war and peace

Был полдень. Солнце поворошило своими длинными прямыми пальцами в колючей кучерявой косе Гермионы, прошлось по костлявой худой фигуре и потрогало ресницы. Воздух в комнате был сухой и поджаренный, поэтому первым делом проснувшаяся потянулась к пузатому графину воды. Жидкость была теплой и отгоняла последнюю сонливость с глаз. Гермиона стянула с себя футболку и отправилась в душ, чтобы избавиться от ощущения тяжёлого пота на своем теле. На второй стороне кровати зарывался в подушки Фред – его едва можно отучить спать лицом вниз. Уизли не любил свои шрамы, которые тянулись через все лицо, голову, шею и плечи. Тонкие и зажившие они терялись среди рыжины его волос, в веснушках и бесконечных шутках, что в семье Уизли теперь на одного уродца больше. Билл весело откликался, что уж лучше так, чем лежать в деревянном ящике под несколькими футами земли. Это было на зимних каникулах, и старший сын Артура и Молли был как никогда прав. Её щрам на руке от кинжала иногда чесался, и Гермиона прошлась по нему мочалкой с терпким запахом хозяйственного мыла. Несколько дней после этого выцарапанные слова не зудели – она даже могла забыть о их существовании на своем теле. Уизли не мог – его зажившие раны отражались во всех зеркальных поверхностях, в глазах прохожих и родни. Они очень редко разговаривали о войне. Скорее ждали, когда кто-нибудь из них первым заговорит о том, как им страшно возвращаться в Оттери-Сент-Кэчпоул и Лондон, как хочется вылезти из своей шкуры и забыть всё. Страх прочно въелся под кожу, сросся с нервами и терроризировал обоих по ночам. Поэтому Гермиона сбежала в Памплону на летние каникулы после Хогвартса. И Фред заодно с нею – приехал, сказав, что все беспокоятся. На следующий день причина поменялась – Уизли ворчал что-то насчет поставщиков. Она только улыбнулась и разделила с ним свою кровать на первые три дня фиесты. Потому что остальные номера были заняты, а пожилая хозяйка перестала наконец сыпать вопросами об её одиночестве. Испанский перекатывался по нёбу терпким вкусом грубого красного вина, и Гермиона часто разговаривала с местными стариками, которые любили сидеть вечером в кафе возле арены и обсуждать тореадоров, приехавших с разных уголков страны. Чужой язык давал ей ощущение крошечных перемен. Она смотрела, как быков отгружали, гнали к аренам. Люди бежали от них, и это напоминало ей о погоне егерей за ними по лесу. Воспоминания зудели, как и шрам. Надуманные перемены оказывались миражом и таяли, не успев насытить её разум. Проходил полдень восьмого дня. Бой быков ближе всего в этом мире к пониманию жизни и смерти. Гермиона хмурилась от ржания лошадей, чьи бока были распороты быками, и шума толпы. Эти наслаивавшиеся друг на друга звуки перекрывали крики умирающих в прошлогодней Битве. Они все жили в её голове призраками и не спешили покидать своё вместилище. Она не сомневалась, что внутри Фреда тоже кто-то кричит. Если Гарри можно было запереться в доме на площади Гриммо, а Рону улететь в Румынию к Чарли, то почему бы ей нельзя задержаться в этом городе, пропахшем песком, бычьими шкурами и нагретыми на солнце камнями? Особенно после седьмого курса. Особенно после возвращения родителей. Особенно после всего этого. Пачка невскрытых писем от друзей пополнялась и осуждающе валялась на прикроватной тумбочке. Гермиона сплюнула воду после чистки зубов, распустила волосы и надела простую хлопковую белую рубашку с джинсами. Осталось растолкать Фреда и спуститься вниз, в ресторан гостиницы, чтобы устроить поздний завтрак. У него были насыщенного синего цвета глаза. Они тяжели кусками лазурита посреди уродливых шрамов, крошки веснушек, родинок и щетины. Грейнджер не любила смотреть прямо в них. Фред плохо разговаривал на испанском, но никому из случайных знакомых это не мешало понимать его шуток. Его смех был очень жестким и злым. Гермионе хотелось исправить это, рассмеявшись вместе с ним, но выходило достаточно отвратительно. Он щурил глаза, от сильных затяжек сигарета в его губах дымилась и шипела, и заказывал на ужин сытное и жирное, поговаривая, что её худобу может вылечить только Молли. И его взгляд застревал где-то на её шее и губах, но на это Гермиона старалась не обращать внимания. Послеполуденное солнце ленивым потоком