проделали это, обрядившись в матушкины платья. Было до колик смешно отбиваться от навязчивых кавалеров в ночных ресторанах, а когда я напился… - А когда вы напились, то отбивались уже не столь щепетильно, верно? - проворчал Дмитрий, поддев пальцем и на пробу дернув ленту корсета. Паутина шнуровки наполовину натянулась, наполовину провисла, грозя запутаться окончательно. Вряд ли Феликс выложит всю подноготную своих юношеских похождений, но... Все это раздражало болезненное любопытство и жажду знать детали. - Нет, когда я напился, то снял с шеи матушкину нитку жемчуга, и стал набрасывать ее на шеи публики в ресторане, как лассо… - простодушно и искренне рассмеялся Феликс в противовес напряженному звону в голосе великого князя. – Все веселились, глядя на нас и по-прежнему принимая за разгулявшихся дам. В конце концов, мы не смогли заплатить по счетам, потому что не додумались взять с собой денег, и были разоблачены и отправлены домой. Правда, директор ресторана на следующий день прислал счет моему отцу лично, что было чревато для меня таким нагоняем, что я думал – худшего мне не пережить… Правда, так я полагал до поры – до следующего дурацкого разоблачения. Юсупов довесил последнюю фразу с многообещающим смешком – он обожал рассказывать истории, вызывающие и веселые, служащие для развлечения слушателей и дающие возможность покрасоваться ему лично. А тут – столь благодарная аудитория, пусть и состоящая всего лишь из одного человека… Такой шанс нельзя было упустить. - Странно, что после первого случая тебя не сослали в деревню на пару лет. - Дмитрий еще потянул шнуровку на себя, притягивая к себе и Феликса. Он смутно припоминал историю, которой в свое время не придал значения. Случилось это еще при жизни дяди Сергея. До их с сестрой детской долетали лишь отголоски случившегося в доме скандала: однажды к дяде с тетушкой приехали в гости соседи из Архангельского, взяв с собой младшего сына. Пока взрослые беседовали в гостиной, юный Феликс куда-то отлучился. И некоторое время спустя был обнаружен самолично дядей Сергеем в конюшне, в обществе не то денщика, не то адъютанта великого князя, к которому дядюшка был так привязан, что привез его в Ильинское из самого Петербурга. Маленький Дмитрий не понял тогда, почему дядя так разгневался, прогнал денщика и еще неделю ходил мрачнее тучи. Только сейчас недостающие части мозаики начали вставать на свои места. - И что же ты сделал во второй раз? Великий князь склонил лицо к самой шее Юсупова - от ответа зависело, достанется ему поцелуй или короткий злой укус. Дыхание полилось по шее там, где тонкая зеленоватая жилка стала биться скорее сквозь полупрозрачную кожу. Феликс отслеживал движение теней и очертаний в зеркалах, и видел, какими стали выразительные глаза Дмитрия. Обычно задумчивые, они стали колкими и отточенными, и каждый взгляд их был фехтовальным выпадом рапиры. - Во второй раз, когда мой отец обо всем узнал, я в течение нескольких дней выступал в кабаре «Аквариум» под видом французской артистки. – начал Юсупов, прокашлявшись – горло першило от острого волнения. Он решил не затягивать историю, и говорить по сути – слишком уж хотелось узнать о реакции. Но все же скользящая улыбка не сходила с его губ, когда он замирал, прогибаясь вперед, чтобы Дмитрию приходилось едва ли не наваливаться ему на лопатки. – Сия блестящая идея – порождение фантазий моего брата, по правде говоря… Сначала он разодевал меня в наряды его тогдашней любовницы, а потом решил подбить на вот эту эскападу. Я был не против… Потому что, преодолев первоначальное смущение перед публикой, имел оглушительный успех. Лицо обдало сухим жаром, а кровь быстро колотилась в висках, почти так же, как и в жилке под губами, когда Дмитрий исполнил мысленную угрозу и коротко, но резко впился зубами в по-женски белое плечо. Однако в рот лезли и кружева сорочки, которые он тут же с отвращением выплюнул. - Надеюсь, сегодня