Орехово-алый мотылёк

Я просто хочу остаться на этом месте под солнцем. Знаю, иногда это сложно. Частички спокойствия в умиротворённых солнечных лучах. Знаю, иногда это сложно. Да, я слишком часто задумываюсь о конце, Но это так забавно — воображать. «Ride» Twenty One Pilots ©.

      В один поначалу чудесный весенний денёк Кармэла, уходя на работу, неожиданно нежно потрепала по голове и проговорила:       — Сегодня у тебя важный день. Не гуляй слишком долго. А то и так пропадаешь где попало… Приходи к шести домой. Не позже. Понятно тебе, сын?       — Да… — Чесио уже малость расстроился, потому что сегодня они должны были как раз встретиться с Джованни после аж пятидневной разлуки — в последние годы промежуток между встречами чрезвычайно резко менялся: иногда и дня не проходило, а иногда и все шесть надо было ждать, но, в основном, они старались придерживаться правила трёх суток. Всё из-за того, что Джованни со всех сторон душили повседневные дела, забота о родителях, которых как раз таки затронула та самая «старость», о младшем брате, которому сносило крышу и хотелось сбежать без всего в сам Рим, чтобы наконец выбраться из глухой деревни и увидеть мир. К тому же, Джонни дико уставал от работы, а Чесио старался подбодрять его, но между тем начинал понимать и сам, что ребячество уже закончилось и что он сам висел на волоске от этой самой взрослой, тягомотной жизни.       — Эй, а что за важный день? — едва очнувшись от своих мыслей, могущих привести к чему угодно, Чесио крикнул в уже захлопнувшуюся дверь. Потом выбежал на крыльцо, спросил уходящую по тропинке мать там. Кармэла, обернувшись, печально улыбнулась.       — Собрание твоё, — сказала и развернулась вновь. Неприятный колкий холодок прошёлся по коже Чесио, когда он вспомнил, что случилось с его сестрой после того, как она вернулась с этого злосчастного собрания. Теперь не то что к шести — вообще возвращаться сюда не хотелось! Вот она, видимо, первая сумрачная полоса в его яркой жизни. Вздохнув, юноша вернулся в дом, собрал в сумку всякого барахла и отправился дворами, перебежками к другому концу деревни. Он вышел намного раньше, чем нужно, но понимал, что ему было физически необходимо пробежаться по почти утреннему прохладному лесу, спрыснутому солнечными брызгами. Может, потом и ждать рядом с мостиком Джованни, но это всяко лучше, чем сидеть одному дома в своей яркой, но становившейся бездушной комнате, когда он долго не видел своего друга. А лес — он всегда был разным, у него была душа в виде того самого пакостного Лесного духа; если в комнате Чесио что-либо менялось по его желанию, то в лесу каждая перемена всегда была сюрпризом: недавно вот тут была голая опушка, а теперь её заполонили жёлтые цветки адониса и витиеватые кусты земляники с поспевающими ягодами. А вот это дерево, недалеко от реки, в прошлом году не зацвело, и Чесио казалось, что оно мёртвое, но уже в этом году оно было сплошь покрыто белой и светло-сиреневой канвой. Стало быть, всё понемногу налаживалось, и осознание этих простых метаморфоз с природой успокаивающе действовало на юношу.       От нечего делать Чесио принялся искать на дне той самой бухты, где любил сидеть чирок, бирюзу, но каждый раз поиски заканчивались неудачей. «Наверное, камень стоит искать в других местах, где сидел чирок, но ведь чёрт туда доберёшься… надо ещё проследить за ним». Вымазавшись тиной по колено, благо, что штаны были подогнуты, юноша принялся отряхиваться от зелёной склизкой массы. Затем, не доделав, понял, что уже долгое время не плёл венки и, видимо, из-за этого стал иногда грустить.       Насобирав целую охапку околоречных цветов, Чесио уселся на мосту и, едва не теряя голову от дурманящих ароматов, принялся скручивать и вплетать стебельки, при этом старался не осыпать сами цветки. Ему захотелось сделать грандиозный венок, самый роскошный и пушистый, какой можно было сделать, имея при себе лишь неброские, но миленькие лесные растения. Серо-голубые звёзды амсонии, вдохнув аромат которых невольно вспоминаешь пасмурные громады туч и преддождевое настроение; ядовито-красная астранция с круглыми пушистыми соцветиями, похожая скорее на волшебную палочку; метельчатые цветки серебристого лунника, запах которого ещё издалека напоминал о странных феерических снах; трициртис — настоящее сокровище среди всех цветов, одичавшая лилия, если по-другому, даже цветками похож, только в лесу они стали мельче, а ровно белый цвет покрылся россыпью фиолетовых брызг. И ещё много, много цветов и растений, от запахов которых хотелось просто лечь и бездумно рассматривать небо, поддавшись лесному опьянению. Что, собственно, Чесио и сделал, как только доплёл свой венок: положил его себе на живот, а сам прилёг, теперь придавая облакам чудаковатую форму. Внезапно на фоне облаков возникло бледное, но с живыми карими глазами лицо Джованни, склонившегося над ним.       — Хэй, ты чего это разлёгся на холодном камне? Еще не лето, давай вставай! — Чесио тут же поднялся, прихватив с собой венок и водрузив его себе на голову. Джованни, взглянув на него, едва сдержал смешок и пригладил свои коротко стриженные волосы.       — Мне идёт? — спросил Чесио, следуя за ним через мост. Парень только одарил его благосклонным взглядом, говорящим, что всё не так плохо, как могло быть, но Чесио отнюдь не любил такой взгляд.       — Боже, Чесио, я знаю тебя почти десять лет, а всё равно не могу надивиться твоему ребячеству. Сколько тебе лет? Семнадцать, да? Ну и какой парень в семнадцать лет плетёт себе венки? — юноша всегда на этом моменте закатывал глаза, но быстро переставал сердиться, потому что Джованни был старше, ему можно было немного пожурить его.       — Это же совершенно красиво, ты не считаешь? Ты, наверное, такой недобрый, потому что никто не плёл тебе венок… Я могу сд…       — Нет-нет, мой цветочный мальчик, если я приду в венке к себе в деревню, боюсь, меня слишком сильно не поймут, — серьёзно проговорил Джованни, даже остановился и аккуратно взял его за руку в знак некоего примирения — они часто так делали, когда происходили острые, смешные и забавные конфликты. Иного рода конфликтов у них не было.       — Может, это у вас считается нормальным заявиться пусть даже облепленным цветами с ног до головы, но нам… Пожалуй, нет.       — Значит, венок красивый? — Чесио улыбался. Джонни аккуратно убрал кучавую прядь его волос за ухо (мотылёк внутри в этот момент зажёг свои крылья опасным пламенем) и потрепал по щеке.       — Конечно. А ты ещё лучше. — Когда Джованни называл его цветочным мальчиком, хоть он уже и давно не был мальчиком, Чесио ощущал, как огонь в груди расползался и на щёки. Было что-то трогательное в этом, когда взрослый человек, уставший от работы и обыденности, называл его так, как, вероятно, не принято у них в деревне называть вообще кого-либо. Да и вообще казалось милым и невероятным разводить с ним костёр, жарить кусочки мяса на огне, потом, забравшись на пробковый дуб, отведывать всё это, запивая водой из фляги. Джованни уже давно выглядел как самый обычный взрослый, только с невероятно глубоким взглядом, но он соглашался на разные безумства… И у Чесио возникало слово «ради» него. Такое смущающее, но до жути приятное. И даже когда они лежали на одном пледе после обеда и юноша опять тараторил про что-то, он сам чувствовал, как глухо и неистово внутри него бился мотылёк, хлеща горячими крыльями по клетке, и как иногда перехватывало дыхание, прямо как от резкого порыва ветра. Чесио замолчал, устремив взгляд в небо, и ощутил на щеке горячее дыхание Джованни, шевелящее пряди волос. Тогда ему показалось, что он скоро задохнётся; Джонни аккуратно нашёл его тёплую ладонь и сомкнул её своими прохладными пальцами. Юноша вздрогнул, а невозможная теплота от груди стала разливаться по всему телу. «Что же делает этот дурацкий мотылёк… что же?..» А мотылёк молчал и хитро посылал импульсы по телу, будто в отместку за своё заточение.       — Эх, Чесио… — тихо заговорил Джованни. — Ведь что-то неизменно меняется… даже иногда твой свет начинает мигать и затухать. — Юноша повернул к нему голову и увидел так близко, что утонул в густом мёде этих глаз. — Я не хочу, чтобы так было. Ты — всегда свет. Если вдруг что-то начнёт мешать тебе быть им, просто скажи мне, — свободной рукой Джонни вытащил из его волос запутавшийся лепесток амсонии. — Я разберусь.       Тогда Чесио захотелось рассказать нестройной скороговоркой ему про всё: и про семь лет нервозного молчания, и про своё происхождение, и про Лесного духа, и про свою неполноценность, и… погибнуть, так погибнуть, выдав тайну. Но юноша не хотел погибать, а детский страх вырос вместе с ним и проверить на ложность его не представлялось возможности. Поэтому, сдерживая эмоцию, клокочущую внутри, Чесио хрипло ответил, что всё в порядке и это, видимо, та взрослость подобралась к нему, но ничего, он обязательно подстроит её под себя. Столько нежности было даже непривычно и неприлично видеть в глазах Джованни, но почему-то оно так и случилось. И только тогда к Чесио пришло запоздалое на ум: он бы остался вот сейчас навечно вместе со своим Джованни, пусть и немного усталым от жизни, но по-прежнему тем принцем-вороном, каким он и был в начале. И, может, не именно сегодня, а ещё пару лет назад надо было об этом просить… просить кого-то. Вот почему запоздалое. Чесио осознавал: что-то произойдёт, хотя бы после сегодняшнего собрания, что-то стремительно изменится в следующие годы. И жутко, жутко становилось; хотелось сжать руку Джованни крепче и сказать: давай остановим время, мы же умеем, правда? А если не умеем, вот сейчас-то и научимся… дел-то там, да?..       Но, безусловно, это были глупости. Воспалённые глупости скучающего по беззаботности Чесио, точнее, скучающего в нём ребёнка. Ещё недавно он бы выдал гениальную, пусть и абсурдную идею, как им вдвоём остановить время, но теперь ничто не шло на ум, всё казалось слишком надуманным и нарочным. Пришлось горько проглотить это и, типично понадеявшись на могучую силу этого густо-жёлтого ароматного леса, лишь сплести свои пальцы крепче с пальцами Джонни. И тонуть, тонуть друг в друге, в глазах друг друга, в высоком скептическом небе и в сладкоголосой трели свободно-несчастных пташек.       — Я не знаю, отчего меня распёрло сегодня на признания. Знаешь, настроение такое, что ли… — вдруг заговорил Джованни. — Просто не хочу видеть тебя замученным или несчастным. Слишком привык к другому тебе. Странно от меня это слышать, правда? — Чесио повернулся к нему и увидел горьковато-едкую улыбку.       — Вовсе нет. Ты же мой друг, в конце концов… и я рад, что холодность принца-ворона ты оставил в той самой сказке. Знаешь, иногда она ни к чему…       Потом говорили ещё о чём-то, вот так, лёжа, не вставая, держась за руки, и Чесио почему-то хотелось расплакаться — очень уж странное желание для семнадцатилетнего юноши, но мотылёк в груди неистово жёг тонкие слезливые ниточки и всё шло вспять. Ему виделось, будто этот день и вправду последний в своём роде безоблачных дней. Что-то поменяется, это точно, и оно уже было априори связано с собранием.       Джованни и Чесио расставались долго, словно прощались, но, конечно, назначили встречу уже через два дня — для Джонни, знал юноша, это было трудно, но он, ставя под сомнение свой рабочий статус, жертвовал и жертвовал даже с наслаждением его ради своего друга. Слишком беспардонно Чесио обнял его, когда нужно было уже расходиться; обнял и ощутил, как сильные руки прижали его к себе, а голос проговорил не колкости насчёт его неуместной нежности, а какую-то успокаивающую речь насчёт скорой встречи и пожелания не грустить в это время. Тогда мотылёк опять вышел из-под контроля; Джонни, малость отстранившись от него, спросил удивлённо:       — Это сердце так сильно колотится у тебя? — Юноше стало стыдно, и он сделал шаг назад и кивнул. Джованни только улыбнулся, приложил ладонь к его грудной клетке и добавил: — И, Боже, так тепло, как будто печка внутри тебя топится.       