лилось через окно, кофе подали достаточно крепкое, а яичница с тостами разнежили их так, что захотелось обратно в душный номер. Через час должен был пройти четвертый бой. Прессу они растерзали в мгновение ока, выпили ещё по чашке кофе с коньяком и перебрасывались молчанием. Было хорошо. Дорога к арене была жесткой, неровной, и каждый камень был знаком им. Кончик языка неприятно тянуло, и Гермиона обронила на английском: — По-моему я обожгла язык кофе. Фред, коренастый и широкоплечий, выше её, с хрустом потянулся: — По-моему коньяк с утра был лишним. — В самый раз, — она просунула руку под его локоть и крепко взялась, народ прибывал, спешил, толкался, и воздух вился влагой. Вечером должен был пойти дождь. — Сегодня последний день? — Фред шел быстро и отрицательно качал головой на предложения уличных торговцев. Гермиона чуть не споткнулась. — Да. Последний бой. Только когда они заняли свои места, то он высказал самое неприятное: — Я взял нам билеты на поезд до Мадрида. И на самолет оттуда до Лондона. Она нахмурилась и отвернулась от него. Выражение лица Фреда было весьма поучительным, чуточку пародировало её. Это раздражало. Тореадор как раз выходил из слепой зоны видения быка, и животное, поднимая фонтаны песка, понеслось на капоте – ткань плаща, использующуюся для прелюдии, игры. Боец пластично уходил от острых копий рогов быка и чем-то напоминал Гарри. Голоса в голове всколыхнулись и заходили ходуном. — Я пока не хочу возвращаться. — Рано или поздно придется. Гермиона резко повернулась к нему, и коса хлестнула её по плечу. — Вот, именно. Что придется. А я хочу вернуться по собственному желанию. Бык издал низкий утробный звук и едва не задел тореадора. Солнце, благословляя, поцеловало его руки, держащие тяжёлый плащ, и человек на арене задвигался в новом странном, ужасающем танце. Внутри холодные руки коснулись краев незаживающих ран, и голоса ушедших потекли по венам вместе с кровью, упреком и виной. Ладонь Фреда легла ей на плечо, придвинула к себе, прижимая, и Гермиона не возражала. — Не думаю, что тебе станет здесь лучше. — Конечно, лучше видеть всех знакомых, которые являются для тебя самым настоящим напоминанием произошедшего. — Дыра вместо уха у моего брата – вот, это напоминание. А то – надуманное. Ты всегда слишком много думала. Возмущение, как и толпа на трибунах, завопило и всколыхнулось. — Благодаря этому «много думала», мы выжили с Гарри и Роном. И остались со своими ушами. — Я не имею в виду, что у тебя нет проблем, и ты должна тянуть улыбку до ушей, — его шрамы уходили за ворот рубашки, рыжина перемешивалась с солнцем, и голос шел отдельно от вскриков людей, — просто вернись. И что мы всё об ушах? Тореадор сменил капоте на мулету. Бык загнанно глубоко дышал, бил ногами землю, и шерсть сверкала черным золотом на солнце от пота и жары. — Ты – это он, — палец Фреда указал на матадора. — а то, что тебя убивает изнутри – это бык. — Немного жестокая и несмешная метафора. — Не всё же мне шутки шутить и пытаться вызвать на твоем кислом милом лице улыбку, — тореадор вертелся как волчок. Он пожевал губы, потер щеку и глухо пробормотал: — Я тоже слышу их голоса. И не знаю, что они от меня хотят. Мулета и шпаги слились в одном мелькании, миг – и животное повалилось, чуть не увлекая своего убийцу под себя. Мужчина резво отскочил, и когда уставшие глаза быка померкли, то поклонился ему, опустившись на жёлтый песок. Люди кричали, гудели, хлопали в ладоши до изнеможения. Тореро качали на руках, осыпали цветами и овациями – Гермиона и Фред шли рука об руку вдаль от этого буйства красного, черного и золотого. В этот вечер говорить им было легче, от грубого испанского вина не тошнило, и дождь, обрушившийся ночью на Памплону, наверняка смыл кровь всех павших быков в эти дни фиесты. Гермиона была не уверена, но когда засыпала, держа Фреда за руку, то показалось, что голоса стали тише. ** Поезд ехал слишком резво, поспать ей удалось, только положив голову на колени Уизли под монотонное зачитывание адресованных ей писем. — Напиши им, что мы скоро будем. И попроси Молли испечь торт для Гарри, — она сложила руки на животе, теплая нега и спокойствие охватывали её с макушки до пят, — я думаю, в этом году он захочет отметить своё день рождение. Был полдень.