Искусство +40

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Футбол

Основные персонажи:
Марко Ройс, Роберт Левандовски
Пэйринг:
Роберт Левандовски/Марко Ройс
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, AU
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Подлецу всё к лицу – так и Роберту шла любая роль, перевоплощаться он умел мастерски.

Посвящение:
Oh, muse, my muse

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
А мы тут плюш... тьфу, аушками балуемся)
Сидишь себе такой, сидишь, и раз - голова вспыхивает от идеи. И всё.
Я вообще не про то писала, честно, я вообще АУ не хотела. А тут здрасьте-приехали.
Но мне это нравится.

Расстановка такова: Роберт Левандовски у нас театральный актёр, а Марко трудится в том же театре гримёром. Неожиданно, но музе не прикажешь х)
14 сентября 2016, 00:36
Как только в их труппе появился новенький выпускник театрального училища, младший гримёр Марко Ройс потерял покой и сон.

Парень наблюдал за ним в любую свободную минуту, что только выдавалась за долгий рабочий день. Бросал кисти, запирал гримёрку на замок и пробирался сквозь узкие театральные коридоры поближе к кулисам. Это было сильнее Марко – он бы и хотел запереться в своей каморке, пока труппа на прогоне очередного действия, – но ноги сами находили путь, а глаза жадно рассматривали фигуру в центре помоста.

Роберт Левандовски не только создавал искусство. Роберт Левандовски сам был произведением искусства.

Подлецу всё к лицу – так и Роберту шла любая роль, перевоплощаться он умел мастерски. Хотя... подлецом в полном смысле этого слова парень не был, разве что дерзить любил больше обычного и засматривался в зеркало, Нарцисс недоделанный. Смотреть, безусловно, было на что – правильные черты лица, светящиеся серые глаза, а фигура-то, фигура!..

Молодой, но до безумия талантливый баловень судьбы занимал все мысли Ройса. И вот угораздило Марко... о слове "влюбиться" он старался не думать, потому что этим словом он бы окончательно подписал себе смертный приговор. Да какое влюбился! Роберт же просто хороший актёр. Не играет – живёт свою роль. Готов зарыдать по щелчку пальцев. Каждая реплика произносится им так, будто только что пришла в голову, а не заучивалась долгими бессонными ночами. А ещё у него едва заметный шрам над верхней губой, будто рука скульптора в один момент дрогнула и полоснула по идеальному лицу ножом.
Да какое влюбился! Так, слегка тронулся умом.

Первый значимый успех юному дарованию принесла роль Ромео – зал рукоплескал, режиссёр засыпал Роберта всеми мыслимыми и немыслимыми комплиментами, а спустя день после премьеры вышла хвалебная статья от критиков. Марко сидел и завидовал Анне, исполнявшей в постановке Джульетту – слишком уж жаркими были объятья двух сценических любовников. А какими влюбленными глазами Ромео смотрел на партнершу! Ройс на мгновение даже подумал, что Роберт не играет – такое вожделение изобразить на пустом месте было нельзя.

«Ну почему же ты натурал?..» – мысленно вопрошал Марко, с грустью глядя на своего Ромео.

В руки Ройса Левандовски попадал непозволительно редко, то ли так судьба распоряжалась, то ли старший гримёр Мари слишком быстро отбирала у него внимание Роберта на генеральных прогонах.

Но когда попадал – по ощущениям это было что-то очень странное и невероятно восхитительное. Одно – видеть человека-статую вдалеке, на подмостках, совсем другое – в деталях рассматривать черты любимого лица, да что там, даже преображать их. Взгляда Роберта Марко выдержать не мог, сколько бы не старался.

А когда Левандовски прижимался к нему сзади, пытаясь найти что-то ему нужное на гримерном столике... Ройс чувствовал, будто бы по его венам разливался жар алкоголя, только вот в рот парень не брал ни капли спиртного. Да, сказывался и долгий роман с правой рукой, и отсутствие секса как такового, но... Но не могло же его так трясти из-за обыкновенного недотраха? Определенно не могло.

А потом Роберт постепенно начал засиживаться в гримёрке с текстами ролей, и крыша у Марко съехала окончательно.

В жизни за сценой Левандовски оказался открытым, весёлым и простым, – и это усложнило жизнь Ройса в разы. Можно же было считать его зазнавшимся выскочкой, и тогда чувства слегка притуплялись. Но не было никакого зазнавшегося выскочки, был располагающий к себе добродушный Роб, любивший свою работу. Отпускающий шуточки, от которых щёки Марко то и дело вспыхивали алым. Очень хороший собой. Невероятно тактильный, ему эти бесконечные прикосновения были в радость, а Марко натуральным образом умирал. Это был настоящий Роберт, хотя Ройс бы выразился по-другому. Идеальный Роберт.