Чесио показалось, что мотылёк, ощутив эту руку, сделал совершенно странное движение: будто пламя стало слабее, но гуще, а жаром обдало изнутри скачкообразным импульсом. «Джонни… он знает, что с ним надо делать. Знает и…». В один миг стало жутко и хорошо; Чесио казалось, что ещё немного — и он попадёт в тот самый отделанный золотом Рай, о котором рассказывал ему друг.       — Знаешь, это всё потому, что я повелитель… бабочек. Я сильно продвинулся в этом деле — потом расскажу. А сейчас надо бежать! — он развернулся и стремглав рванул по склону наверх, но на полпути, как известно, повернул голову и помахал смущённо Джованни. Тот усмехнулся ему в ответ, и… казалось, он бы с удовольствием послушал историю про этого мотылька, историю, обещанную ему Чесио уже долгие годы. Но юноша знал, что не расскажет всей правды, не расскажет, что Джованни делал с его мотыльком сегодня и вообще всегда, а будет болтать лишь про свои довольно слабые способности в управлении лёгкой стайкой светлых капустниц. Удивительно, но ему думалось, что, поведай он настоящую правду, Джонни бы нисколько не рассмеялся, но поди докажи это своему немного боязливому разуму — и с каких это пор, с каких, думал Чесио, но не находил ответа.       Собрание проводилось в том же зале, Чесио даже сидел на том самом стуле, невероятно скрипучем и с нарисованным зигзагом на ножке. Рядом с ним сидел Карло — несколько лет сделали из его женоподобной версии мальчика очень статного и крепкого парня. Даже свои некогда длинные волосы он обрубил, и теперь совсем было неизвестно, как его обзывать. Зато над прядями Чесио он любил посмеиваться, правда, по-доброму, но юноша знал, чем ответить, хотя ему хотелось придумать нечто более изощрённое. Впрочем, они как были хорошими друзьями, так и остались, только, конечно, общих интересов почти не было — была только почти братская привязанность.       Наконец, вошёл тот самый оратор, нисколько не поменявший свою внешность, и резко начал свою речь. В зале висела полнейшая тишина среди ребят — всем, безусловно, хотелось знать больше про них самих, про то, что же скрывалось за словом гиана и что знали их родственники и старшие братья-сёстры. Оратор начал с истории их народа и сказал, что все здесь её должны знать, и тут Чесио прикусил губу и осторожно толкнул Карло в бок. «Расскажи вкратце, я столько занятий пропускал… А что знал — непременно забыл». Карло, вздохнув, глянул на него осуждающе-ласково и вкрадчивым шёпотом напомнил. Ага, вот оно что: жила себе красивая темноволосая девушка и забрела она однажды в дремучий лес. Конечно, потерялась там сразу же и горько заплакала, ведь отнюдь не хотела умирать, потому что была слишком молода и прекрасна для этого. Да-да, словом, была она немножко самолюбива, но все не без греха. Тогда ей на помощь пришёл тот самый Лесной дух, из-за которого столько бед и радостей выпало на долю гиан. Слишком понравилась ему девушка, пускай и была она человеком, которые разрушали его лесной мир. Тогда Лесной дух предложил ей сделку, нашептав её с помощью колыхания трав и листвы девушке на ухо. Если она согласится помочь ему в нелёгком деле, он обустроит ей чудесный домик прямо в лесу, будет снабжать едой и всем необходимым, даже раз в месяц разрешит ходить к родителям. А если откажется, умрёт здесь от голода. Выслушав саму суть дела, девушка поначалу отказывалась, ссылаясь на свои физические данные, не пригодные для этого, на что дух отвечал: это его заботы. Оказывается, создав различных лесных тварей, дух оказался не доволен ими, потому что все они были либо уродливы, либо животными. Ему хотелось создать нечто похожее на человека, только безумно красивое, но он никак не мог придумать, как это сделать, да и если в его лесу попадались люди, то были они совсем безобразными.       И вот Лесной дух нашёл подходящего человека для своих целей. Он рассказал девушке, что её дети не будут знать беды, всегда будут счастливы и веселы, а вдобавок, он наделит их всевозможными талантами. Больше всего Лесному духу нравилось пение, рисование и рукоделие — совершенно воздушные и обаятельные формы искусства. Делать девушке было нечего, она согласилась. Затем ощутила колкую боль в животе, а через минуту уже нашла целый большой домик посреди глухого леса. Буквально через полгода — вопреки человеческим меркам — она воспроизвела на свет трёх здоровых малышей: двух девочек, одного мальчика. И также вопреки рассказам её матери и старших сестёр, роды прошли необыкновенно легко и почти не больно, что с людьми, правда, не бывало. Лесной дух дал детям название «гианы» и был доволен своей работой. Именно то, что девочек было больше, определило все следующие поколения гиан: юношей среди них оказывалось примерно двадцать-тридцать из ста. И, казалось, Лесной дух сделал это неспроста… В общем, жила себе эта семья в глухом лесу и не знавала бед. Безоблачно жили до того момента, когда мать состарилась и слегла в постель (вот здесь Чесио и упустил, что такое старость). Тогда вокруг неё собрались её дети, по-прежнему прекрасные и очаровательные, и стали горевать. Тогда их мать открыла им, кто они на самом деле, а потом добавила, что обо всём подробнее им расскажет Лесной дух. Несколько дней спустя она умерла, девушки и юноша вышли в лес, услышали про себя теперь точную правду (о чём даже не знала их мать), малость ужаснулись, но, неуклонно следуя приказу Лесного духа — почти духовного отца им, отправились в путь и разбили в этом лесу поселение, где теперь жили все гианы. Они же стали её управленцами, и, если сильно постараться, в наши дни можно было получить у них аудиенцию по какому-нибудь сильно важному вопросу. Нет, это не вся история, потом шли этапы развития их общества, но Чесио остановил Карло, сердечно поблагодарил и добавил, что ему и этой истории на сегодня достаточно.       