Архив

Мне всегда казалось, что нахожусь я здесь зря, причем абсолютно зря. Мое существование и пребывание тут не имеют никакого смысла, не приносят никакой пользы и удовольствия не только мне, но и тем, кто меня сюда устроил. Представьте себе огромную библиотеку с миллиардами книг. Представьте, что вы смотритель этой библиотеки, и вы должны знать все в подробностях о любом томике, который хранится здесь. Вам должно быть известно содержание книг, их сюжет, идея, тема… Да еще и к тому же, нужно их упорядочить таким образом, чтобы не составляло труда найти любую книгу из миллиардов и миллардов, которые хранятся в библиотеке. Я всегда считал, что такие работы невероятно нудны, но вся суть в том, что они необходимы. В каждом хранилище есть свой смотритель, а иначе, если вдруг кому-нибудь понадобиться что-нибудь, не хватит и дня, чтобы откопать нужный листик бумаги или же книгу в огромной комнате, заполненной высокими шкафами. У меня нет выходных. Причем не в том смысле, что выходной — это двадцать четыре свободных часа. Я же говорю об одной-двух свободных минутах, не занятых кропотливой работой, что взвалил на мои хилые плечи главный. Это раздражает. Это утомляет. Это просто ужасно. Но, слава богу, я уже привык. Думаете, я бредом страдаю? Все так думают, а на самом-то деле это нелегкий труд, который по силам далеко не каждому. Он заключается в том, что новоявленные пробирки мне нужно расставлять по полкам, по шкафам, по комнатам — везде, где для них найдется место, лишь бы было удобно ориентироваться. Невероятно скучная работа, и, к тому же, я не могу от нее избавиться. Не могу развернуться и уйти, оставив горы пробирок беспорядочно валяться на полу, оставив черный дым молчаливо в них клубиться. Дым — это людские воспоминания. Это их мысли, их надежды, их сомнения… У слова «воспоминания» очень много синонимов, не буду перечислять все. Вот так, бывает, посмотришь на пробирку, и видишь в ней чью-то жизнь, утерянную очень давно или совсем недавно. Ведь людские жизни полны невероятно важных мелочей. И вот если одна такая мелочь, заключенная в пробирку, попадает ко мне, то человек уже перестает быть полностью человеком… Потому что он что-то забыл, что-то потерял. Что-то не сберег. И мне приходится беречь это заместо него. Люди — невероятно наглые создания. Их существование еще бесполезнее моего. Дым в пробирках бывает трех цветов: черного, серого и белого. Это — степень необходимости определенного воспоминания определенному человеку. Вот черные, например — это мысли, которые уже не относятся ни к чему и ни к кому. А даже если и относились, но больше никогда не будут. Черные мысли абсолютно и полностью принадлежат мне, и я делаю с ними все, что пожелаю; вернее, просто расставляю по полкам. Серые — это уже не белые, но еще не черные воспоминания. Они, так сказать, держатся на нитке, и человек может в любое время отмахнуться от них и забыть, навеки и навсегда. А может и наоборот, вспомнить, прослезиться и вечно хранить в своей голове. Что я больше всего люблю в подобных пробирках, так это то, что они имеют свободу выбора. Могут стать черными, могут стать белыми. Это внедряет в мою работу толику увлекательности. На этом плюсы закончились. Есть еще и белые воспоминания… Я готов отдать свою жизнь ради того, чтобы у людей были только такие. Белые — самые нужные, самые родные и невероятно прекрасные. Они играют ужасно важную роль в человеческом бытие. Я считаю, что морально человек умирает тогда, когда теряет последнее белое воспоминание. Это людям все мысли одинаковы, а для меня они всегда трех цветов. Как будто три вида людей. Знаете, я так подумал, что белых пробирок не видел по меньшей мере лет сто. Или пятьдесят. Может, лет десять, или всего год. Месяц. Неделю назад. Это не настолько важно, но было это чертовски давно. Часов здесь нет, и во времени я не ориентируюсь, но могу с уверенностью сказать, что не видел белых пробирок так же давно, как и своего лучшего друга. Но, что самое главное, когда думаю и о нем, и о пробирке, то начинает казаться, будто всего вчера они оба попались мне на глаза. И что белый дымок, клубящийся за тонким слоем стекла, не стоит считать невероятной древностью и приписывать