injustice

Бэкхён выглядывает из-за угла, подмечая суетящегося папу-омегу, с удовольствием втягивает в себя невероятный запах свежего хлеба, а еще чего-то очень сладкого. Старая духовка звякает, оповещая о том, что что-то, что внутри нее стоит, уже готово, и папа наклоняется, вытаскивая на свет самый настоящий огромный малиновый пирог, из-за чего у Бэкхёна перехватывает дыхание, и маленькие ладошки сильнее сжимают дверной косяк. Пирог поблескивает в солнечных лучах, и макушка, щедро украшенная малиновым вареньем, манит к себе, обещая самый сладкий вкус. Быстро перебегая от двери к столу, забираясь под него и довольно улыбаясь собственному остроумию, маленький Бён Бэкхён зажимает растянутый в улыбке рот рукой и ползет на четвереньках к дальнему концу стола, благодаря одного из дедушек за любовь к длинным скатертям. Противиться папиным шедеврам кулинарии Бэк никогда не умел, а уж тем более когда шедевр щедро напичкан малиной. Лето — любимая пора Бэкхёна, потому что каждое-каждое лето они приезжают за город, где живут дедушки, и папа-омега обязательно готовит такие обожаемые своим ребенком пироги. Пироги, пирожки, булочки, всякие разные вкусности, от которых у Бэкхёна щеки едва ли не шире узких плеч. Но это не важно: если вкусно, значит полезно, а потому Бэк приподнимает край скатерти, смотря, как папа отходит, ставя на плиту горячее блюдо и раскрывает нараспашку окна. Хороший шанс! Юркий, но немного полненький Бэкхён цепляется пальцами за столешницу, привставая на носочках и тянется рукой до заветной сладости, когда получает практически обжигающий удар по попе. — Бэкки, нельзя! Будешь есть вместе со всей семьей, — папа смотрит на него так строго, что как-то произвольно нижняя губа оттопыривается, и Бэкхён собирается втянуть в себя воздух для оглушительного рева, когда тон вдруг смягчается, — тебе уже пять. Ты взрослый. Нужно быть терпеливым и не капризничать. Время любит тех, кто умеет ждать. Теплая папина ладонь ложится на светлую макушку и ворошит мягкие (спасибо детскому шампуню) волосы, и без того напоминающие вселенский хаос. Бэкхён как-то неуверенно улыбается, отводя от лица мужчины взгляд, и про себя решает, что в следующий раз будет еще проворнее. Вот уж следующий пирог точно будет его. ......... Бэкхён прикрывает глаза, с ужасом понимая, что сейчас под ним целое дерево и одно неловкое движение способно привести к падению: если он упадет, то наверняка сломает себе совершенно все, что только может сломать, а потому еще сильнее сжимает руками старую ветку. Боярышник, разросшийся со времени бэкхёнова детства, теперь стал таким большим и таким невероятно красным из-за ягод, что природное любопытство и желание попробовать пересилили все страхи. Жаркий полуденный зной слегка припекает светлую макушку, просачиваясь солнечными лучами сквозь густую крону дерева. Бэкхёну было бы хорошо прятаться от жары под ветвями боярышника, довольствуясь слабым ветерком, обдувающим кожу, если бы не… — Ты в него так вцепился, словно сейчас рухнешь, — чужой голос заставляет нервно сжаться, оступиться и буквально повиснуть на верхней ветке, совершенно не сдерживая собственного боязливого вскрика. — Боже, да тут едва метр до земли, чего ты боишься? — голос становится ближе, и Бэкхён (с высоты своего роста и опоры) сквозь листву видит лицо какого-то парня. Детская непосредственная гордость вспыхивает в Бэкхёне, стоит только различить какую-то уж больно веселую усмешку и насмешливость, и он задирает подбородок кверху, показывая собственную независимость и мнимое бесстрашие. Незнакомец явно считает Бён Бэкхёна трусом, но это ни капельки не так! — А я и не боюсь, я тут просто… просто… развлекаюсь, ягоды ем, — Бэк быстро осматривает ближайшую ветку, загребает рукой горсть недоспелых красных