Эту историю возникновения Чесио, на самом деле, смутно знал, а теперь вспомнил точно. Оратор в это время говорил какие-то общие слова, а затем, громко воскликнув «Так чем же наделил нас Лесной дух?», зычно приступил к самой сути.       Слово «бессмертие» мягко, но непонятно прикоснулось к слуху. «Вы будете жить вечно, не умрёте от старости, которая настигла нашу праматерь, да и вообще — не постареете. Ваше тело перестанет стареть с тех пор, как вы достигнете двадцатипятилетнего возраста». Для Чесио это было странно, непонятно, он словно принял это, но ещё не мог осознать до конца. Он так привык видеть свою мать вечно молодой и с сияющей гладкой кожей, что и не подумал бы никогда: это и есть бессмертие. Он слишком привык видеть вокруг молодых как в детстве, так и сейчас людей, что никогда не представлял: где-то в мире могло быть по-другому. Потому что в его мире — это было так и это было совершенно нормально. Да и оратор вон — ничем не поменялся. Чесио также никогда не удивляли походы в гости к семьям, где все были примерно одного возраста, но почему-то ему всегда легко удавалось угадать, кто там родитель.       Чесио раздражило, что, даже не дав утихнуть беспокойному рокоту, пронёсшемуся по толпе, и рокоту, загудевшему в душе, оратор приступил дальше. Но следующий пункт был, видимо, разгрузочным и уже всеми интуитивно осознаваемый. Для людей гианы были чересчур красивы, а потому и заманчивы. Некоторые использовали их в гадких, мерзких целях, хотя иные относилось нежно и добро, но последних, конечно, было слишком мало. Именно поэтому люди для них были и не врагами, но и не союзниками отнюдь. Это настораживало, но радовало одновременно: хоть они с Джованни не враги, по мнению этого общества. Главное, чтобы сами люди об этом смутно догадывались… И они правда смутно догадывались, но про взаимоотношения, добавил оратор, он скажет чуть позже.       Следующее открытие таковым назвать можно было с натяжкой: ну, каждая гиана обладала талантами, коими наделил их Лесной дух. Причём они обладали ими в такой степени, в какой не мог обладать ни один человек. Они бы давно могли выйти за пределы деревни и показать миру свои умения, если бы не…       А вот тут пришлось крепко удивиться. Даже не так — изумиться, ужаснуться до беглых трусливых мурашек по коже. И с каждым словом правда становилось всё более невыносимой; Чесио и не верил, что он сам относился непосредственно к тому, о чём рассказывали. И не только он — все вокруг, даже оратор. Больно и неприятно ёкало в душе с каждым словом, в глазах темнело всё, даже яркие блики свечей обретали кровавый оттенок, от которого хотелось сбежать далеко и надолго. Запахло чем-то смрадным и горелым; потом только юноша узнал, что это недалеко в доме кто-то сжёг кастрюлю, но тогда казалось, что слова начали оживать и становиться реальностью…       Лесной дух имел весьма скверный характер — это можно было понять ещё давно, но оказалось очевидным только сейчас. Поэтому он решил, что, хоть и произошли его дети от человека, но всё же сильно отличались от него, пусть они будут продолжать свой род совсем по-другому. Сказано — сделано. Фантазии Лесному духу было хоть отбавляй, ровно как и нелюбви к людям (говорят, что в этот момент те чем-то сильно его разозлили), оттого и придумал он такое: когда каждой гиане, юноше и девушке, исполнится двадцать лет, в нём взыграют настоящие инстинкты гианы. Как только гиана оказывалась рядом с человеком, она теряла самообладание, заводила чудесную песню, под которую человек не контролировал себя и послушно шёл к ней, и жестоко убивала его, выпивала где-то треть его крови и только тогда могла очнуться от своего наваждения. Неизвестно, когда именно должно проявиться это страшное безумие, но если гиане исполнилось двадцать и она никогда не испытывала такого, значит, это точно произойдёт с первым встречным человеком; а дальше — уже полнейшая случайность. Но в этой кровожадности была доля смысла: девушки-гианы, испив кровь человека, могли уже через полгода подарить свету новую гиану или даже несколько — как повезёт. В связи с тем, что гиан было ещё слишком и слишком мало, главными управленцами было решено, что каждая девушка хоть раз в своей жизни была обязана сходить на такую прогулку и вернуться с зарождающейся жизнью в своём животе. Поэтому, важно сверкнув глазами, оратор добавил, что через три года всех девушек отведут на опушку, куда захаживали нерадивые жители близлежащих деревень, иногда целыми толпами, в период собирания грибов и ягод. То место было что-то около слишком живописным, и люди его сильно портили, отчего злили Лесного духа, поэтому пускай гиан не грызёт совесть насчёт своего деяния: всё это они должны сделать во благо себя самих. Ах да, то, что парни совсем бесполезны для своего рода, отнюдь не значило, что они могли прохлаждаться в сторонке: раз уж на долю девушек выпало такое, значит, и они должны разок испить человеческую кровь.       Чесио била сильная, по-ночному холодная и пронзительная дрожь, а в глазах плясали яркие чёрточки. Ему казалось: ещё немного, и он свихнётся. Всё жутко перемешалось в голове: бессмертие, красота, таланты, чудовищная жестокость, осклабленная пасть Лесного, совсем неосязаемого духа. Он не понимал, к чему им было приписывать такое насилие; но, видимо, духу было слишком потешно создавать их и видеть страдания. И кто желал своим детям счастье и беззаботность? Где они, если уже становилось горько и противно? Или это лишь часть крупного плана? Всё беглым, вопросительно-оскорблённым потоком проносилось в голове, а в уголках глаз застыли терпкие, скупые слезинки, которых Чесио жутко стыдился. Вокруг происходило похожее, но более сильное излияние чувств различных оттенков: кто-то истерически смеялся, пару девушек выбежало из зала с пронзительными воплями, кто-то тихонько плакал, кто-то рвал край своей рубашки или платья, у кого-то начался бессвязный словесный поток, а кто-то сполз со стула на пол или пытался вытащить правду из соседа рядом. В общем, всё вокруг напоминало муравейник, на который выплеснули кипяток, и каждое насекомое старалось выбраться из этого варева. Но как выбраться, если жгучая прозрачная волна уже собралась позади тебя?..       