Тринадцатая

… — Я не знаю, как это случилось, — прежде, чем я успела начать что-то соображать, затараторила она. — Наверное, сама не верю до сих пор — даже точно зная и признаваясь тебе об этом. Что моя спокойная, размеренная жизнь могла так круто перевернуться с ног на голову. Ведь все шло как нельзя отлично — дочка благополучно подрастала, я с блеском прошла кастинг шестнадцатой Битвы экстрасенсов. Если б не одно очень весомое рыжее «но». Конечно, я была не рада твоему повторном участию, впрочем, не более, чем все остальные. Я была уверена в своих силах хоть и понимала, что ты, пожалуй, можешь составить мне конкуренцию. Хотя я предполагала, что мне придется соревноваться с милой девочкой из 14-того сезона, а не с беспардонным обновлением в стиле Ванг. Впрочем, наверное, это была лишь другая сторона твоей сути. И все бы ладно. Если ты заметила, я не слишком-то привыкла обращать внимание на то, что происходит вокруг — гори хоть синим пламенем. Но нет! Специально или нет, я не могла пройти мимо твоих горячих выступлений с этим ненавистным «акцентом».«Лучшэ молчи тут». Самое удивительное, что до конца я не могла понять — они вызывают во мне жгучее отторжение или уважение? Не знаю. А моя странная, уже необъяснимая антипатия, возрастала с каждым днем, быть может, потому что мы стали самыми что ни на есть главными конкурентками. И я начала четко ощущать, что у тебя есть совсем неплохие шансы на победу. И от этого меня бросало в дрожь — каждый раз, когда ты получала очередной белый конвертик. И все бы продолжалось в том же духе — до тех неожиданных и роковых слов юродивого Пахома, однажды поймавшего меня где-то на лестнице. — Зачем ты, девочка, всех обманываешь? Нехорошо это, нехорошо, — еще и так покачал головой, словно, блин, поучает маленькую девочку. — Кого я обманываю? Вы о чем? — я понимала, что его слова ни сулят ничего хорошего, изо всех сил стараясь держать внешнее нерушимое спокойствие. — Прежде всего себя, милая. Любовь — она любовь. Ее ненавистью не прикроешь, как не хочешь. Никуда от нее не денешься. Это, как смерч, как лавина — раз и все… — Что вы несете? — я начала выходить из себя, не понимая и не желая понимать, что он имеет ввиду? — Придет время узнаешь, — поднял палец юродивый, спешно удаляясь прочь. А я осталась стоять в полной растерянности, не пытаясь догнать его. Как бы я не хотела, его дикие, невероятные слова прочно засели в душу, приходя перед сном в образе этого «мудрого старца». Конечно, я не собиралась верить — о какой любви может идти речь?! Нельзя любить того, кого так сильно ненавидишь! А тебя — тем более. Но однажды съемки отменили из-за того, что ты попала в больницу. С одной стороны, я была рада — и поделом, но с другой… Мне стало тебя жаль. Ну что за идиотизм — рисковать здоровьем из-за синей стекляшки?! И я решила во всем разобраться, проведя тот не слишком приветствуемый ритуал. И узнала все. Надо сказать, это повергло меня в шок. За свою жизнь я повидала немало, но такого… Но самым поразительным было то, насколько похожи оказались наши судьбы. И наша общая трагедия. Только, если мне удалось все преодолеть, то тебе… Вопрос оставался открытым. Он упорно не давал мне покоя. И я решила помочь тебе — во чтобы то ни было. Никакой ненависти не было уже и в помине. А может, и не было вообще? Бывает же такое — долгое-долгое время думаешь, что человек твой враг, а узнаешь поближе — как в зеркало посмотришь. Может, так просто легче? С врагом можно бороться, а вот с собой. Себя жалко. Но ты не спешила принимать мою помощь. Ты видела во мне непримиримую