injustice

Папин пирог, поблескивая румяными боками, стоит на кухонном столе и запахом приманивает к себе Бэкхёна; парень вертится вокруг, словно кот ходит рядом, но руки протягивать к папиному творению побаивается — помнит еще те обжигающие удары по попе, когда получал не только ладонью, но и полотенцами (бывало и такое). А попробовать жуть как хочется — малиновая начинка призывно украшает верхушку, сделанную с большим мастерством, и Бэкхён сглатывает целый океан слюней, не меньше: хочется вцепиться зубами в этот чертовски румяный бок и откусить столько, столько сможет. Он бы целого мучного слона с малиновой начинкой съел, ему только дай! — Господи, время идет, а ты не меняешься, — папа шебуршит выкрашенные в светло-розовый оттенок волосы и улыбается, — лучше позови Чанёля, у нас для вас есть новости. Бэкхён удивленно вскидывает брови, не понимая, о чем таком важном ему еще не сообщили, но послушно бежит к Пак Чанёлю, открывая новенькую калитку между участками и звучно выкрикивая его имя. Мобильные телефоны — для лохов, у Бён Бэкхёна свои способы дозваться этого альфу. // — Дети, — папа разрезает большой пирог и накладывает каждому по ровно одному куску (Бэкхён старается не косить на тарелку Чанёля, но все равно очень хочет и туда руки запустить, потому что одного куска ему мало, но вроде как папа прав и теперь за фигурой приходится следить), — как вы знаете, живем мы в разных городах и это затрудняет ваше общение, — тут папа как-то странно переглядывается с отцом-альфой, и Бэкхён подозрительно щурит свои глаза, не понимая теорию заговора, — и так случилось, что мужу дали повышение. В общем, Бэкхён, Чанёль, мы переезжаем в Сеул. Теперь вы сможете видеться чаще и, ко всему прочему, Чанёль, я надеюсь, что ты поможешь нашему мальчику со вступительными экзаменами. Мы уже все обсудили с твоими родителями. Бэкхён засовывает в рот пирог именно тогда, когда разговор начинает касаться вступительных экзаменов, а потом давится хлебными крошками и чуть ли не выплевывает сладость обратно на тарелку: округлившиеся глаза от удивления вопросительно смотрят поочередно на обоих родителей и не находят ни тени шутки. — Фто, ф самом дефле? — Бэкхён все-таки прожевывает кусок, но при этом умудряется говорить. И ничто не способно оторвать его от любимого лакомства. В конце концов, что в жизни может быть лучше еды? Только еда и Пак Чанёль (чуть-чуть). — Это на самом деле здорово, — Чанёль улыбается во все свои двадцать восемь (зубы мудрости еще не вылезли, да и не шибко умен для этого) и сжимает слегка влажноватую ладонь Бэкхёна под столом, таким образом выражая свои эмоции, которые пока что не может позволить показать перед родителями. Бэкхёну семнадцать лет и еще год, а затем — поступление в университет и взрослая жизнь. Они с Чанёлем встречаются с прошлого жаркого лета, но разъезжаются в разные города с первым наступлением осенней желтизны. И вот, теперь… Теперь Чанёль сможет обнимать Бён Бэкхёна не только под солнечным зноем, но и когда сверху сыпет снег или первые почки набирают силу. — Ты же рад, Бэкки? — у Чанёля в глазах радостный блеск, а Бэкхён, довольный тем, что альфа отвлекся, утаскивает с его тарелки кусок, запихивая себе в рот, и, методично пережевывая, кивает головой, думая о том, как бы положить себе еще. ........ Сеул шумный, пыльный и немного напоминает родной Пусан, когда они распаковывают коробки в новой просторной квартире, где не только три комнаты и просторный холл, но еще не кухня, а столовая и целых два туалета! Чанёль смотрит, как весело Бэкхён носится из комнаты в комнату, разгоняя звучное эхо, и находит в нем все того же пятилетнего мальца, который специально наступал на ноги и показывал язык при самом удобном случае. И это хорошо, что Бэкхён не взрослеет. С ним невероятно легко находиться рядом, хотя врожденная вредность иногда переходит все границы. И сколько раз они спорили о том, что быть омегой, значит быть ухоженным, грациозным и восторженно нежным… И сколько раз Пак Чанёль получал по всем доступным