Оратор дал пару минут за тем, чтобы зал утих; после продолжил рубить их до того безукоризненно чистую и хрустящую картину мира своим окровавленным топором-речью. Это, оказалось, были ещё не все подарки, которыми их щедро одарил Лесной дух. Семь лет назад этот оратор упомянул про символ конвольволо, в котором жизненно важно было иметь два штриха. Теперь все ребята получили объяснение, от каких-таких сильнейших, неразумных эмоций уберёг их Лесной дух; точнее, слова звучали легко и красиво, но были непонятны большинству и каждое приходилось объяснять оратору, приводя примеры и благодаря Лесного духа за такое счастье. Ярость, экстаз, мстительность, любовь, сильнейшее унижение — вот главные, по мнению их своевольного божества, враги людей. И в своих детях Лесной дух отменил эти эмоции, посчитав, что так им будет и тяжелее принять свою кровожадную сущность, и жить вообще, поддаваясь этим нелепым чувствам. Чесио больше понравились определения ярости и любви. «Ярость… Представьте себе, что вы развели высокий сильный костёр: он трещит, от него во все стороны летят кусочки раскалённого пепла, а подойти ближе к нему нельзя — лицо сразу ошпарит. А теперь мысленно перенесите этот костёр себе в душу, внутрь грудной клетки. Редко бывает, что вы не сойдёте с ума от этой разгорячённости: она разрывает изнутри, почти физически обжигает всё и вам захочется разнести весь мир к чертям. Вот от чего ужасного нас уберёг Лесной дух». «Конечно, любовь тут имеется другая: не к вашей матери, братьям или сёстрам, не к друзьям или подругам. А вот вообще… Итак, любовь — это ужасная кислотная бабочка, поселившаяся в вашей душе. Когда вы видите объект своей любви, она властно машет крыльями в вашей душе, обдавая едкими болезненными потоками вашу хрупкую душу и превращая её в одну большую рытвину. Горечь и тошнота подходят к горлу, вы не можете ни есть, ни пить (иногда даже заканчивается смертью от голода), а потом бабочка внутри вас разрастается, почувствовав свою силу и преимущество над вами, и вскоре её разрушающая желчность крепко впитывается в вашу кожу, глаза, волосы, сердце… И вы просто на другой день обнаруживаете, что больше души у вас нет — одна большая пустота на её месте, смрадная, ужасная пустота. А потом вы сходите с ума». Звучало, безусловно, устрашающе, но юноше нравились определения. Или уже просто мозг вывернулся настолько, что начинало нравиться всякое неприятное и противное.       Впрочем, Чесио даже показалось, что незачем было Лесному духу лишать их таких чувств: кто знает, может, было бы наоборот интереснее жить?.. Оратор сказал, что уже почти конец его речи, и неспешно продолжил. Оказалось, Лесной дух считал, что у человека было два начала: разумное и неразумное. Разумным считались его тяга к познанию мира, к искусству, к созданию чего-либо, а неразумным — чувства и эмоции. Поэтому на телах своих детей он чертил два витка: маленький — как разумное начало, большой — неразумное. И по другому не мог нарисовать, ведь создавал гиан по подобию человека, а в людях всегда на первом месте находилось всё неразумное. Тогда и придумал два раза зачеркнуть если не весь виток, то хотя бы самую завивающуюся его часть. Почему именно двумя штрихами Лесной дух решил ограничиться — никто не мог сказать; говорили, и на это есть свои легенды, но что из них было правдой — сложно сказать. Но ведь факт в том, что двух штрихов не хватило, чтобы перекрыть вообще все чувства; наверное, так и надо было, иначе были бы они сейчас бесчувственными, как только что сшитые куклы с холодными пуговичными глазами.       Всё. Теперь, по заветам Лесного духа, они должны были быть совершенно счастливы. Он избавил их от всего ужасного, так? Но Чесио ощущал: кажется, гиан отбросили от счастья даже дальше, чем людей. Что-то в своей хорошо отлаженной схеме Лесной дух упустил…       Ещё раз напомнив тем, кто, может, постеснялся семь лет тому назад рассказать о своём не зачёркнутом символе, о том, что они немедленно, пока не стало поздно, должны сообщить своим родным об этом, оратор закончил и резко удалился. Удалился, оставив изнывающие от происходящего юные души. Чесио увидел, как тряслись его руки, как громко стучали зубы, как стало невероятно холодно именно сейчас, в преддверии лета. Карло теперь было не отличить от его белой рубашки, но, пытаясь держаться, он спросил Чесио: «Как ты?». Судорожно кивнув и изобразив наверняка кислую улыбку, юноша сорвался с места и выбежал из зала — скорее, пока не началась печальная, будто приговорённая к смерти толкучка из серых полузаплаканных лиц. Он выбежал на улицу, в прохладную и равнодушную темноту, и понял, что сегодня не вернётся домой — это точно. А если только переступит порог, то тут же сгниёт под тяжестью своих мыслей; нет, в эту ночь надо было скитаться по дворам вместе с котами — они-то уж, конечно, должны понять и, протяжно мяукнув, успокаивающе заурчать.       