casus belli

За высокими стеллажами книг ранние солнечные лучи лоснятся по полу нежно-лимонной краской. В воздухе летает мелкая книжная пыль, и настойчиво пахнет ранней осенью через немного приоткрытое окно. Небо там впервые за эту пару дней чистое. И ученики, что сейчас ещё нежатся в тёплых кроватях, не желая отпускать далекие сны, ещё точно не в курсе того, что тренировки по квиддичу сегодня состоятся. В библиотеке светло и непривычно тихо. Глубокую дрёму книг нарушают разве что кроткие шаги и недовольный голос, что не отдается эхом в пустых сонных проходах между стеллажами. — Ещё раз, о чём ты меня просишь?! — возмущенно шипит Лухан, хватая Сехуна за край рукава и останавливая. В его широко распахнутых глазах изумление, смешенное с недовольством, и искренний шок. Сехун послушно замирает рядом, не спеша ответить, и только внимательным взглядом скользит по украшенным табличками полкам. В той секции, куда они забрели сейчас, всё на латыни, и совсем немногим дальше уже начинаются стеллажи с рунами. Те ему не так интересны, как-то, что они в себе скрывают. Поэтому Сехун немного нервно облизывает губы от нетерпения и, переводя взгляд на выжидающего ответа Лухана, глубоко вздыхает. Хёну, стоило догадаться сразу, истинная цель похода точно не понравится. — Я правильно понимаю тебя, Сехун? Ты просишь меня залезть в списки семигодичной давности, нарушив половину правил из устава Хогвартса, только ради того, чтобы отыскать, как там записан Бэкхён? Ты серьезно? Сехун шумно втягивает носом воздух и, опустив плечи, коротко и быстро бросает: — Это важно. — Важнее, чем моя должность? И в этой интонации Лухана проскальзывает что-то такое едва уловимое, что неприятным осадком отдаётся у Сехуна в груди. В конце концов, Лухан ведь серьезно слишком сильно рискует, выполняя данную просьбу. И вроде как в голове медленно оживает что-то похожее на совесть, и Сехун уже почти делает шаг назад, желая пойти в большой зал на завтрак, как вдруг внутри что-то щёлкает и расползается по телу щекочущим нервы желанием узнать правду. Потому что если Бэкхён что-то скрывает, то это явно пахнет большой тайной, хранящейся под семью замками. Эта тайна нужна Сехуну и, по-видимому, именно ради нее он готов поступиться Луханом. Но хён, слизеринец уверен, все равно не попадет в неприятности. Сехун оборачивается, взглядом пожирая заветные списки в закрытой секции, и, стараясь не выдать в голосе страшное волнение от чужого возможного отказа, говорит почти мягко, доверительно заглядывая в чужие глаза: — Хань, я не прошу тебя самому там копаться. Просто достань их для меня. У тебя одного есть доступ к тем архивам, потому что ты староста школы… — Ты предлагаешь их выкрасть, — скорее утвердительно бросает Лухан, смотря на Сехуна с немалой долей осуждения. Его скрещенные на груди руки не добавляют уверенности в чужом согласии. Облаченный в форму своего факультета, Лухан поджимает губы, чуть прищуриваясь и прожигая взглядом дырку где-то в районе нашивки с гербом Слизерина. — Нет. Взять по тихому, а потом вернуть. Лухан ведёт бровью, насмешливо изогнув уголок губы в лёгкой, совсем беззлобной усмешке, и оглянувшись на выход, тихо бросает: — Запри дверь. Я сейчас. Сехун сдавленно выдыхает, не веря собственному счастью и удивляясь, как быстро у Лухана на лице меняются эмоции. Прежде негативный настрой вдруг меняется на утвердительное благодушие и от этого внутри трепещет предчувствием чего-то интересного сердце. Лу разворачивается и, юркнув в закрытую для обычных учеников секцию, начинает перебирать пыльные архивы. Там информации собрано на всех когда-либо отучившихся здесь учеников со всех курсов. Все их отметки по предметам, личные дела, все засчитанные прогулы, выигранные матчи и проигранные баллы. Здесь тонны исписанной и от времени пожелтевшей