тебя не потянет на сцену? - А в груди взволнованно ухнуло сердце, будто Юсупов уже выпрямился перед подвыпившей публикой в свете ламп, на фоне убогого пестрого занавеса цыганского ресторана. - Не потерплю, чтобы на тебя глазели, потом приглашали за столик... Дмитрий раздраженно передернул плечами. Пусть Феликс одевается в свои тряпки - это ему даже идет, иногда. Но только для него, вот как сегодня. "Леди" отныне не свободна. Ощутив короткую боль от вонзившихся в холеную кожу зубов, Феликс ойкнул, капризно поморщив нос и надув губы. Иному мужчине такого рода гротескные гримасы придали бы вид почти гадкий, а если и нет – то, во всяком случае, плохо соответствующий истинному полу. Юсупов же, в сумеречной изжелта-серой мари глядевшийся если не херувимом, то древнегреческим андрогином, не смотря на слегка потасканный вид, чувствовал себя, как рыба в воде. - А почему бы и нет? – решил он осторожно подначить Дмитрия, который, едва дойдя до испепеления, возгорался заново даже без искры. – Вдруг бы тебе понравилось… Представь, если бы я спел что-нибудь для тебя. Проговорив это, князь начал напевать один модный романс, принесший ему первые овации в тот вечер, когда он впервые вышел на сцену большого кабаре. Дмитрий невольно вновь заулыбался: - Ты споешь для меня... там? - Вспышка ревности еще не до конца улеглась, но ему определенно нравилась идея, что наследник Юсуповых будет петь ему романсы. Под завистливые взгляды любителей доступных певичек. Глаза князя приобрели тот странный глубокий оттенок, которым он втайне гордился. В такие моменты было трудно различить наверняка, какого же цвета его взгляд – темно серого или синего. Но, не смотря ни на что, глаза у Феликса горели отнюдь не целомудренным огнем, когда он оборачивался на великого князя и смотрел на него долго, долго, долго и проникновенно. - Да, отчего же нет? Давай, сделай это – затяни меня потуже, но так, чтобы я мог хоть немного дышать… А панталоны я надевать не стану. Все равно под юбками их не видать. Ох уж этот хитроватый, лукавый взгляд бесенка! Великий князь снова засмеялся, на сей раз уже легко и непринужденно. Сердиться невозможно, хотя поводов - предостаточно. - Нет уж, надевай всё. Панталоны, чулки, подвязки... Мне понравилось их с тебя снимать. - Но корсет-то ты затянешь до конца? – вздернул бровь Феликс, и улыбка его перестала быть манящей и немного томной, сделавшись задорной. Так улыбаются дети, задумавшие первую не совсем невинную шалость, или же хорошенькие девицы, знающие наверняка только одно – что их прелести могут крыть козырной мастью любую жестокость характера. – Это нужно. Я не отличаюсь дамской талией, посмотри… Или ты считаешь иначе? Повертевшись то так, то эдак, Юсупов кивнул головою на лежащие растоптанным цветком кружевные панталоны: - Если тебе нравится их снимать, то должно понравиться и надевать, не так ли? - Нет уж, сам справишься, - опять внезапно засмущался Дмитрий, не пожелав возиться с панталонами. - А вот со шнуровкой помогу. Обойдя Юсупова по кругу, он сосредоточенно взялся за изучение сложной системы лент и отверстий. К счастью, оставалось только затянуть, и он начал быстро, хотя и несколько хаотично дергать за шнурки то там, то здесь. От этих рывков Юсупова мотало и качало, но ничего поделать было нельзя. - Почему сам? Неужели ты, как истинный джентльмен, на которого возлагаются серьезные надежды, откажешь даме в помощи? Или тебе хочется поставить оную даму в неловкую… позицию? – изобразил лукавое возмущение и непонимание Феликс, и, чтобы сделать свою претензию куда более наочной, снова наклонился над столиком, упираясь в него ладонями и отставляя зад. Во-первых, так его не швыряло назад во время затягивания корсета, а во-вторых… Во-вторых – уж слишком заманчивой была мысль расставлять силки, даже если дичь известна о них загодя и, скорее всего, обойдет их во время гона. Кое-как справившись с корсетом, Дмитрий тут же с