к далеким воспоминаниям. Разумеется, пробирку я отпустил. Такие тут не задерживаются. Ни одна пробирка не попадала ко мне сразу белой. То ли это черная, то ли серая, но не белая уж точно — они сюда не отправляются до тех пор, пока не начинают темнеть. Только случилось такое — и сразу их ссыпают ко мне. Кропотливое занятие досталось, не привыкать. Больше всего у меня, разумеется, черных пробирок. Не нужно особо напрягаться, чтобы их найти. Я и серые вижу не так часто, не говоря уже о белых, поэтому популяция черных просто невероятно велика. Девяносто пять процентов Свалки заняли именно они. Что самое интересное, за всю свою жизнь я повидал где-то около десяти-двадцати белых пробирок, причем ни одну из них сам не нашел. Мне все время кто-то помогал: то ребята из архива забегают и показывают их, то главный придет проверить прогресс да и отыщет парочку. Как-то он мне сказал, что я просто не хочу видеть белых пробирок и не верю в то, что человечество способно ценить свои воспоминания. Я уважаю слова главного, но тут уж он, извините, не может быть прав. Ну никак. Я абсолютно не знаю, что там творится у людей: какой у них год, какие открытия они сделали, какие новые страны создали. Безусловно, я могу узнать это в любую минуту, так как свежие пробирки неустанно сыплются прямо на голову, и просмотреть их не составит ни малейшего труда, но мне это не интересно. Честно говоря, человечество начало нас разочаровывать. А меня и подавно. Они перестали ценить свои воспоминания и окружение, перестали заботиться о том, чтобы должным образом преподнести себя обществу. Их не волнует огромное количество информации, которую они могли бы использовать ради своего блага и хранить на долгие-долгие века в своей маленькой ущербной голове. И, раз так, их воспоминания меня не волнуют тем более. Время рассудило нас с главным, и прав оказался тот, кто хранил воспоминания людей. Очень я радуюсь детям и тому, как они восхищаются огромным миром, в который их занесло. Так или иначе, дети пытаются запомнить все, что увидят и услышат так, будто это самое ценное, что у них есть. Со своими впечатлениями они не намерены расставаться, ведь счастливые моменты заставляют их смеяться, ведь они — источник чувств и счастья малышни. Но это дети. Как только ребята вырастают, их заботы кардинально меняются. Глазеть по сторонам и восхищаться миром нет времени, нем времени думать своей головой и улыбаться мелочам… Так их учат взрослые. До чего же мне жалко — боже мой! — это все человечество. Когда-то я подумал, что ошибаюсь насчет людей. Что, мол, в их мире все совершенно не так, как я себе представлял. Тогда я перерыл весь Архив и понял, что говорил верно. И тут никакой главный не способен меня переубедить. К несчастью, все, что я могу — расставлять забытое человечеством по полкам, по шкафам, по комнатам… Что способен сделать обычный хранитель, чтобы люди стали ценить воспоминания?

***

— Хей, Идеа! Я оглянулся; давно на Свалке не было слышно посторонних звуков, кроме моих непрерывных вздохов и не менее непрерывного звона пробирок. Подумалось, что это то самое место, в котором посторонние звуки — предвестники смены обстановки. Как давно я по ней скучал. Это был Афекто, который не заглядывал ко мне уже очень-очень давно. Хотя будто бы вчера заходил. Сколько бы времени ни прошло, он не изменился: все так же разгуливал в брюках чуть ниже колен и чем-то наподобие толстовки. Афекто взъерошил рукой светлые волосы и улыбнулся. Я привстал с пола — судя по стеклянному звону, за то время, пока я спал, работы накопилось выше крыши — и поднялся на ноги. Оглянувшись, понял, что сегодня действительно отдыхать не придется. Куда ни глянь, валялись пробирки, как и всегда, черного цвета. Я подумал, что довольно несправедливо распределили должности между мной и Афекто: он копил человеческие эмоции и изучал их, а меня забросили на свалку мыслей. Интересно, что случилось бы с ним, работай он тут? Афекто присел на корточки и взял двумя пальцами пробирку за деревянную пробку, покрутил, поглядел на нее со всех сторон и бросил мне. Серая. Ну надо же. — Как давно я не видел подобных. Афекто хмыкнул: — Тебя, как ни посмотри, невероятно легко удивить. Я подошел к