местам пребольно кулаком или пяткой… — Ты омега, Бён Бэкхён, веди себя как омега, — Чанёль ловит мальчишку, останавливая, и, крепко держа за предплечья, с суровым видом заглядывает в глаза. И хотя он старше на целых два года, Бэкхён все равно называет его хёном, только когда хочет подразнить и совсем не проявляет должного уважения. А Чанёлю хочется чувствовать себя настоящим альфой, но Бэк не просит никакой защиты, а то и вовсе не собирается прятаться за чужой спиной. Разве что с деревьев его все-таки приходиться снимать. — А ты дурень, Пак Чанёль, — Бэкхён кривляется, пародируя, — так что веди себя как дурак. Хотя ты уже. Глаза закатываются так, что, кажется, еще немного и Чанёль наверняка сможет увидеть внутренности собственной черепушки, но Бэк быстро перестает вести себя как маленький засранец: он чуть приподнимается на носочках, укладывая ладони на чужие широкие плечи, и ласково целует в уголок губ, тем самым заглаживая свою вину. От того смущающегося, дарящего первый поцелуй омеги, пожалуй, осталась только ангельская внешность и румянец на щеках каждый раз, когда он делает что-то по порыву. Каждая нежность, каждое теплое слово — смущение и отведенные взгляды. И хотя бы в этом Бэкхён оправдывает свое естество. Разве что бойким все равно остается чрезмерно. Чанёль притягивает юношу к себе, устраивая ладони у того на пояснице, и ловит своими губами чужие, ненастойчиво целуя, обводя языком пухлые губы, чувствуя, как послушно раскрывается Бэкхён на встречу. Но папин тактичный кашель за спиной все портит. — Я не имею ничего против, но у нас там башни из коробок, которые нужно разобрать. (Чанёль очень благодарен судьбе за таких родителей Бэкхёна: они понимают. С первого взгляда, с первого слова, с первого рукопожатия. С того маленького Чанёля, который притаскивал плачущего от страха Бэкхёна домой, успокаивая и вытирая сопли и слезы, с того чуть повзрослевшего шестнадцатилетнего юнца, который таскал Бэкхёну самые сочные ягоды и подкладывал разнообразные поделки в самые интересные места. Родители всё понимали. Принимали. Или просто сразу догадались, что Бён Бэкхён, слишком обожающий все, что пахнет свежей выпечкой, вцепится в Пак Чанёля своими клешнями и точно никуда не отпустит. Он ведь как свежий хлеб. Вцепился бы в него зубами, да так и остался. Маленький прожорливый малиновый монстр.) — Прости, па-а-ап, — Бэк тянет гласную, а потом, чуть отталкивая от себя альфу, несется к колоновидным постройкам из картона, грозя вот-вот перевернуть себе на голову одну из них. И Чанёль, тяжело вздохнув, плетется следом, надеясь, что их не погребет заживо под целой кучей бэкхёнова барахла. ........ — Если я скажу тебе, что для тебя есть работа, что ты ответишь? Бэкхёну целых восемнадцать лет и он стонет, потому что устал учиться. Он больше не хочет постигать азы науки, потому что потому. Потому что скучно, надоедливо, заставляют зубрить. А он не хочет. Он хочет летом с Чанёлем на дачу, чтобы папа готовил малиновые пироги, и Чанёль, перебирая светло-розовые волосы, читал какие-нибудь стихи наизусть, как раньше делал. Бэкхёну целых восемнадцать лет и он омега, который наконец-то начинает вязнуть в романтических соплях. Хотя, как и прежде, он обижается на то, что Пак Чанёль перерос его на целую голову, и что пресс у него лучше, и что вообще… быть омегой — вовсе не быть слабаком! — Мне сильно придется там напрягаться? Бэкхёну целых восемнадцать лет и он лентяй. Потому что Чанёлю уже двадцать, он широкоплечий и невероятно притягательный альфа (а Бэкхён кусает кончики оттопыренных эльфийских ушей и смеется так, что внутри переворачивается все с ног на голову от взрыва фейерверками), который может обеспечить их обоих. Хотя, в общем-то, разговоров о совместном проживании еще не шло ни разу. Просто у Бэкхёна еще ни одной течки не было и это чревато последствиями. — Ты же любишь у меня покрасоваться, — Чанёль добродушно улыбается, обнажая белоснежные зубы, и наблюдает с другого конца стола за Бэкхёном, который, лениво переставляя шахматные