Единственное, что мешало Левандовски в его работе – проскакивающий в речи славянский акцент. Роберт по национальности был поляком, и хоть половину своей жизни он прожил в Германии, произношение чистым до конца так и не стало. Бывало за такими посиделками он мог поинтересоваться у Марко, как читается то или иное слово, или попросить отыграть с ним какую-то сцену по тексту. Актер из Ройса был так себе, но Марко старался не ударить в грязь лицом перед профессионалом.

«Жаль, что роль Луизы Миллер прописана для женщины», – обронил как-то Роберт после очередного их отыгрыша, и Марко захотелось провалиться под землю.

***


Марко смешной, – думалось Роберту. Один его хохот чего стоил. Марко принадлежал к тому типу людей, смех которых уже вызывал на лице широкую улыбку, несмотря на то, удачной ли была шутка. Левандовски заметил это не сразу, – Мари приводила его в порядок перед репетицией, а Марко устроился на диване в углу гримёрной и смотрел на смартфоне явно что-то потешное. Смех Марко был не то детским, не то женским – очень странным для человека его возраста и пола. Но Роберту это нравилось. Определенно нравилось.

– Хэй, мы же договорились, что ты сидишь смирно, – возмутилась Мари, когда Роберт не сдержался и засмеялся в унисон с младшим гримёром.

Левандовски пришлось замолчать, однако желание узнать, над чем же так смеялся Марко, осталось.

Больше, конечно, Роберту хотелось, чтобы причиной заразительного хохота Ройса был он сам.

Марко влюблён в свое место работы, – думалось Роберту.

Роль отыгрывалась на автоматизме, текст был не выучен, – прожит, так что Левандовски мог даже иногда отвлекаться на то, что происходит в зале, даже не выходя из образа.

Марко смотрел на него заворожённым взглядом. Как заметил Роберт, гример часто отсиживался на прогонах, наблюдая за действом, – и проживал их вместе с актерами. Казалось, что если кому-то из труппы станет плохо, Ройс был готов вскочить на сцену и подменить непутевого актёра – настолько парень был увлечен действом. Этому Марко быть актером – сущие пустяки, думалось Роберту.

Но когда Левандовски замечал на себе пристальный взгляд Марко, парню оставалось лишь стыдливо прятать глаза.

Думаешь, я слепой? Ошибаешься.

Марко красивый, – думалось Роберту, когда он бесстыдно рассматривал паренька везде, где только мог – в узких коридорах театра, в гримёрной, святой святых Ройса, прямо на сцене. Угловатый, неправильный, несуразный, попросту кривой, – но красивый. Притягивающий взгляды. Несовершенный, но прекрасный в своем несовершенстве. Глаз не оторвать, пока не изучишь каждую деталь до самой последней. А потом по новой.

Марко интересный, – думалось Роберту, когда они в гримерке вместе проигрывали роли из предстоящего спектакля. Роберта трясло, потому что с Шиллером он не дружил ещё с академии, – но приходилось играть всё, что давали. Главная роль, какие возмущения!

Марко разыгрывал несколько реплик и вставлял свой робкий комментарий по тексту – можешь меня не слушать, я всего лишь малюю рожи! – однако, его замечания всегда были к месту. В таких беседах Ройса уносило в далёкие дебри театрального искусства, причем совершенно неосознанно. А Роберт слушал и диву давался – человек нашёл себя в жизни.

Марко... желанный, думалось Роберту. На Ройса, как на объект чувств, Левандовски, признаться честно, обратил внимание не сразу. А как обратил – пропал. С переменными вылазками в реальный мир, но всё же. Марко хотелось. Очень сильно, нужно добавить, хотелось. То зад свой отставит так, что выть хочется, то в глаза посмотрит с такой эмоцией, что пропадешь в них без возможности вернуться. Роберт невзначай касался его – то кисть поправит, то похлопает по плечу, то к зеркалу подойдет – но встанет не рядом, а будто бы места ему мало, – вожмется в тело Марко что есть силы, заставляя того дрожать. Роберт и сам дрожал, только, видимо, Марко вообще не замечал этого из-за переизбытка собственных эмоций.

Повезло его девушке или парню, наверное, – проносилось в голове Роберта до тех пор, пока Марко сам не обмолвился о своем тотальном одиночестве. По реакции Левандовски понял, что собеседник смутился, отделавшись отмазкой: "Ну зачем нагружать своими проблемами коллегу..." Но Роберту было радостно. Хотя был бы Ройс занят, Левандовски не побрезговал бы его отбить.

Марко чувствует тоже самое, что и он, – думалось Роберту. После дебюта нового спектакля парень даже хотел пригласить его на официальное свидание в ресторан... однако премьеры ждать не пришлось.

***



Прятаться за кулисами стало обыкновенным делом, актёры выходили на репетицию спектакля, а Ройс тайком прокрадывался за сцену и смотрел, как герр Клопп гоняет своих подопечных по сцене раз за разом. Труппа была довольно молодая, и указания режиссера выполнялись неукоснительно. Сегодня репетировали "Коварство и любовь", на завтра была назначена премьера. Герр Клопп вообще любил ставить классику, а классика эта требовала невероятной самоотдачи каждого актёра.