ближайшей полке и вставил пробирку в пустой держатель. Этот шкаф был полностью отведен для таких, как она, и, соответственно, был полон пустых мест. — Если вдруг в какой-нибудь прекрасный день к тебе попадет новая эмоция, то, ставлю все белые пробирки, что повидал за жизнь, удивишься не меньше меня. Улыбка пропала с его лица. Брови Афекто взметнулись вверх, затем он тихо вздохнул. — Насчет этого… Хотя, постой. Тебе помочь чем-нибудь? — он оглядел гору новехоньких пробирок, что хаотично валялись на полу, и поднял взгляд на меня. Я покачал головой: — Нет, не нужно. Моя работа, мне и трудиться. К тому же, тебе самому есть чем заняться, верно? — я посмотрел на него, и, обдумав сказанное, спросил: — Кстати, зачем ты пришел? Афекто замешкался, почесал затылок и улыбнулся: — Ну-у-у-у… В общем, — его лицо стало серьезнее, — сегодня я увидел какую-то странную эмоцию. Особенность наших работ заключается в том, что мы привыкаем к ним, и все, что видим каждый день, становится невероятно обычным и скучным. И если вдруг появится что-то новое, то это действительно будет поводом сходить друг к другу и рассказать о случившемся. Мой лучший друг — Афекто — заведует людскими эмоциями и ощущениями. Их, так же, как и воспоминания, нужно в виде пробирок аккуратно сортировать по полкам и шкафам. Но у него хоть выбор большой: минимум двадцать цветов эмоций найдется уж точно. Я насторожился и немного сощурился. Сел на пол, скрестил ноги и похлопал по соседней куче пробирок. Афекто не менее серьезно сел рядом со мной. — Рассказывай поподробнее. — Угу, — он шмыгнул носом и провел пальцем по губам. — Это случилось где-то около десяти минут назад, я решил первым делом рассказать тебе. Я расставлял по полкам пробирки, как и обычно, и за моей спиной раздался стеклянный звон. Обернувшись, я заметил свеженький сосуд, наполненный кроваво-красным дымом. Он бешено клубился в пробирке и решительно пытался разбить ее. Что самое главное, — сказал он чуть тише, — она уже была надтреснута. Странно, не так ли? Подобного мне видеть еще не доводилось. Я так испугался, что чуть не швырнул ее на пол, но, слава богу, вовремя опомнился. Поставил пробирку на отдельную полку и побежал к тебе, — Афекто сделал паузу. Я тоже молчал, ибо серьезно думал над услышанным. Пробирка с браком или эмоция с браком? Что это за сильное чувство, которое так сильно хочет выбраться за пределы стекла? Может быть, это одна из разновидностей гнева, очень даже присущему людям… Я подумал, что Афекто неправильно поступил, придя ко сюда. Ему стоило первым делом обратиться ко главному, а потом сказать мне. Так или иначе, я был рад этому, ведь мне начинало казаться, что хранитель человеческих эмоций действительно считает меня другом. Хоть я и не человек, на миг почувствовал тепло во всем теле и какое-то странное удовлетворение. Афекто как-то рассказывал мне, что это чувство радости, которое люди постепенно стали забывать… Интересно, а утраченные людьми чувства попадут ко мне на Свалку? Тогда стало бы намного интереснее. — Идеа? — окликнул меня Афекто. — Что думаешь? Я поразмыслил, что бы ответить ему, и сказал: — Думаю, что это разновидность гнева. Люди часто испытывают эту эмоцию. Но тем не менее, лучше сходить к главному, он разберется. — Ну, кто тут разберется, так это я: моя работа, мне и трудиться, так ты говорил? — улыбнулся Афекто, и я улыбнулся ему в ответ. — Слово в слово. Мы посидели и помолчали; каждый думал о чем-то своем, и в то же время об одном и том же. Мне бы хотелось сходить к главному вместе с Афекто. Я так давно не выбирался за пределы Свалки! Интересно, изменилось ли что-нибудь в хранилище? Как дела у других ребят? — Знаешь что, Идеа? Я посмотрел на друга. — Что? — Мы можем вместе сходить к нему… К главному, да? Я улыбнулся: — Безусловно, но у меня чудовищно много работы… — Ничего-ничего, — оборвал мои слова Афекто, вдохновившись предстоящей прогулкой, — как только вернемся, клянусь, я обязательно тебе помогу все разгрести! — Спасибо, конечно, — я встал с пробирок и отряхнул штаны, — но мог бы и не клясться. Я и так тебе верю. Афекто улыбнулся. — А ты не меняешься, Идеа. — А времена вот меняются. Пошли. Чем быстрее управимся, тем меньше разгребать.