соперницу, которая жаждет отобрать у тебя победу. Хотя я знаю, ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Я ведь видела весь исход. Видела, что победа достанется мне — что убьет тебя наповал. Но нет. Упрямства тебе была не занимать. Вроде лисичка, а упертая, как баран, — ее лицо искривила горькая улыбка. — Я поняла, что бессильна. Значит, нужно сжав руки в кулак, идти к победе, в глубине души понимая, что ошиблась и главный приз, скорее всего, достанется тебе. А может, я сама хотела этого. Ближе к финалу я уже сходила с ума, видя перед сном твой светлый лик и проклиная каждый день, в котором я должна была вновь встретить тебя. Это было безумие. Это было наваждение. Это была любовь — невозможная и убийственная из всех, что может быть на земле. Но, пожалуй, настоящая. Но от этого не легче. Сейчас я желала только одного — победить поскорей и вернуться домой — к дочери, к мужу, до которого по большему счету, больше не было дела. Забыть все. И всех. И вот, наконец, долгожданный финал. Меня разрывала масса противоречивых чувств. Я хотела победить — и это было единственным реальным желанием, но, скорее всего, несбыточным. Может, к лучшему. Мне никогда не забыть того волшебного момента, когда ноги подкосились, а сердце взмыло куда-то вверх при волшебных словах: «Виктория Райдос», в одночасье оторвавших меня от земли. Первые минуты я, вообще, перестала что-либо соображать…в реальность меня вернули звуки душераздирающих рыданий. С первых нот я поняла, что они принадлежат тебе. И это омрачило радость победы — я просто не могла уйти молча. Ничего не сказав или не сделав. Даже, если слова были излишни. Как и эти желанные объятия, которые сделали меня счастливее, чем эта рука. Они все-таки состоялись. Несмотря ни на что, — она замолчала, и от этой тишины стало и впрямь горько. — А потом. Возвращение домой: дочь, муж, обычная, повседневная рутина. Внешне все было отлично. А внутренне… Я погибала, просто погибала ища и теряя себя в лицах — чужих, не твоих глазах. Все попытки уговорить себя жить обращались прахом, как бы я не понимала, что у меня есть ребенок, который нуждается в матери. Тем более, я все равно никогда не увижу себя в этой жизни. Я начала ненавидеть тебя, всерьез подумывая о том, чтобы снова сесть на иглу. Да, — усмехнулась она, наткнувшись на мой полный ужаса взгляд. — И тут это расследование, как лучик света. Попытка хоть немного отвлечься. Впрочем, весть о том, что мне придется работать с ТВОИМ возлюбленным, не прибавила радости, но отказываться я не стала — из принципа. Всю ночь меня мучили кошмары в виде изумрудных глаз, прожигающих душу светом и немым, неясным укором. И вот, вслед за победителем 14-той Битвы выходишь ты, убив меня во второй раз — рыжим проклятьем, преследующим меня уже повсюду. Ты была совсем не рада меня видеть, что вполне ожидаемо. Я покорно терпела — не привыкать, — ее усмешка была настолько горькой и смиренной, что мое сердце сжалось чувством вины. — Саша старался тебя успокоить и я, к радости или огорчению поняла, что у вас не все гладко. Нет, я искренне желала, чтобы у вас была счастливая, полноценная семья. И дети. Неважно какие — хоть из приюта. Но ты, конечно же, не хотела слушать, еще больше взъевшись на меня. Еще это проклятье. Веришь, нет, я правда не увидела никакого проклятья, как и не знала, что его не увидит Саша. Все закончилось. И снова плохо. А я окончательно сошла с ума. Я пила три дня, приняв дикое и абсурдное решение расстаться с мужем. Думаю, он не слепой и все понимал. Мы расстались. Но легче не стало. Снова