ягод и засовывает себе в рот, тут же выплевывая под громкий шум смеха из-за горечи и кислоты; из-за того, что одну руку приходится отпустить, Бэкхён чувствует себя до ужаса неуверенно и трусливо, обтирая испачканную в соке ладонь об джинсы и вновь хватаясь за потенциальное спасение. — Они ведь осенние, кислятина небось, — незнакомый мальчишка смеется, и улыбка у него очень заразительная была бы, не будь он сейчас глубоко Бэкхёну противен: гордость маленького омеги этот паренек уже задел, так еще и издеваться удумал! — Вот я слезу и задам тебе, чтобы ты не обижал других, — в обиженном голосе должна была бы звучать угроза, но он скорее дрожит из-за страха перед высотой (а высота ведь и в самом деле маленькая), и Бэкхён смотрит вниз, мечтая чтобы кто-нибудь пришел и снял его. — Тогда слезай скорее, чтобы я смог с тобой подраться, — незнакомец вдруг дергает Бэкхёна за ногу, поторапливая, и Бэк вскрикивает, на весь участок начиная орать: — Не трогай! Нетрогайнетрогайнетрогайменя-я-я-! Боярышник под ним начинает трястись, по чуть более пухлым, чем необходимо, щекам катятся первые бусины крупных слез, и Бэкхён так тоскливо всхлипывает носом, что от жалости к самому себе сердце сжимается болезненным ощущением. Мальчик внизу вдруг становится серьезным, и эта улыбка, которая обнажает ровный ряд белых зубов, куда-то испарятся. К Бэкхёну протягивают обе руки и вдруг очень-очень добро говорят: — Закрой глаза и доверься мне, — мальчишка старается смотреть прямо на Бэка, ловя его взгляд своим, — я тебя поймаю, ты спустишься, и тогда мы с тобой подеремся, хорошо? Нижняя губа Бэкхёна по привычке оттопыривается, он вновь всхлипывает носом, понимая, что если не это спасение, то еще долго придется ждать подмоги, и вдруг соглашается. Ладони немного липкие из-за ягодного сока и Бэкхёну до ужаса страшно: у него дрожат колени, и ноги не слушаются, но он послушно закрывает глаза, стараясь сдержать внутри себя вырывающиеся тихим воем рыдания. А потом приседает, отпуская спасительную ветку, соскальзывая вниз. Теплые (как у папы) ладони ловят его, прижимают к тощему телу, и Бэкхён чувствует тот самый запах из детства, когда вся кухня пахла свежим хлебом, только что приготовленным заботливым отцом. Все еще боясь открыть глаза, Бэк утыкается носом в чужую шею, обвивая плечи руками и втягивает знакомый и до безумия любимый аромат. От него немного кружит голову, навевая воспоминаниями, а оттого мальчишке хочется слиться с этим запахом воедино, чтобы не покидать счастливого детства. — Видишь, тут совсем низко, — голос раздается прямо над ухом, а затем Бэкхёна так резко отпускают, что он шлепается задницей на землю, наверняка пачкая светлую джинсу травяными разводами и грязью. На несколько мгновений у мальчика даже дар речи пропадает: с ним впервые обращаются настолько бесцеремонно и просто, а потому он теряется, не зная, как вести себя. И выбирает самый привычный для себя путь. — Поэтому ты меня специально уронил? — обиженно тянет омега, кое-как поднимаясь и поглаживая побаливающую от удара ягодицу. Детство в голове рушится мозаикой из-за грубого обращения. — Я не буду тебе спасибо говорить, потому что ты — противный. Бэкхён разочарованно осматривает незнакомца, сканируя взглядом сверху вниз, и фыркает, отворачиваясь. Они с этим мальчиком почти одного роста (тот выше на пару сантиметров), немного схожей комплекции, только у Бэкхёна щеки побольше и есть немного лишнего на боках. Потому что Бэкхёна все еще кормят папиной выпечкой, и дедушка-омега то и дело подсовывает всякие сладости на стол двенадцатилетнего внучка. — А ты ведешь себя как омега! — находится мальчишка, пытаясь задеть так же, как это сделал маленький и гордый Бэк. — Тоже мне, бесстрашный. Да эта ветка тебе по плечо, чего в ней