бумаги, где некоторые фамилии уже стерлись или размазались от плохих чернил. И поэтому Лухану требуется время, чтобы среди всего этого беспорядка наконец найти папку их года. Он трепетно касается её обложки кончиками пальцев, и вздрагивает, глухо вскрикнув, когда из-за спины чувствует чужое дыхание. Хун не должен был проходить за ним, но все-таки стоит чуть позади и смотрит. В нетерпении пожирает глазами строчки на латыни. — Только сам не касайся её, Сехун. Тебе запрещено, по-хорошему, даже дышать на эти листы, ты понял? Сехун неопределённо кивает, закатывая глаза, и, откинув платиновые волосы назад, спокойно смотрит на прищурившегося старосту. Лухан пару долгих секунд сканирует Сехуна странным взглядом, и только после уверенным голосом произносит пару слов. Папка в его руках загорается жёлтым и, чуть прошуршав страницами, открывается на середине, выдавая им список семь лет назад сюда занесённых учеников. Там куча фамилий и замысловатых имён. Напротив каждого сейчас действующий факультет, а у некоторых даже есть перечёркнутые старые данные. — Не знал, что Чжан Исин пришёл сюда из Дурмстранга, — озадаченно говорит Лухан, с интересом скользя взглядом по знакомым именам. — Ты только посмотри! Оказывается, сестрёнки Ли раньше были в Пуффендуе, до того, как перевелись в Когтевран. А я-то думал, почему они знают половину барсуков с параллельного потока. — Неужели в Хогвартсе разрешено переводиться с факультета на факультет? — в задумчивости спрашивает Сехун, недоверчиво прищурив серые глаза. — Иногда люди совершают ошибки, — спокойным голосом отвечает, пожимая плечами, Лухан, рассматривая списки переведённых. — Ты разве не сомневался, куда тебе идти? — Таким, как я, не предлагают право выбора, Хань, — грустно улыбается Сехун, одёргивая край изумрудной мантии. — У меня на роду написано «Слизерин», и жизнь с детства вся в серебристо-зеленых красках. У шляпы со мной совсем не было напряга. Лухан опускает взгляд в папку, продолжая рассматривать имена. И отчего-то ему совсем чуть-чуть становится даже жалко Сехуна. Что было бы, если бы он мог выбрать то, что хотел? Что было бы, если бы он мог выбирать свою судьбу как Чонин, Чондэ, Сухо, или даже сам Лухан? У них у всех был выбор. У Сехуна выбора не было никогда. Лухан косится на чужое предплечье и глубоко вздыхает, прикрывая уставшие от мелкого почерка глаза. Приходится напрягаться для того, чтобы считывать смазанные чернильные буквы и продираться взглядом сквозь острые завитки слов. Да, у Сехуна выбора не было никогда. И Лухану думается, что, наверное, надо быть совсем самоубийцей, чтобы таким, как О, пойти против семьи. — Мы, кажется, собирались найти Бэкхёна, — твёрдым голосом говорит Сехун, проигнорировав чужой поспешно брошенный на своё предплечье взгляд. Он не терпит жалости к себе, а у Лухана на лице написаны все его эмоции и от этого немного тошно. Сехун ещё с малолетства стал окружать себя людьми, обычно не способными на такие чувства. Чонину в детстве слишком сильно досталось от своих же, чтобы его тогда интересовали проблемы Сехуна. Тао всегда был законченным эгоистом, думающем только о себе. Брат Минсока настолько восхищался Сехуном, что всё в нём воспринимал как самую настоящую слизеринскую технику поведения себя в обществе. А Лухан был тем, кого слишком хорошо закалила жизнь не интересоваться чужими внутренними чувствами. Ведь, когда ты учишься в обществе заклятых снобов и гордецов, чтобы выделиться, надо переплюнуть их в этом на голову. У Лухана получилось, пусть Сехун всегда и знал, что всё это только маска, но даже на безупречном лице старшего время от времени можно было заметить истинное положение вещей. Когтевран по характеру хёна Лухану не очень-то и подходил. И сейчас Сехуну совсем не хочется, чтобы Лухан его жалел. Лухан аккуратно