боль. Алкоголь. И маленькая Варюшка — как единственное спасение. И эти лишившие разума видения о вашей ссоре и твоем участие в новой Битве. Я не помню, как и зачем перебралась в Москву, предварительно сдав питерскую квартиру. Я должна была тебя спасти. Ведь больше некому. Да, ты поступила импульсивно, что там — по-идиотски. Но я не могла иначе, тем более, что видения становились страшнее и страшнее. В баре я оказалась совсем не случайно. Я не могла ничего сделать — я знала, что вы расстанетесь с Сашей. Но я пыталась поддерживать тебя, как могла. Тем более, к счастью, потом ты пришла сама к моему дому. Думаю, не случайно — а впрочем, и к счастью. Я была счастлива… Впервые за долгое время мне хотелось жить — как раньше, забыв про выпивку. Ведь ты могла прийти снова — а я подшафе — не дело, — она улыбнулась какой-то несвойственной, теплой улыбкой, делающей ее женственнее и милее, как никогда. — А здесь, — она опустила глаза. — Я не верила, что ты останешься на ночь. А уж, что все обернется так. Мэри…ты прости меня, — как непривычно слышать в ее голосе столько смятения. — Я, правда, думала, что это сон. В котором можно позволить себе все, что угодно. Слишком часто мне снились подобные сны. Особенно в последнее время. Так что… — алая краска залила лицо, обратив его в помидор. — Я не хотела. И если из-за этого вы поссорились с Сашей — вдвойне прости, — она замолчала, ожидая моего решения, словно смертного приговора… Я молчала, отчаянно пытаясь переварить ее шокирующую, душещипательную историю. Да… Кто бы мог подумать? Моя главная конкурентка, которую я ненавидела на протяжении всей Битвы, и которая в итоге отобрала у меня победу, безумно любила меня все это время, и сейчас, виновато опустив голову, словно маленькая девочка, ожидает моих слов. Только этого мне не хватало до кучи на фоне всех произошедших событий. Стоп! Как я могу думать о таком! Человек открыл мне душу. Что было очень нелегко — в чем я смогла наглядно убедиться. Да. Все-таки жизнь до чертиков странная штука. Но, что мне теперь делать? Господи, а чего она от меня хочет-то?! Извиниться. За тот случай-воспоминание, память о котором отдается безумием в висках и легкой, ноющей болью внизу живота? Господи… Дикая дрожь оплела все существо безумной паутиной. А что мне-то ей сказать? Но нужно говорить, причем срочно, смиренно опустившей голову Райдос и, верно, с нетерпением жаждущей ответа… — Ладно… Вик, — я старалась говорить, как можно аккуратнее, мягче, чтобы ничем не обидеть. — Не переживать. Ты менья ничем не обидеть и даже наоборот, — я старалась подобрать слова, понимая, что меня уже ничего не спасёт, тем более, что Вика начала медленно поднимать просветленный взгляд, еще с признаки убитости. — Мне понравилось… — Черт, куда меня несет! А взгляд Жрицы Культа Предков обрастает недобрыми, озорными искрами, заставляя узнавать в ней почти забытую, суровую ведьму. — Вот ты засранка рыжая! — начинает она, глядя на меня, как удав на кролика. — Я тут перед ней распинаюсь, открываю душу, готова в ножках валяться, а она… — лицо Райдос прибрело выражение крайней обиды, так, что я с трудом смогла удержаться от смеха. — Ей, видите ли, понравилось! — Ну, Виика, — как можно невиннее потянула я, забыв про былую серьезность. — Не обижаться. И тебья, вообще-то, никто не заставлял открывать душа, — захлопала глазками я под прицелом яростного взгляда. Самое странное, не пугающего, как прежде, а пробуждающего первобытный, дикий азарт, о котором не подозревала ранее. — Правда. Я даже не прочь повторить… — Куда меня несет?! Но я не могу