she should have been dead

«Я буду твоим солнцем, если ты попросишь, — он говорит, — и я буду твоим спасителем, если ты откроешь рот и попросишь», его губы сменяются от чёрного до белого, и я навсегда заперта в его комнате, я бьюсь об его грудную клетку изнутри, но он всё никак не выпускает меня; я одна, и я привязана, вот что значит эта метафора (я одна, и он закрыл своё сердце на замок со мною внутри) я смотрю на его скулы, и они напоминают мне тебя; интересно, призраки тоже скучают по тебе, Вернон? потому что в моём сердце их полно, я заливаю и затыкаю их всем, чем могу, но крики всё равно доносятся до ушей, моё сердце пустое и падает с гулким звуком на пол, а затем растворяется дымкой, потому что призраки — это пустота, я должна была знать (значит, и ты такой же?) я смотрю на его руки, и они охватывают мои, я пытаюсь сохранить всё под рёбрами и костями черепа, лишь бы не вывалилось через дырки, мои глаза больше не принадлежат мне, мой голос больше не принадлежит мне, я — ничто, лишь вздрагиваю от прикосновений Арнольда и задыхаюсь (мои мысли топят меня больше, чем кто-либо ещё) «мы все умрём, Сидни, и твоё дело может подождать, — он говорит, — ты слишком слаба, чтобы уходить сейчас», я киваю, киваю как заведённая и почему-то не могу оторвать глаз от его лица, бледного и замаскированно устрашающего; он говорит мягко, и гладит по щеке мягко, и даже смотрит мягко, но я знаю, что что-то здесь не в порядке, вот почему я делаю шаг назад (он пропасть — или я?) «я буду твоим отцом, если ты попросишь, — он говорит, — и я буду защищать тебя, если ты попросишь», «ты уже», — отвечаю, от этих слов мне тошно, уж лучше б я умерла тогда на грязном матрасе в клинике Оранж-Сити, чем имела такого помощника (я такая неблагодарная и мерзкая) мы всегда в середине, нет начала и конца, я шепчу твоё имя, и я знаю, что никто не услышит, я подмигиваю пустоте, и я знаю, что никто не увидит, мои лёгкие спрятаны во внутреннем кармане куртки (твоей) «я отведу тебя в спальню, — он говорит, — тебе нужен отдых», и я киваю; отсюда нет выхода, сколько не скребись о рёбра — ничего не изменится, я кусаю костяшки пальцев и следую за ним; это бесконечный коридор, это его пальцы на моей ладони, это древесный запах и абсолютная тишина, и всё, что я слышу, — это его дыхание, и оно никогда не прекращается, оно никак не прекращается (я такая неблагодарная и глупая) «я буду помогать тебе, если ты попросишь, — он говорит, — смогла бы ты любить меня, если бы я попросил?» и всё, что я шепчу, — это «да», оно разбивается о бетонный пол и крошится на мелкие кусочки (убей короля, но не трогай слуг) «тогда я буду твои солдатом, Сидни», — он говорит, «нет, — отвечаю, — солдатом буду я».