фигуры, шагает пальцами по черно-белой доске. Чанёль в истинность верит мало, однако, смотря на Бэка, находит, что никогда не променял бы его: не важно, что там на самом деле уготовила природа, идеальнее Бён Бэкхёна она все равно не в состоянии сделать. Перед глазами еще стоит тот образ пухленького мальчишки, что боялся слезть с дерева, но омежка в самом деле изменился. Восемнадцать лет лишь сделали его краше, а желание хоть как-то соответствовать статусу прекрасной половины человечества привело к тому, что весь его внешний вид теперь больше похож на вид топ-звезды. Но Бэкхён вовсе не звездный. Вредный просто до скрежета зубов, да с людьми сходиться не умеет. — В общем, в агентстве сейчас проходит набор моделей. Тебя возьмут, будем работать вместе. Хочешь? Бэкхён отрывается от изучения шахматной доски, и фигура коня замирает в тонких, музыкальных пальцах. Он поднимает голову, рассматривая улыбчивое лицо Чанёля, а затем медленно кивает и громко ставит коня на место, не забывая при этом пойти буквой «Г» и съесть белую пешку. ....... Лето выдается прохладным, но Бэкхён все равно доволен: успешно пройдя кастинг в одно из крупнейших сеульских агентств в самом начале года, он получил не только место работы, но еще и прекрасную возможность проводить с Чанёлем больше времени, чем когда-либо. А теперь настала пора отдыха: и только чудом они умудрились выбить отпуск на две недели, да так, чтобы состыковаться. И только чудом Бэкхён уговорил родителей на то, чтобы повременить и не поступать в университет. Откидываясь на широкий ствол дерева, парень прикрывает глаза, чувствуя прохладный ветерок и приятный шелест зеленой листвы. Дремота приходит сама, но теперь Бэкхён не боится упасть с этой ветки и потому позволяет себе провалиться в недолгий, но очень приятный сон. — Бён, черт тебя побери, Бэкхён, — Чанёль кричит так оглушительно громко, что глаза у Бэка сами собой разлипаются, и он покачивается на нижней ветке старенького боярышника, открывая глаза, и с удивлением смотрит на альфу, что стоит рядом, и макушка его возвышается, теряясь в кроне дерева. Словно Чанёль — жираф. И от этого становится так смешно, что Бэкхён тихо улыбается, прикрывая ладонью растянутые в улыбке губы, и смотрит снизу вверх, с удовольствием подмечая на нахмуренной физиономии испуг и беспокойство. Так ему и пусть. Но сколько времени прошло с прохладного утра и сколько сейчас на часах? Потягиваясь и неловко переваливаясь на бок, Бэкхён спрыгивает с дерева, отряхивая от коры и мелких насекомых собственную одежду. Привычным движением юноша приподнимается на носочках для того, чтобы поцеловать Чанёля в уголок губ, но тут же оказывается прижат к стволу, с удивлением отмечая, что Чанёль сегодня не в настроении. — Ты какого черта залез на это дерево? Тебе нельзя! А что, если бы ты упал? — Чанёль рычит практически в лицо, на что Бэкхён сводит брови на переносице, не понимая, отчего альфа злится и какое вообще на это право имеет. Конечно, их отношения уже давно далеко не дружеские, однако никогда дальше поцелуев еще не заходили. Они проводят много времени вместе, и Чанёль как-то даже говорил о том, что не против снимать квартиру совместно. Но… — Да что случилось-то такого? Ну упал бы, ну был бы синяк. Я не стеклянный, не разбился бы! — Бэкхён дает резкий отпор, решая, что не какому-то жалкому альфе отчитывать его, омегу! Вот еще, будет он прогибаться. — Бэкхён, господи, очнись уже, — Чанёль с тяжелым вздохом отстраняется, с неудовольствием рассматривая тоненькую фигурку, — тебе восемнадцать лет. У тебя все еще не было первой течки. Я даже с врачом консультировался — это не нормально. Тебе нужно беречь себя, вероятно, что произошел сбой из-за нервов или чего-то подобного, — он прикусывает нижнюю губу, тяжело сканируя Бэкхёна и находя, что стоило бы носить нормальные, а не дырявые джинсы, да и футболка слишком тоненькая для такой прохладной погоды. — Ерунда! Папа говорил, что у него течка началась в двадцать, да и вообще… Это не те темы, которые мы с тобой должны