Пытаясь обогнать если не ветер, то свои мысли, Чесио нёсся по деревне в её северный конец, где народу было поменьше и чёрные дворы пустовали сильнее. Ночь аккуратно опускалась на мир, но почему так художественно — и в душу юноши? Чудаковатый, размытый вопрос. Но ответ вполне очевиден. «А что же было лучше: ходить или нет? Теперь я знаю, что зачем-то бессмертен, не состарюсь, как люди, но буду выпивать кровь из последних чудовищным и отвратительным образом, а ещё не так безнадёжен: сам Лесной дух пообещал таланты, которые отчего-то до сих пор на среднем уровне…» Чесио иногда нервно подсмеивался, в такт и не в такт своим мыслям, спотыкался о камни, насобирал огромную, едва умещающуюся в руках охапку цветов, испортив чьи-то сумрачные сады, и отыскал заброшенный косой сарай, около которого упал прямо на землю, прижав цветы к себе и вдыхая их тошнотворно сладкий запах. Вдыхал так усердно, будто пытался умертвить себя этим безобидным запахом, затем бросил это дело и позволил букету развалиться на его груди бесформенной разноцветной копной. Закрыл глаза и подумал: сейчас-то он точно — цветочный мальчик. Самый настоящий, из некой сказки, которую рассказывают люди своим маленьким детишкам: наверное, он был ужасно грустным, одиноким и с вечными цветами в руках. А ещё мог одним взмахом руки заставить сухую землю зацвести пышными розами или рыже-пшеничными лантанами. Чесио приоткрыл глаза и взмахнул рукой. Ничего. Значит, и цветочный мальчик из него — лишь жалкая пародия на настоящего.       Тут он почему-то вспомнил о Джованни. Его друг — человек. Стало быть, смертен, подвержен этим чувствам, а ещё… В глотку Чесио вошла эта острая иголка в виде мысли — почему в глотку, непонятно, но боль заставила забыть про дыхание и едва не задохнуться. Юноша приподнялся на локтях, развалив цветы вокруг себя, стал судорожно вдыхать холодный сладкий воздух и придвинул колени к себе, опустил голову на них, путаясь в лепестках, стеблях, своих курчавых волосах, пахнувших пыльной землёй. Сжимая своё тело двумя руками, он беззвучно задрожал, ощутил обжёгшую щёку каплю, скатившуюся к подбородку и потерявшуюся среди цветов. Не сразу, ой не сразу дошла вроде и банальная, но равнозначная погружению в ледяную воду с тяжёлым камнем на шее мысль: когда ему исполнится двадцать лет, он не сможет больше видеть Джованни, потому что иначе разорвёт его в клочья и выпьет всю кровь. То есть остались всего лишь три коротеньких года, даже меньше; числа уже невыносимой ношей легли на него, придавив обратно к земле. Чесио лежал на боку, смотрел на мурлычущих что-то кошек впереди себя и, сжимая губы до посинения, терпел жгучую жидкость, катившуюся с его щёк на землю. Цветы укрывали его, словно яркое старое детское одеяло, но было до ужасного холодно, и Чесио прижал к себе ноги. Тело содрогалось, в груди мотылёк на время погас, позволив крупным горьким всхлипам взрываться внутри. «Лучше бы… лучше бы придумал сегодня, как вернуться в прошлое и заставить время застыть на месте…» — стараясь проглатывать, утирать слёзы, а в конце концов душить растерзавшее его чувство, думал Чесио и сам едва не смеялся от глупости своего положения.       Он не помнил, сколько так пролежал, иногда что-то нервозно говоря себе, иногда заливаясь смехом, а чаще — постыдными слезами, из-за которых сам себя уже ненавидел. Ему казалось, что даже заснул на какое-то время. А когда открыл глаза, почувствовал: воспаление в груди будет прогрессировать, не иначе, но боль от него будет тихая, аккуратно разлагающая его, а не резкая и ураганная. Что лучше? Какое зло из двух? Чесио привстал, отряхнул себя от цветков, огляделся: уже глубокая ночь, даже его коты-помощники ушли на охоту. Кармэла, наверное, будет волноваться, а Мирэлла только недовольно фыркнет и закроется у себя, а сама будет нервно грызть ногти. Но нет, сегодня идти в дом равно ступить в смрадную впадину и глухо проваливаться в неё всю вечность, постепенно ощущая, как кожа превращается в прозрачную воду… Нет. Чесио направился к забору и давно отточенным движением перемахнул через него. Ему скорее будет лучше вне деревни, чем внутри, поэтому и решил он отдать себя в распоряжение и так убивающего его Лесного духа. Правда, в памяти живо остался след, что случилось в его прошлую прогулку ночью по лесу, но сегодня это казалось пустяком, насмешливым и пустым. Чесио не думал, что так будет, но ему ясно виделось: за какое-то собрание он резко повзрослел, причём в самом плохом смысле. Теперь ему было равнодушно, неинтересно и очень грустно. Кажется, так и описывал свою жизнь Джованни, при этом умевший выходить из неё с улыбкой. А Чесио знал, что так не сможет.       Он снова вспомнил про Джованни, снова чуть не упал, споткнувшись о корень, а если бы упал, больше бы никогда не встал. Слёз больше не было, остались только бесславные всхлипы и дрожь. А потом вдруг решил: если и так сегодняшняя ночь обречена на безумие, то не было смысла скитаться среди серых издевающихся стволов — лучше пойти туда, где можно забыться на немного, забыть свою сущность, проблемы, семью, а ещё лучше — вообще всё свое, оставив только спрятанную от невзгод узкую речку в лесу, которая невольно стала хранилищем всех уютных воспоминаний. Чесио рванул сквозь иссиня-блестящую ночь наперегонки с лунно-густым ветром и своими тенистыми мыслями, подползающими к нему, словно шипящие змеи. Спрыгнуть, забраться, не обращать внимания на глубокую ссадину на щеке от ветки, вновь ползти, потом аккуратно обходить, браться за влажные корни, вот так, и делать широкие шаги, чтобы не оступиться; а вот уже склон — можно не жалеть штаны, а катиться по траве прямо на них, испытывая при этом слишком странного рода удовольствие.       Река. Но нет, не сюда спешил Чесио. Чуть дальше. Он аккуратно перебирался по влажным камням через неё, стараясь не глядеть в чёрную воду, чтобы не увидеть там своё будущее — обыкновенно в полночь все быстротечные реки становились осколками зеркала будущего и, если приглядеться, можно было увидеть себя в окружении чего-то другого или себя, никак не изменившегося… Но Чесио отнюдь не хотел. Только не сегодня, серьёзно. Даже пожалел, что пришёл сюда, а не к мосту — так перебраться было бы всяко легче. Но отсюда он точно знал, как отыскать дом Джованни. Точнее, по его едва смутным рассказам пытался предположить, где это было. Но ничего ведь сложного: после реки всегда идти на восток. Восток, восток, восток…       У Чесио с востоком ассоциировались только выпечка, вечер воскресенья, сухие корявые ветки дикой вишни в массивном глиняном горшке и незатейливые разговоры. Это из-за их воскресных прогулок семьёй в восточную часть деревни в гости к друзьям Кармэлы. А теперь восток другой: кусты можжевельника, высокие пугающие каштаны и мелкие катальпы — в их листву Чесио пару раз утыкался лицом и недовольно отфыркивался, стягивая с себя липкую белёсую паутину. Конечно, пауки за это на него очень обиделись, но юноша заранее попросил у них прощения, да и, к тому же, они совсем работяги — на обратном пути уже вновь развесят свои тонкие кружевные сети.       