такого, чтобы так орать? Но Бэкхён не отвечает: резко развернувшись, вспыхнув светлыми, карамельного оттенка глазами, он вдруг с силой наступает на ногу своего спасителя, чем вызывает у того крик боли, и, показав язык, убегает как можно быстрее, напоследок кидая: — Я и есть омега, дурень! Чанёль остается один в полном недоумении. Удивленно всматриваясь в исчезающую за углом дома спину, мальчик шебуршит ладонью темные волосы. На какое-то мгновение улыбка появляется на губах. — Я не дурень, я Пак Чанёль! — кричит он в ответ, надеясь, что будет услышан. Ветер подхватывает его слова, теряя их в шумящей кроне боярышника, но они с Бэкхёном еще встретятся. Обязательно. ............. — Ты дурак, Пак Чанёль! — кричит Бён Бэкхён, цепляясь руками за чужой подборок и с силой сжимая, оставляя на нежной коже царапины от собственных ногтей. Как только он согласился на эту ужасную авантюру? Чанёль посадил его к себе на плечи… Дылда Чанёль посадил его к себе на плечи! Вообще-то Бэкхёну было трудно сойтись с Чанёлем характерами: пугливый трусишка Бён ни в какое сравнение с железобетонным альфой не шел. Чанёль не боялся совершенно ничего, в то время как сам Бэк вздрагивал от любого шороха, особенно в ночи. Четвертое лето подряд Бэкхён находит Чанёля под боярышником, четвертое лето подряд ругается на него, дразнит и наступает на ноги, путает в темных волосах листья со всяких разных деревьев и, в общем-то, очевидно издевается над соседом. Четвертое лето подряд Чанёль снимет Бэкхёна с нижних веток, испуганного, плачущего, трепетно прижимающегося, как в детстве — носом в шею, щекоча дыханием. — Я ведь держу тебя, чего ты боишься? — Чанёль морщится, хватаясь за маленькие и прохладные ладони омеги, сжимая в своих. За последнюю их разлуку Чанёль очень сильно вырос, и теперь маленький Бэкхён своей макушкой едва достает ему до подбородка. — Я боюсь, что ты меня уронишь. Альфа тихо фыркает, стараясь сдержать улыбку. Этого омегу он точно никогда не выпустит из своих рук. Этим летом он долго ждал Бэкхёна: переживал за свой рост, за то, что шестнадцатилетний Бён наверняка очень сильно изменился, боялся что тот и вовсе не приедет, ведь в шестнадцать уже как-то совсем не престижно проводить свой отдых вдали от цивилизации. Разница в два года в какие-то моменты делала Чанёля очень мудрым: он прекрасно понимал, что, скорее всего, будучи омегой, Бэкхён за девять месяцев пережил уже достаточно, чтобы не захотеть возвращаться в знойное лето. Но он вернулся. Бэкхён приехал, и в тот момент у Чанёля, как обычно сидевшего под боярышником, перехватило дыхание: обычно немного пухленький, Бён Бэкхён больше не был похож на себя. Он отличался от того смешного капризного мальчишки: он стал вдруг походить на тех, кто обычно вызывал у Пака лишь легкое пренебрежение. Тонкая мальчишеская фигурка в обтягивающих джинсах и широком свитере, заметные в вырезе воротника ключицы… И только улыбка та самая, которая только у Бэкхёна быть может, от которой вдруг сердце защемило. Впервые и со всей ясностью Пак Чанёль понял смысл тех детских слов, когда своим звонким голосом Бэкхён кричал ему о том, что он — омега. Впервые Пак Чанёль понял, что сам является альфой. — Ты мне проспорил, так что выполняй свои обещания, — Чанёль чуть сильнее сжимает тонкие пальцы, с удовольствием вдыхая сладкий малиновый запах. Тяжесть чужого тела на плечах заставляет немного пригибаться, однако даже это не может уменьшить веселья из-за присутствия омеги. — Чанни-и-и, — тихо стонет Бэк, помогая Чанёлю усилить захват и переплетая пальцы, словно надеясь, что таким образом сможет усидеть тверже и точно-точно не свалится. Потому что самый большой страх Бён Бэкхёна — страх высоты, и именно на эту самую высоту его поднимает дурак Пак Чанёль. Брыкаться