переворачивает лист, продолжая скользить по именам и, когда его взгляд зацепляет знакомое имя, его глаза шокировано распахиваются, округляясь до невообразимой формы, а удивление застывает в горле не вылетевшим вздохом. Там аккуратно и очень точно каллиграфическим почерком выведено «Бён». — Не может быть, — тихо выдаёт Лухан, глупо пялясь на надпись. В его голове нестыковка простых друг другу не принадлежащих истин, как если бы ему сказали, что Солнце синее, а небо жёлтое. Бён и Гриффиндор, это непересекающиеся области в информатике. Это груша на яблоне. Это то, чего просто не может быть. Лухан оборачивается через плечо, заставая не менее ошарашенный взгляд Сехуна, и молчит, в тишине рассматривая серые глаза. — Может, это другой Бён? — неуверенно предполагает Лухан. — Ты серьезно? Думаешь, фамилия Бён так распространена? В Корее всего четыре чистокровные семьи, которые считаются древнейшими и чистейшими в своём роде. Это семейство О, Пак, Мин и Бён. И насколько мне известно, Паки единственные, кто помимо Слизерина иногда выбирают Гриффиндор. — Хочешь сказать, что здесь опечатка? Сехун разворачивается, с помощью акцио призывая к себе книгу магических семей. И, раскрыв фамильное древо Бён, замирает, внимательно рассматривая последнюю ветвь, уходящую в трёх детей. Бён Сонгмин. 15 лет. Та красавица, что, как Сехун наслышан, строит всех девушек в Шармбатоне Бён Джинхо. 23 года. Самый молодой министр магии за всю историю волшебного мира, о котором ходит много неоднозначных слухов. Бён Бэкхён. 18 лет. Наследник целой династии, что прячется под красной мантией и столько лет водит всех за нос. Лухан шумно вздыхает, смотря на холодно взирающего со страницы на них Бэкхёна. И переводит тревожный взгляд на до сих пор молчащего Сехуна. — О нет, — слизеринский принц искривляет губу в довольной улыбке, и Лухану кажется, что он видит в чужих глазах невообразимо страшное предвкушение. — Здесь не опечатка. Здесь у кого-то теперь большие проблемы.

***

— Кенсу, подъем! Кенсу вздрагивает, резко распахивая красные от недосыпа глаза, и недовольно морщится от громких звуков повсюду. Голова просто раскалывается, будто по ней раз десять хорошо постучали чугунной кувалдой, и тело, лишенное отдыха, неприятно ноет в теснящей вчерашней одежде. Перед глазами до сих пор расплываются дурацкие строчки о том, чем кормить магических драконов в Финляндии, как обдурить лепрекона в Ирландии, и для чего сфинксам нужны крылья, если они не летают. Кенсу бы рад всё это забыть, но только даже когда он прикрывает будто песка полные глаза, перед ним, словно по команде, начинают мелькать раздражающе назойливые строчки. — Ты вообще спал сегодня? Выглядишь хреново, мягко сказать, — склоняя голову к плечу, сочувствующе тянет Пак, наливая Бэкхёну сока. Тот вертится на скамейке как юла, не в силах угомониться, и Кенсу поинтересовался бы даже, от чего у того такое энергичное настроение, если бы не боль в пояснице от нескольких часов непрерывного разгребания тонкой бумаги под свет едва горящих свечей, и ужасное раздражение после бессонной ночи. — А он и не спал, — вставляет проходящий мимо Сухо. — Его вчера профессор Чон в наказание заставил вместе с Каем разгребать секцию мифической литературы. Сухо присаживается рядом, подливая себе тыквенного сока в стакан, и усердно выбирая гарнир для завтрака, а Чанёль от упоминания имени вспыхивает, словно спичка, и, оторвавшись от еды, устремляет тяжелый взгляд на Кенсу. — Со слизеринцем?! — в гневном недоумении бросает Чанёль, опасно скалясь. — Ты что, целую ночь с ним в одном помещении был? — уже обращаясь к Кенсу, пораженно охает гриффиндорец. Кенсу трёт болезненно ноющие виски, стараясь избавиться от назойливой головной боли. Раздражение Пака понятно, но он слишком вымотался за ночь, чтобы вновь разводить