удовольствием ухватился руками за более приятную опору. Мелькнула шальная мысль еще на некоторое время отложить поездку. Но нет, нельзя. - Мне всего лишь хочется этой ночью думать, что добраться до тебя будет не так-то просто. Придется опять возиться в этими тряпками, - настаивал он на своем. А великий князь, оказывается, умел упрямиться. Причем упрямиться занятно – в угоду каким-то своим предпочтениям или мгновенным желаниям. Или же – тому и другому одновременно. Юсупов знал, как это бывает – и знал, что нужно делать, когда речь заходила о подобном упрямстве, или же оно попадало камушком в обувь. Нужно было мягко, постелившись, поддаться ему. - Как скажешь, милый. – шепнул Феликс почти в самые губы друга, с таким видом, будто хотел поцеловать. Но не поцеловал – вместо этого прошел прочь и наклонился к разбросанному белью. С трудом, будучи вынужден держаться одной рукой за край будуарной кушетки – потому что иначе согнуться в корсете не представлялось возможным. Но, сколь бы трудной ни оказалась задача, князь знал, как придать своим движениям прелесть – пусть и неуклюжую. Всяко не танцы – усмехнулся он про себя. Зрелище было более чем занимательное, и Дмитрий отдался ему со всем вниманием. Шевельнулось, но тут же было задавлено желание помочь - Феликс согласился сделать так, как он хочет. Не будем же мешать... Но он все же не удержался от того, чтобы подойти поближе и еще раз погладить столь чувственно отставленный зад. - Иногда ты просто ангел, когда так послушен и старателен, - похвалил он. - Рад, что ты оценил, милый. – хихикнул Юсупов, и тут же неловко бухнулся на колени прямо на ковер. Цокнул жемчуг, жемчужно же прозвучал короткий смешок – таки оказалось, что наклоняться в корсете, да еще и пытаться при этом сунуть ногу в кружевное облачко панталон – вполне сравнимо с попыткой оттанцевать тур вальса, не отдавив даме ноги. Перекинувшись назад и таки втянув ноги в чулках в штанины, Феликс продолжал смеяться, вот только теперь он поглядывал на возвышающегося над ним Дмитрия, запрокидывая голову. Наблюдающий за этой возней Дмитрий, наконец, тоже опустился на колени. То ли желая быть поближе, то ли чтобы не упустить ничего из действия. - Боюсь, поднимать тебя с пола придется все же на руках, - он огляделся по сторонам в поисках запропастившейся куда-то еще во время их пребывания на кушетки подвязки. Вознамерившись одеть Феликса, как положено для приличной дамы (если приличные дамы ездят ночью в рестораны), следовало соблюсти все детали туалета. - И это не доставит тебе никакого удовольствия, верно? Совсем-совсем никакого? – продолжал болтать Юсупов, кое-как натянув панталоны на бедра и понимая, что, оказавшись на полу, обратно он без посторонней помощи будет подыматься долго, смешно и мучительно. – Теперь мне нужно надеть платье, как самое малое. С остальным-то уж я как-нибудь справлюсь, не впервой же… Хочешь, я расскажу тебе еще какую-нибудь занятную историйку, пока есть время? Ведь дальше у тебя уже будет своя… Феликс был рад рассказывать – лишь бы слушали. Он взвешивал и выбирал, что же поведать дальше – веселое или грустное, такое, что могло бы помочь ему заслужить благодарность, или вызвать у Дмитрия обиду собственника. - Тебя должна утешать мысль о том, что женщины сталкиваются с такими трудностями как минимум дважды в день, на протяжении всей жизни, - Дмитрий все же снова встал и протянул сидящему на полу Феликсу руку. - Одеться, раздеться... А если нет рядом горничной или услужливого кавалера? Он протянул вторую руку, взял Юсупова за запястья и поднял на ноги, то ли случайно, то ли специально приложив слишком большое усилие. Так, что тот оказался прямо в объятиях великого князя. - Расскажи. Но даже если я сразу скажу "не рассказывай", ты все равно расскажешь, знаю. - Если ты скажешь, чтобы я замолчал, я замолчу. Просто сделаю то, что хочу, немного позже, когда ты будешь настроен мягче… Глаза великого князя вдруг