опасно для жизни — уж в этот-то раз Бэкхён имеет полное основание думать, что падение приведет к скорой кончине. — Ты стал легче, ты знаешь? — Чанёль весело улыбается, ненароком потираясь носом о нежную ладонь младшего. — Теперь похож на пушинку. Смотри, ветром тебя сдует. Бэкхён смеется: громко, рядом с ухом, наклоняясь и тем самым немного перевешивая вперед. Стоит больших усилий устоять на месте и не пошатнуться. Чанёль поднимает взгляд, смотря на широченную улыбку. Бэкхён всегда казался ему очаровательным, однако в сумерках, под мирный стрекот цикад и сонное жужжание светлячков, лицо Бэка, чуть оттеняемое спавшими вперед отросшими волосами, вдруг кажется еще более симпатичным, чем обычно. — Знаешь, мы с парнями обсуждали ну… — Бэкхён говорит, все еще немного свешиваясь и заглядывая в глаза, — отношения, вроде бы. Они говорили, что, мол, надо встречаться только с теми, кто тебе нравится не только запахом, но еще и характером. Что запах не определяет твой это человек или нет. — Что-то вроде «думай сердцем, а не носом»? — Чанёль хохочет, смотря за тем как меняется выражение лица Бэка: он задумчиво прикусывает нижнюю губу, немного морща милый нос и неуверенно кивает, чуть расслабляя собственную ладонь, но потом все так же сильно сжимая чужие пальцы. — Все правильно говорят. Ты ведь не хочешь провести всю жизнь с человеком, который не устраивает тебя своим поведением? — Знаешь… — Бэкхён вдруг стряхивает с себя ладони Пака, обхватывая его лицо и чуть приближается, касаясь кончиком своего носа носа Чанёля. Альфа все-таки делает несколько шагов назад, стараясь удержать сместившийся вес, резко сжимая подмышками чужие ноги и всеми силами удерживая равновесие. Внезапный поступок Бэкхёна, так неожиданно пришедшийся не к месту, чуть было не валит их обоих, однако, видимо, насколько нужно доверять Пак Чанёлю, чтобы сделать такое? — Знаешь… Ты очень приятно пахнешь, — Бэкхён прикрывает глаза, втягивая в себя насыщенный чужим запахом воздух, собираясь с мыслями. Чанёль впервые ощущает у себя на щеках влажность чужих ладоней, с ужасом осознавая, что в горле вдруг пересохло, и сердце стучит настолько быстро, что, стало быть, и Бэкхён в состоянии услышать, как оно бьется под ребрами. — И ты нравишься мне характером… Я долго думал, но потом понял, что знаю тебя с детства и… Бэкхён вздыхает, шумно сглатывая слюну, и вдруг тянется губами вперед, заставляя Чанёля напрячься, ощущая мягкое прикосновение к губам. Бэкхён целует очень неловко, несмело, боясь собственных действий больше, чем высоты. Чанёль, поддаваясь порыву, прикрывает глаза, позволяя омеге робко, шаг за шагом, принимать важные внутренние решения, не отталкивая. В голове птицей бьется ненужная мысль о чужом взрослении, болезненным счастьем отдаваясь в грудной клетке: неужели Бэк в самом деле стал настолько бесстрашным, что не только пересилил свою боязнь перед расстоянием, но и наконец-то стал показывать свои чувства? Тело Бэкхёна напрягается, малиновый запах становится сильнее, буквально сжимая горло альфе своими сладкими нотками. — И я кажусь тебе человеком, с которым ты смог бы построить отношения? (Чуть хрипло, немного неспокойно, с тревогой в голосе и целым океаном какой-то нежности, которую Бэкхён и раньше миллион раз видел, но никогда не понимал. Совсем-совсем по-чанёлевски, с улыбками, из-за которых птицами порхают чувства. — Угу.) ((Очень-очень счастливо, восторженно и тепло. В сгущающихся сумерках, когда блеск глаз почти не заметен и невесомые поцелуи в макушку, когда Бэкхён привстает на носочках, чтобы дотянуться до дылды Чанёля, символизируют начало чего-то нового и крепкого. И Бэкхён, утыкаясь носом в чужую широкую грудь, будет думать о том, что вместе они, наверное, как тот папин пирог. Идеальные.)) ........