Точка соприкосновения

Фай завела привычку ложиться рядом с Курогане по ночам. Причём не сразу, а лишь тогда, когда он - с таким трудом в последнее время! - заснёт наконец. И едва он закрывал глаза, проваливаясь в тяжёлый сон, как кровать прогибалась под весом ещё одного человека, и худая спина вампирши с проступающими сквозь тонкую ткань ночной рубашки позвонками прижималась к его спине. А спина у неё была холодная, и сама Фай всё время дрожала, хотя стягивала на себя большую часть одеяла. Было не то чтобы жалко, но непонятно. Первые несколько раз он спихивал её назад. Но Фай мгновенно оказывалась рядом, ехидно шепча прямо в ухо: "Не выйдет, Куро-сама, уж извини!". Её шёпот в ночной тишине казался оглушающе громким, но страннее было другое. Он ощущал её взгляд. Взгляд, от которого осталась лишь половина, и та - искажённая. Взгляд, в котором за хрупкой, как весенний лёд, усмешкой пряталась брызжущая расплавленным золотом мольба. "Не выйдет, Куро-сама" значило "Пожалуйста, Курогане". А после "уж извини" не хватало "я бы ненавидела тебя, если бы могла". Курогане - потому что она не простила. Прощение - потому что не смирилась с тем, как он распорядился её жизнью. Фай не хотела этого. Фай не этого хотела. Но она была слишком сильной (или слишком слабой?), чтобы отказаться от навязанного не то дара, не то проклятия. Слишком много двойственности. Слишком много кривых зеркал. И все они отражают совсем разные реальности. Но ни одна из них не была тем, к чему стремилась Фай. Да и Курогане, в общем-то. Каждый раз, когда Фай произносила "Куро-сама", он - Курорин, Куропу, да хоть Куррочка, лишь бы не Курогане! - всё отчётливее это понимал. Понимал и то, что для него самого это было единственным выходом, что бы ни думала Фай. И надеялся, что она тоже поймёт. Когда Курогане отнимал жизнь, луна становилась алой от пролитой крови. А её жизнь - жизнь возвращённая, жизнь, что несравнимо ценнее всех, коими он распоряжался прежде... Почему же кажется, что луна вот-вот лопнет, брызнув горячим красным дождём? Почему чистого кристально-голубого, как свет в подземелье, не осталось на этом чужом небе - ни на одном из десятков? Фай, худенькая и такая крохотная рядом с Курогане, вздрагивает чуть сильнее, чем обычно. И ему смутно кажется, что её раздробленные кости рассыпаются в пыль вместе с тлеющей и оплывающей, как свеча, плотью. Но Курогане не оглядывается, потому что на самом деле Фай лежит рядом с ним, жадно ловя тепло, как вытащенный из-под дождя котёнок. Большой Котёнок и Большой Пёсик, которые ждут с жутким холодком в груди кровавого дождя. Фай, которая не хочет возвращаться домой. Курогане, который в гробу видел это их путешествие. Фай, которая всегда улыбается. Курогане, который не Курорин и ни одно из этих идиотских имён. Фай, которой не нужно жить. Курогане, который презирает слабых. Фай, у которой нет будущего. Курогане, который плевать хотел на прошлое. Фай, живи, чёрт бы тебя побрал. Курогане, дай мне сделать выбор. Карусель имён вертится так быстро, что Курогане уже сбился с толку - какое имя он носит сейчас, а какое кануло в забвение. А какое принадлежит Фай, он не знал и подавно. Красный, как набухшая от обилия смерти луна, цвет его глаз не смешивался с прозрачно-синим (в общем-то, та же луна, только крови ещё не испившая) цветом глаз Фай. Один обращён в будущее, другая - в прошлое, и их мечты никогда не пересекутся, хоть и выходят из одной точки. Говорят, лучи света преодолевают бесконечность. Но бесконечность не всегда имеет форму круга. Но Фай лишь теснее прижималась к нему, и Курогане почти что слышал её мысли. Её голод. Её страхи. То, как они разрастаются под натиском тяжёлого багрового света. И то, как они рушатся в тени широкой и тёплой спины Курогане. И Курогане почему-то замирал, с каждым разом всё проще смиряясь с ледяной спиной Фай, потихоньку теплеющей рядом с ним. Даже у кривых зеркал бывают точки соприкосновения.