оказались так близко, что против окна Феликс различил в расширенных зрачках его пару своих крошечных отражений. Перестав смеяться и попросту закусив смех, как прошелестевшую по губам ленточку, Юсупов некоторое время вглядывался в эти отражения, маленькие, как булавочные головки, а затем, не торопясь высвобождаться из рук любовника, приблизил губы к его уху, чтобы зашептать начало новой сказки, которым не было теперь видно ни конца, ни края: - Я не знаю, поверил бы ты в то, что я – женщина, если бы не знал наверняка, но со мной случалось невероятное… Даже некоторые августейшие особы, о которых ты точно знаешь, верили в мои шутки. Завораживающий воркующий шепот, теплое дыхание на щеке и шее - все это гармонично сливалось с уже случившимися событиями и пока еще туманными обещаниями странной ночи. Слушая, великий князь с трудом заставлял себя не забывать о необходимости попутно одевать, а не раздевать ударившегося в воспоминания развратника. Все эти рассказы несли отпечаток запретного плода, едва ли не более запретного, чем сегодняшнее свидание. Ведь слушая такие речи легко сбиться с пути и поверить, что все это имеет право на жизнь, что требуется лишь немного смелости... Но все равно рассказы о выступлениях на сцене, и о кутежах отроков в ресторанах отдавали не вполне пристойной плутовской сказкой. Феликс продолжал, с каждым словом прикасаясь губами к чуть похолодевшему уху великого князя, и поглаживая его предплечья сквозь одежду. Будто нарочно – чтобы помешать, замедлить движения, сбить с толку и заставить каждый раз начинать привычный бытовой круговорот сначала. - Даже английский король… Ты, должно быть, не поверишь мне, фыркнешь, скажешь, что я фантазер и мне к лицу рассказывать сказки детям, а не пытаться запудрить мозги члену Императорской фамилии… Или веришь? Скажи мне… Или покажи. - Тебе бы хотелось, чтобы я верил? - Его так приятно обнимать, такого гибкого, худощавого, но сильного. Совсем не как трепетную или, наоборот, жеманную барышню, а... лучше. Даже лучше, чем царственных кузин. Разумеется, с кузинами он не позволяет себе ни капли двусмысленностей, просто они сами порой так и льнут пообниматься и посплетничать. Вероятно, в простодушии своем сами не вполне понимая, что ведут себя предосудительно в глазах общества. И только Феликса можно обнимать крепко, обеими руками, прижимая к бедрам, животу, груди. Так, как этого хочется - не рискуя услышать в ответ кокетливый полупридушенный писк. - Я поверю. По крайней мере сегодня. Мне нравится история, которая происходит сейчас с нами, пусть в ней будет место и английским королям. Хотя... погоди! Ты хочешь сказать, этот старый напыщенный индюк?!! - Да, мне хотелось бы… - отвечал Феликс, заводя руки с плеч Дмитрия на его шею, ероша волосы на затылке и снова обнимая гибким, непринужденным, но просчитанным до мельчайших полутонов движением, отработанным годами, или же порожденным неисправимой натурой. Клоня голову к плечу, делал вид, что хочет прошептать следующую фразу в губы друга, но в последний момент отшатывался так, чтобы отереться о его бедра своими – как бы невзначай. И тут же – прыскал со смеху, упруго повисая у великого князя на шее. – О боже, милый… Но ведь у индюков есть свои мелкие шалости и страсти! К тому же, он ограничился только тем, что при-и-истально осмотрел меня в лорнет… Здесь… - Юсупов отпустил любовника и коснулся кончиками пальцев своих щек, а затем – плеч и груди. – Здесь, и здесь. Не более… Он послал своего человека, чтобы пригласить меня на тайное свидание, но я ему отказал. Сердиться на Феликса невозможно, особенно когда он так льнет. Но Дмитрий еще немного покривил губы, в неопределенной гримасе то ли недовольства, то ли подавляемой улыбки. - Ладно уж, собирайся, - проворчал он, меняя тему и с сожалением глядя на лежащее на кресле платье, которое вот-вот подобно броне скроет от него Феликса еще больше, чем корсет. - Иначе никуда не успеем.