обсуждать, — и несмотря на то, что Бэк начинает даже с какой-то бравадой, под конец он смущается, отводя взгляд. Потому что думать об этом — одно, говорить — другое. А что будет, когда они делать начнут? Да он столько книг перечитал, столько фильмов всякого разного характера пересмотрел, что одна только мысль о том, что Чанёль может касаться его там и будет это делать, а уж тем более когда начнутся регулярные течки… Щеки заполыхали алым оттенком, Бэкхён отвернулся, надеясь, что альфа все-таки не заметит этой неловкости. — Это… давай может фильм какой посмотрим вечером, а то ну… давно не сидели… вместе… — Бэкхён смущенно прокашливается, пытаясь как-то разбавить повисшую между ними тишину (и, слава богу, не замечает этой довольной улыбки Чанёля), и робко заглядывает в чужие глаза. Чанёль лишь выдыхает, прижимая омегу к себе, и целует светлые волосы. Он за него переживает очень, но… но рано или поздно природа все равно возьмет свое. // — Говно этот твой «Стартрек»! — Бэкхён кидает в Чанёля подушкой, недовольно подпрыгивая на одном месте, и с негодованием запихивает в рот еще одну горсть до скрежета зубов сладкого попкорна. Это какая-то мистика: Бэкхён столько сладкого ест, но те самые чудесные бочка больше не появляются, а щеки так и остаются чуть округлыми, но не такими милыми, какими были когда-то. — Ничего не говно, много ты понимаешь, — альфа сейчас так искренне оскорбляется на столь наглое заявление, что подушка летит обратно в Бэкхёна и попадает тому метко в затылок, заставляя согнуться. И, честное слово, в мире пока что не существует ничего страшнее разъяренного Бён Бэкхёна, с чьим мнением дерзнули не согласиться! (дело, конечно, в том, что не согласился именно Чанёль, но кого это волнует, когда омега, решительно отставляя в сторону ведерко со своей прелестью, поднимается на коленях на кровати и, вооружившись мягким орудием убийства, идет в лобовую атаку.) — Я понимаю в миллион раз больше, чем ты! — удар. — Да я лучший в своем классе был! Да у меня одни пятерки! — еще удар, еще, Бэкхён забирается к брыкающемуся Чанёлю на бедра, сжимая бока коленками, и бьет сильнее, прямо по лицу, по рукам, прикрывающим это лицо. — Да ты мне говорить что-то смеешь! Я тебе покажу, ничего не понимаю! Бэкхён бьет-бьет-бьет. А Чанёль все терпит. Потому что это же Бэкхён, да и бьет он как-то шутливо, не больно, пусть и возмущается громко (да и сам по себе громкий). Только вот не на шутку заботит легкое трение в районе паха и поступательные движения бэкхёновых бедер, от которых импульсами вверх расходятся сигналы, заставляя Чанёля сжиматься как-нибудь так, чтобы ничего не видно и все в порядке. Но в какой-то момент удары прекращаются. С тихим «ой», Бэкхён изумленно кладет ладонь на свой живот, а потом вдруг так быстро отпрыгивает от Пака, что у альфы на лице изумление смешивается с испугом: в этом «ой» было столько страха, что сердце екает, заходится в паническом ритме, и Чанёль подрывается, готовясь названивать куда угодно. Бэкхён начинает вертеться вокруг себя, то и дело касаясь ладонями округлых ягодиц, а потом замирает, смотря на Чанёля огромными от удивления глазами. — Что случилось, Бэкки? — Ч… Чанёль… Ты знал, что ты так сильно пахнешь? Омега делает несколько шагов вперед, одним коленом облокачиваясь на кровать, а вторым удобно устраиваясь между широко разведенных ног Пака: Чанёль сидит неподвижно, смотря в любимое лицо, подмечая, как медленно, но верно взгляд глаз меняется с осмысленного на какой-то странный, а и без того насыщенный малиновый запах становится гуще, бьет в нос. Тело сигнализирует быстрее разума. — Боже, Бэкхён, ну почему именно тогда, когда твоих родителей рядом нет? — Чанёль это почти шепчет в чужие ладони, которые обвивают его плечи, и Бэкхён садится на чужие колени, настойчиво и совсем не двусмысленно совершая определенные действия. — Ты издеваешься надо мной? Было бы глупо думать, что Пак Чанёль может устоять перед Бён Бэкхёном. И он, собственно, не устоял. (— Я люблю тебя. — Твой отец меня убьет за это.)