остановиться — пусть окажусь на краю обрыва, безнадежно пропав во тьме этих разгорающихся азартом или гневом глаз. — Не искушай меня, рыжая, — они уже смотрят в упор, затуманенные беспросветной тьмой, отрезающий последние кусочки света. Но мне не страшно. Мне больше не нужен свет… «Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.» Да. И я готова ко всему. Тьма всегда манит сильнее, верно? Значит, я пропала. Да и, есть ли у меня выбор под взглядом ее животного, раздевающего взгляда? Но она вдруг вскакивает с места, подходя к окну, сменяя взгляд на бесстрастную спину. Такие же бесстрастные слова. — Не надо, Мэри, — ее голос звучит хрипло, сухо. — Не надо. Я не твоя судьба. Я ведь сначала тоже хотела надеяться, действовать. Но нет. Как бы там не было, эти малолетки правы. Я, конечно, не безоговорочно верю в судьбу, но и не Ванг. Я думаю, что наша судьба зависит не только от нас самих, но и от Мироздания. Мы не должны, безусловно, сидеть сложа руки, но и против того, что суждено не попрешь, — развела руками она, сжимая край подоконника — сильнее, до побелевших костяшек. Не выдержав, я осторожно приблизилась к ней, все же положив руки на плечи. — Вика. Понять. Может, от судьба не уйти. Но можно ведь убежать. Хотя бы ненадолго…недалеко. Я ощутила, как дернулась Вика, небрежным жестом сбрасывая руки и оборачиваясь ко мне. — Мэри. Пойми. Не все так просто. Судьба не прощает непокорных. За все придется платить. Ладно я… Мне терять нечего. Но ты… Ты можешь пострадать, — ее взгляд был полон сожаления отчаяния и необузданного желания, что земля ушла из-под ног, а глаза вдруг наполнились слезами… — Вика, — не выдержав, я коснулась ее щеки. — Не надо жалеть. Я готова платить, понимаешь? — я не верила своим ушам. Словно бы это говорил кто-то другой. Кто-то другой падал в эту черную Бездну — снова и снова, уже не ища выхода — как тогда. Ведь его не было. Он был и не нужен. Когда губы коснулись ее губ нежно, безудержно, отрезая все пути к спасению… — Рыжая, ты сумасшедшая! — доносилось где-то на другой стороне, где руки уже оплетали ее шею, утягивая в такое сладкое, еще незабытое и незабываемое блаженство… Когда детский голос вернул с небес на землю… Черт! Три раза черт. — А что это вы тут делаете? — как положено, с детской непосредственностью спросил ребенок. — А мы тут… — переглянулись мы, искренне надеясь, что она видела не все. — Я пытаюсь утешить Мэри, — нелепее нечего не придумаешь. Но девочка пожимает плечами, вдруг подходя ко мне. — Ты опять плакала? Ну зачем? Ты же обещала! — лицо девочки приобретает выражение крайней обиды — на меня и весь свет. — Ну Варя, — как же мне убедить? — Видишь, я болше не плакать. Видишь? Твоя мама меня утешить! — Райдос усмехается, а Варюшка уже задается новым вопросом: — А Мэри будет снова у нас ночевать? Я смущенно молчу под прицелом перекрестных, одинаково-черных взглядов. — Ну, не знаю… — Чего тут знать? А волки? Помнишь? — Варюшка начинает гнуть свою линию, не оставляя мне вариантов. — А ну да. Значит, придется остаться, — обреченно вздыхаю я, положив руку на маленькую голову и ощущая счастливый взгляд Райдос. Что ж, значит, решено — проведу еще одну ночь в атмосфере тепла и любви, без которой я, кажется, уже не представляла жизни. Что ж… Пусть мы поссорились с Сашей, пусть жизнь идет коту под хвост, пусть я не знаю, зачем все это делаю, и чего жду дальше — сейчас я счастлива — и это самое главное. И это стоит всех печалей и горестей — прошлых или грядущих. Пусть мир подождет — и замрет в этой волшебной точке — Здесь и Сейчас. А остальное неважно…