Третье желание

Оука дремала, прижавшись к плечу Хакурена. Рассеянный свет ночных огней то и дело выхватывал из темноты черты её лица: напряжённо поджатые губы, опавшие щёки, дрожащие веки. Хакурен подавил желание горестно вздохнуть, представив, как с очередной головомойкой на него набросится Гекуран. Не досмотрел, не предостерёг, не накормил и не убедил в необходимости отдохнуть – что за бесполезный мужчина! Ещё учителем себя называет – стыд и позор! Воистину, не найдётся во всей Империи семейства более бесполезного, чем зазря прославленные Оаки! Вглядываясь в перемеженную редким светом темноту, проплывающую за окном кареты, Хакурен сам отчаянно боролся со сном. Образы, что видели уставшие глаза, перестали быть реальны. Отяжелевшие веки стремились сомкнуться. – Устал? – раздался участливый голос его учителя. Хакурен встрепенулся, точно очнувшись ото сна. Он резво закачал головой, возвращая себе утраченные на мгновение ощущения. В его руках была иголка с ниткой и изрисованная мелом чёрная выкройка. В мастерской Кастора всегда царил лёгкий сумрак. Работая в ней днём, он никогда не зажигал лампы, довольствуясь светом, льющимся через большое окно. В тёплых солнечных лучах искрилась пыль, а в воздухе пахло свежей деревянной стружкой и звучала тихая мелодия: шорох ткани, перестук инструментов, звук шагов за стеной. С улицы доносилась птичья трель и детский смех. Перезвон колоколов, приглушённый хор далёких голосов. Это место было частью церкви, но принадлежало лишь одному Кастору. Он растворялся в нём, становился его частью, и немыслимая магия заставляла оживать всё вокруг него. Хакурен покачал головой, сильно зажмурившись. В глазах рябило от нитей. Он никогда не любил шить. – Пожалуй, мне стоит отправить тебя к Лабрадору за чаем, как ты на это смотришь? – с лёгкой усмешкой произнёс Кастор. Чувствуя себя виноватым, Хакурен поднял глаза на своего учителя, столкнувшись с мягким тёплым взглядом. Кастор смотрел на него, опустив голову, из-за сползших на кончик носа очков. Его глаза хитро искрились, и он выглядел моложе. – Прошу прощения, – проговорил Хакурен. – Тебе не за что извиняться. Ты вовсе не обязан разделять мои увлечения, – ответил Кастор. – Но ты никогда не узнаешь, что придётся тебе по душе, если не станешь пробовать. Мы уже выяснили, что ты скверно рисуешь, не имеешь слуха и не любишь шить. Верной дорогой идём, тебе не кажется? В ответ Хакурен выразительно скривился, разве что не хохотнул в притворном веселье. Кастор же непринуждённо рассмеялся. – Нужно любить то, что делаешь, и делать то, что любишь. Вот и всё, – сказал он, отсмеявшись. – Но любить нелегко, – со вздохом проговорил Хакурен, поднимаясь со своего места. – Это верно, – согласился Кастор, кивнув. Поправив очки, он несколько секунд провёл в раздумьях, завершив которые хмыкнул и сказал: – Впрочем, человеку принципиальному и совестливому ничего легко не даётся. – Но, быть может, его усилия будут поощрены? – предположил Хакурен. – Будем в это верить, – с энтузиазмом проговорил Кастор, потягиваясь. – Впрочем, что это я? У нас же работа такая. Верить самим и нести эту веру в мир. Хакурен вздрогнул, неприятно уколотый услышанным. Заметив его смущение, Кастор поспешно извинился: – Прости, я не должен был так говорить. Я вовсе не плохой священник и я чту наши устои, – спокойно произнёс он. – Просто здесь, в этом месте… Я чувствую себя больше человеком, чем священнослужителем. Чувствую себя тем, кем был когда-то, – сказав это, Кастор улыбнулся. Искренней, но пустой улыбкой. Хакурен не мог в полной мере осознать, откуда в нём эта уверенность, но так улыбаться мог лишь тот, кто не испытывал радости. – Каждому нужно место, где он сможет быть самим собой, – между тем продолжил Кастор. – Лабрадор оккупировал сад, но ты можешь отыскать себе укромный уголок в библиотеке. Я более не стану заставлять тебя находиться со мной здесь, если это тебе не по нутру. – Мне нравится ваша мастерская! – горячо возразил Хакурен. – И нравятся ваши куклы! Хотя я и не люблю женщин… Кастор сдавленно закашлялся, подавившись смехом. – Ну, друг мой, с этим тебе как то-то придётся справиться. Среди прихожан больше женщин, избежать общения с ними ты никак не сможешь. – Ваши куклы хотя бы молчат, – тихо проворчал Хакурен. Почему-то, стоило им заговорить о женщинах, на ум пришли воспоминания лишь о худших представительницах сего рода людского. – По-твоему, в этом главное достоинство моих кукол? – с ироничной усмешкой осведомился Кастор. Хакурен не ответил. Смущённый, он, тем не менее, не мог заставить себя назвать кукол его учителя красивыми. Но с его губ вдруг сорвалось нечто совсем иное, то, о чём он и подумать не успел: – Они живые. Ваши куклы. Кастор удивлённо вскинул брови, но, медленным движением поправив очки, отозвался с нарочитой легкомысленностью: – О да, они произведения искусства. Но, знаешь, Хакурен, это очень сложно, вдохнуть хотя бы капельку жизни в своё творение. Я, пожалуй, даже не могу подобрать слов, чтобы описать это нечеловеческое усилие. Много больше, чем одно усилие. Много больше, чем способен приложить человек. Создавая что-то живое, ты преодолеваешь самого себя, все границы. Ты сам становишься чем-то большим. Но важно не путать человеческую блажь с божественным промыслом. Я сам не считаю своих кукол живыми, хотя они, безусловно, часть меня. Хакурен не заметил, когда снова занял своё место за столом, внимая словам своего учителя. Что-то изменилось, что-то появилось в рассечённом нитями воздухе, который стал подобен мягкой паутине, что, минуя кожу, задевала что-то внутри. Струны души, быть может. Но Хакурен никогда не признавал подобные сентиментальные сравнения. И голос Кастора звучал иначе, играя и переливаясь, искрясь и преодолевая тьму. – Я могу посвятить всего себя тому, что люблю. Чтобы создать лучшую куклу, идеальную куклу, я вложу в неё всю жизнь, всю жизнь без остатка. Но даже так, лучший результат, который я смогу достичь, будет заключаться лишь в отсутствии разницы: граница между жизнью и смертью сотрётся. Станет невозможно разобрать, живо ли моё творение или нет. Лишь живой может быть счастлив. И лишь мёртвый может быть спокоен. Поверь мне на слово, уж я-то знаю, нет ничего хуже этого граничного состояния. Нет ничего прекраснее и нет ничего безобразнее. Хакурен резко распахнул глаза. Холодная карета всё так же рассекала ночь, но впереди уже виднелся густо освещённый огнями особняк. Принцесса рядом пошевелилась, упуская сон. Лишённые блеска глаза невидяще смотрели в темноту, губы беззвучно шевелились. Лишь на мгновение Хакурен почувствовал сухость дерева, прикоснувшись к руке Оуки. – Уже скоро, – произнёс он, – мы почти дома. Оука слабо улыбнулась в ответ, безотчётно прижимаясь к нему сильнее, как к единственному источнику тепла. Хакурен удовлетворённо кивнул, отвернувшись к окну. То был лишь ещё один сон из прошлого, по которому он скучал.