Вероятно, лес не хотел выпускать его за свои пределы, но Чесио упорно настоял на своём: когда впереди виднелись только непроходимые дебри, что отпугивали своей мрачностью, юноша бесстрашно двинулся прямо в них и, разведя два куста в стороны, увидел пустую, уходящую вниз серебристо-пепельную долину. За ней — чёрное пятно даже ничем не огороженной деревеньки. Только пару огоньков с краёв говорили, что здесь жили люди и что Чесио не ошибся. Долго же приходилось идти Джованни к их почти священному традиционному месту! Чесио быстрым шагом пересёк долину, собрав по пути мелису, смородиновые листья, целый пучок точно целебных, но горьковатых трав и пару ягод малины. Джованни рассказывал, что его дом находился прямо сразу после долины, если повернуть немного влево; вокруг росло много подсолнухов, были выкопаны ровные грядки с овощами и фруктами, а также матерью Джованни ещё в его детстве была разбита чудесная клумба с жёлтыми лилиями, теперь вместо неё радовала вкусными плодами земляника — мать совсем слегла от болезни, и Джонни взялся за огород, заменив все бесполезные по его мнению культуры на более пригодные в хозяйстве. Ещё не созревшие тёмно-зелёные головы подсолнухов качались на ветру, и Чесио тут же узнал нужный дом. В груди тяжело закряхтело волнение; совсем не хотелось тревожить Джованни посреди ночи, но это было единственным вариантом — не спасения, а той же погибели, но более мягкой, на самом деле. Да и сам парень часто говорил ему: можешь приходить, даже очень часто, ведь если я могу помочь тебе — почему бы и нет, хотя спать, конечно же, на утро будет хотеться сильно, но что ни сделаешь ради тебя, цветочный мальчик! Он говорил это небрежно, делая вид, что это нечто малозначимое, и даже удивлялся, чего это Чесио расплывался в улыбке. А сам в душе был явно счастлив — ну, он мог притворяться сколь угодно, а живые, цвета позднего каштана искорки в его глазах никак не могли наврать.       Окно Джонни выходило на дорогу, и его довольно легко было открыть. В комнате, по его рассказам, он спал всегда один — благо, дом, хоть и старый, но просторный, каждому хватало места. Чесио проворно перебрался через скрипучий ветхий забор и приземлился ровно в грядку с огурцами, пару плодов, к сожалению, помяв. Тут, в саду семьи Джованни, было довольно уютно, пахло нарциссами и кабачками, а ещё каждый свободный клочок был засажен виноградом — юноша разобрал в темноте его тёмные фигурные листья. Потом подошёл к оконной раме и негромко постучал по стеклу. Не вытерпел, подтянулся на руках и заглянул в мрачную комнату, где рядом с окном находилась кровать с лежащим на боку Джованни. Чесио постучал ещё немного, наконец, друг пошевелился, поднял голову и всё же удивился, увидев его. Ёжась, встал, накинул на себя коричневую рубашку и принялся открывать окно. Чесио понял, что почти готов расплакаться, потому что его спасение, его мягкая, приятная погибель были перед ним в виде этого человека по имени Джованни, что, сжав губы, старательно и тихо вытаскивал щеколду, чтобы не разбудить всю семью. И вот он расправился с этим, широко распахнув окно; Чесио хотелось бы стать ночным клюквенно-сладковатым ветром, который сейчас нежно трепал его друга по волосам.       — Чесио, ты в порядке? Залезай сюда! — скоро зашептал он, подав ему руку. Юноша настолько был рад видеть своего друга среди этой безобразной, ужасно и болезненно вскрывшей все раны ночи, что почти ничего не смог сказать, лишь обхватил тёплую ладонь Джованни и быстро перелез в комнату, тёмную, небольшую, с резными деревянными фресками по стенам и неизменным запахом чёрного густого чая. Не устояв на своих ногах, юноша в тот же миг без сил уселся на холодный дощатый пол. Сильные тёплые руки осторожно подняли его с пола, а шёпот что-то беспокойно спрашивал и вещал, но Чесио ничего не понимал и, лишь когда ощутил под собой мягкий хлопок кровати, очнулся. Он сидел, а перед ним, упав на колени для удобства, обеспокоенно глядел на него Джованни. Он сжимал его плечи и старательно пытался рассмотреть его лицо в темноте.       — Ты как? — задал вопрос уже в который раз и, кажется, почти отчаялся услышать ответ. Чесио ощутил: всё, ему уже до всех возможных пределов хорошо, больше ничего не требовалось — только Джованни.       — Я… нормально. Прости, что напугал. Неловко тебя беспокоить… — зашептал он, а мягкие пальцы гладили его по тронутой царапиной щеке.       — Всё в порядке? — Джованни глядел проницательно, сосредоточенно и хотел вновь с головой уйти в его душу, чтобы коснуться целебной рукой до места, где болело, и заставить своего друга улыбаться вновь. Чесио вздрогнул, когда крепкие ладони сжали его плечи, и судорожно прошептал:       — Просто плохой, очень плохой сон… так неловко беспокоить по пустяку, но… — Чесио придумал на ходу — потому что, конечно, правды не скажешь, но вдруг и сам поверил в сказанное: и вправду, собрание — просто приснившийся кошмар, от которого он проснулся около сарая и стремглав побежал к Джованни, подумав, будто это серьёзно. Глупость глупостью, спорить бессмысленно, но на эту ночь это временно стало правдой — для Чесио, для Джованни, для них.       — Ну, это ничего. Страшные сны забываются к утру, — с явным облегчением в голосе выдал Джонни и потрепал его по голове. — Но, вероятно, убеждать тебя вернуться в деревню и попытаться заснуть бесполезно, так? — Чесио кивнул — туда по-любому до утра нельзя, ведь если вернуться сейчас, то демоны отчаяния ещё будут поджидать его у порога, а вот утренняя дымка их должна напугать. — Оставайся тогда у меня. Только… знаешь, хоть и шёпотом, но, боюсь, нас могут услышать… За домом на бесхозном участке мы сможем быть незаметны, пойдём туда… Ты не замёрзнешь, вот… — Джованни уже тихо метался по комнате, собирая какие-то предметы в руки, а потом сунул ему шерстяную кофту. Чесио надевал её зачем-то слишком медленно — она пахла Джованни, пахла раскалённым железом, костром и чужим весенне-летним ветром. Кофта оказалась велика, но это были сущие пустяки в сравнении с тем, как в ней было тепло после скитания по влажному лесу.       После Джованни жестом показал ему выползать вместе с ним на улицу; аккуратно прикрыв окно, они пошли вдоль дома, перепрыгнули через забор и оказались на огороженном с трёх сторон и заросшем сорняком и диким шиповником участке. А впереди них — уходящие вдаль долины, сумрачное пушистое облако леса, нависшее чуть поодаль. Джованни сказал, что это место давно опустело и как раз подходило для тайных ночных встреч. Здесь даже чёрной пепельной меткой из золы было видно место для разведения костра, а вокруг были набросаны срубы берёз вместо сидений. Джонни без труда развёл огонь, поставил на него принесённый с собой чайник с водой, а рядом с собой положил плошку для заварки; Чесио вынул из карманов своё травяное богатство, сказав, что хороший чай им обеспечен — так и думал, когда сбегал по долинам сюда, что они точно будут пить чай.       Рядом с костром, в тёплой кофте Джованни, но самое главное — сидя под боком у него, Чесио ощутил: ровно ничего не имело значения сейчас, кроме этого ночного чаепития вдали от своего дома. Он превратил свои проблемы в обычный банальный кошмар — пусть только и на эту ночь, пусть даже и ложно, но ему нравилось думать так, думать, что он и не гиана и гиан никогда не знал, и что он не будет из кого-то пить кровь через три года. Всё это было дурным сном от слишком едкого, приторного запаха цветов, которые он насобирал перед сном. И Джованни, теперь явно считавший его лишь безнадёжно наивным ребёнком, рассказывал, как бороться с кошмарами и что нужно делать, когда такое снится. И уж лучше пускай было так, чем иначе; Чесио решил проблему, полностью отказавшись от неё — это чудесное временное лекарство, и уже равнодушно, что каждое слово в этом определении убийственно, медленно-убийственно. Сидя рядом с Джованни, касаясь его тёплой смугловатой кожи, юноша ощущал судорожно приятные трепетания мотылька внутри и понимал, что ему уже намного лучше. От правды эта ночь, конечно, не скроет, но вот сегодня… сегодня хотелось так, а не по-другому.       Джованни шебуршал цветные угольки в огне, а затем они вдвоём заваривали чай и Чесио уже совсем отошёл от печали, которой проглотил сегодня излишек, и потому показывал, что если положить четыре и только четыре смородиновых листочка, то такой чай невозможно будет забыть. Джованни прижимал его к себе одной рукой, думая, что ему ещё холодно, отвратительно и страшновато, но Чесио было до крайности хорошо, даже до неприятного сомнения хорошо: пить этот горячий дымящийся чай, обжигать язык и губы об него, смотреть на рыже-алое марево перед собой, ловить каждый вздох Джованни, слушать его крайне успокаивающий голос — будто он не говорил про сон, а говорил о настоящей проблеме, сам того, быть может, не зная, но тем самым подбадривая друга. Всё это было слишком прекрасно.       — Но, послушай… точно ничего серьёзного больше не произошло? — вдруг спросил Джонни, приподняв его за подбородок и взглянув в глаза. — Просто ты выглядишь уж больно несчастно. И… будто ты плакал, глаза такие красные…       — Нет, всё не так! — пальцы с подбородка перешли на щёку, затем опустились в волосы, отодвинув прядь. — Просто мне стало слишком плохо от этого и заснуть я не смог бы… и оставаться дома — дело противное. Вот и пришёл к тебе. И, знаешь, мне сейчас… — Чесио выдохнул, прикрыв глаза — пальцы Джованни так приятно и мягко перебирали волосы, касались разгорячённой кожи, что хотелось нести бредовые словечки. — Сейчас… так хорошо, ты бы знал. — Юноша открыл глаза; Джованни по-прежнему прижимал его к себе свободной рукой, а второй небрежно перебирал волосы; смотрел лукаво и насмешливо.       — Я знаю… — прошептал в ответ. И Чесио ощутил внутри себя целый огненный взрыв, что сотворил там этот дурацкий мотылёк. Ему стало так стыдно, что он отвёл глаза, боясь, что искорки от того пламени будут блестеть в его зрачках и выдадут с головой. Как будто почувствовав, где у него горело, Джонни прикоснулся к месту, где гулко стучало сердце, и… он вновь делал правильные вещи с этим мотыльком. Весь излишний жар, что разрывал и обжигал всё, был невыносим и слишком гибелен для Чесио, вдруг пропал, осталась только немного колкая, похрустывающая теплота, напоминающая об утреннем ласковом солнце. И мотылёк стал послушным, скромным; «Вот кто тут повелитель бабочек». Потом Джованни осторожно прикоснулся к его лбу, и нечто размеренное заполнило мысли юноши — нечто не только размеренное, но воздушное, горько-травяное, но обязательно лечебное. Мысли вспорхнули в холодное влажное небо цвета гранита, глаза сами собой закрылись. Ему казалось, что весь огромный кусок льда из его ужасных проблем вдруг размягчился и в конце концов потёк тёплой водой, что теперь ласково убаюкивала его. В последний момент перед полным погружением в эту сладкую жидкость он аккуратно скатился по груди Джованни на его колени и, казалось, провалился куда-то безвозвратно, но желанно. Во сне он нёсся на огромной огненной бабочке сквозь синеватые волны неба, как будто он плыл под водой и тем не менее мог спокойно дышать там. Под ногами уходили в дымчатую даль страшные алые острова, и Чесио с облегчением выдыхал, понимая, что ему не грозило опуститься вниз. Джованни рядом не было, но казалось, что он находился где-то рядом, непременно рядом. Почему-то думалось, что где-то сзади, хотя там было пусто.