Роберт в тот день остался в театре до поздней ночи и отрабатывал куски сценария в одиночестве, раз за разом прогоняя реплику за репликой, пока исполнение не удовлетворяло его полностью. А довольным собой Левандовски бывал редко. Марко слышал, что Клоппу его Фердинанд не нравился – и поляк упрямо не понимал, из-за чего. «Нам драму ставить, а у тебя ветер в голове!».

Левандовски сидел на деревянном стуле лицом к зрителям, откинув голову назад, а на коленях у него покоился текст. Он уже знал наизусть чуть ли не каждую букву, но едкие замечания режиссёра страшно его тревожили. Обхватив себя руками, Роберт покачивался на стуле, нашептывая себе роль, разыгрывая эпизод за эпизодом с самим собой. Чтобы иметь успех, актер должен быть сумасшедшим на всю голову – вспомнилось Марко из рассуждений поляка. Взъерошенные волосы, белая рубашка свободного кроя, игра света и тени на лице, – перестань быть таким красивым, перестань!

Марко трясло так сильно, что он был готов отдаться Роберту прямо на сцене.

Почувствовав, что джинсы слишком сильно давят на стояк, Ройс понял, что не выдержит больше и секунды этого зрелища. Марко попытался тихонько прокрасться обратно в каморку, но быть беззвучным совсем у него не вышло – в спешке парень наступил на один из занавесов. Послышался предательский треск ткани. Только бы не услышал, только бы не услышал!.. Как только Марко залетел в комнатушку, то сразу бросился к гримёрному столику. Приспустив штаны и трусы, он начал отрывисто ласкать себя. В памяти то и дело всплывали картинки – Роберт переодевается в костюмерной, Роберт отрабатывает на Марко томный взгляд – а что там отрабатывать, он с ним родился, не иначе! Ройс остервенело водил ладонью по члену, проклиная поляка на чем свет стоит, мечтая о том, как он однажды поцелует его. А может, и не только поцелует.

Прогнувшись в спине, Марко распахнул глаза и увидел в отражении Роберта – тот стоял в дверях и в открытую его рассматривал, не удосужившись даже покашливанием обозначить своё присутствие.
Большего стыда Ройс за свою жизнь не испытывал. Хотелось рывком натянуть штаны, сбежать в туалет и закрыться в кабинке. Однако Марко не мог пошевелиться, застыв в своей постыдной позе подобно статуе. Левандовски и сам не двигался, будто увиденное его поразило. Так могло продолжаться бесконечно долго, пока к ним не пришел бы кто-то ещё, но...

Роберт решил отмереть первым.

– Я помешал, наверное...

Подобный диалог в такой момент казался Марко самым бессмысленным и глупым обменом реплик на земле.

– Да-а-а, – протянул Ройс на выдохе, пряча взгляд и медленно натягивая белье. Руки не слушались его, он чувствовал себя облитым отборной грязью – а ведь Роберт явно догадался, что именно он стал причиной такого поведения Марко, господи, что он сейчас думает...

Марко не успел обвинить себя во всех смертных грехах, да что там, просто-напросто подтянуть джинсы – а Роберт уже прижимался сзади, его рука от бедра двигалась к паху и, наконец, сжала член Марко у основания.

– Давай я.
Ройс произнес что-то нечленораздельное, что явно означало согласие, хотя Роберту оно и не требовалось. Ощутив горячее дыхание в районе шеи, Марко потерял контроль над собой, контроль над ситуацией и ещё, кажется, рассудок.

Чтобы кончить с вымученным стоном, Марко хватило несколько сильных отрывистых движений.

– Надеюсь, я облегчил тебе участь, – грудным голосом произнёс Роберт. Да как у него ещё слова в предложения складываются! Левандовски довершил разгром Ройса по всем фронтам аккуратным поцелуем в плечо.

Марко боялся открыть глаза и увидеть себя в объятьях Роберта – боялся, что это очередной мокрый сон, и вот он растворится в считанные мгновения.

Но потом на какое-то время к Ройсу даже возвратились мозги, и он достал из ящика стола салфетки, дабы стереть с руки Роберта свою же сперму. Ему до сих пор было так неловко, насколько неловко может быть перед парнем, который только что довел тебя до оргазма. Марко бормотал что-то малопонятное даже ему самому, это было и «извини», и «я не хотел», и «боже, какой я придурок», и больше всего «как же мне стыдно».
Взгляд Марко упал вниз, и он увидел, что Роберта это действо тоже не на шутку возбудило.

– Поможешь? – невинно спросил Левандовски, улыбаясь уголком губ, и приподнял Ройса за подбородок, дабы тот мог посмотреть ему в глаза.
Почувствовав губы Роберта на своих, Марко понял, что неловкость тут ни к чему.

Уметь в нужный момент заткнуть человека – тоже в своём роде искусство.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.