никому не нужные споры по поводу предвзятого отношения к изумрудному факультету, и к тому же то, что на Кенсу теперь давят с обеих сторон, каждый раз заставляя выбирать, совсем не успокаивают кипящую внутри желчь. — И что, теперь дышать со мной одним воздухом не будешь? — брезгливо бросает Кенсу, откладывая в сторону приборы. Он сканирует Пака тем же взглядом добрых секунд пятнадцать, и после хмыкает, когда Чанёль возмущенно давится собственным раздражением, и послушно упирается взглядом в тарелку, начиная недовольно ковыряться палочками в омлете. А Кенсу разворачивается полу-боком, бросая беглый взгляд на слизеринский стол, и почти вздрагивает, когда вместо взгляда Чонина ловит на себе коварный прищур Сехуна. Тот сидит, неотрывно осматривая их стол, и в его хладном напускном спокойствии читается что-то такое опасное, что Кенсу передёргивает всем телом, и он поспешно разворачивается обратно, невидящим взглядом смотря в пустую тарелку. В теле почему-то поселяется холодной озноб, несмотря на то, что в зале от яркого бабьего лета невероятно душно. Кенсу ежится, плотнее запахивая края мантии, но холод поселяется где-то внутри. В голове звучат ужасные слова Чонина: «Сехун знает.» И Кенсу очень боится узнать, а что же Сехун знает ещё? Словно дамоклов меч, над До зависают подозрения и червячком сомнений гложит душу неприятное тянущее чувство скорых проблем. — Кенсу, ты с нами? — неожиданно встревает Бэкхён, щёлкая пальцами перед чужим лицом. Кенсу поднимает голову, ловя в чужих глазах смешинки и какую-то почти светящуюся радость от предстоящего дня. Это заставляет отвлечься от собственных мыслей, заинтересоваться происходящим. — Сегодня что, какой-то праздник? — недоуменно спрашивает Кенсу, поворачиваясь к Паку. Резкие смены эмоций Бэкхёна необъяснимы, но столь бурная радость явно является следствием какого-то чересчур важного события. — Сегодня квиддич вместо первой пары, — вместо Чанёля отвечает Сухо, улыбаясь краешками губ. А Кенсу понимающе округляет рот в форме буквы «О», и мысленно даёт себе по лбу. Ну конечно же — квиддич. Что еще может заставить Бэка светиться от счастья? — Пойдёшь с нами? — предлагает Бэкхён, который, кажется, с самого утра уже одной ногой на метле. — Ты же знаешь, что если пойду, то опять буду сидеть на трибунах, — Кенсу трёт глаза рукой, мечтая поскорее оказаться в спальне, чтобы заслуженно отдохнуть до обеда, и совсем не хочет потратить это время на бесполезное сидение на длинных лавочках, на таком пекле наверняка ужасно раскаленных от внезапно знойного осеннего солнца. — Да видно же, что он явно не в состоянии, — проходя мимо, довольно тянет Чондэ. И в его кошачьих глазах тонут веселые искры. Нашивка Когтеврана сверкает в складках мантии, и безупречный внешний вид говорит о том, что Чондэ всегда любит одеваться с иголочки. — Небось не только литературу разбирали со слизеринским красавчиком, а? Или для Кенсу фолианты действительно важнее всего остального? Пара мимо проходящих когтевранцев из команды по квиддичу прыскают в кулак, обмениваясь одинаково понимающими взглядами, и поспешно растворяются за огромными дверьми большого зала, наверняка направляясь в библиотеку для очередной зубрёжки. Чондэ, на самом деле, просто шутит. Вот только Кенсу всё равно позорно вздрагивает, опуская голову ниже, чтобы спрятать румянец от чужих внимательных глаз. Потому что да. Отнюдь не только книги. Но тут уже о подобном лучше не знать никому. — Следи за языком, Чондэ-я, — недовольно тянет Чанёль, смиряя того строим взглядом из-под чёлки. — А то нарвёшься. Чанёль угрожающе прищуривается, невзначай хрустя костяшками, а Бэкхён только закатывает глаза, с интересом наблюдая за странной реакцией Кенсу. У того слегка красноватые кончики ушей, и знай Бэкхён своего друга чуть хуже, он наверняка решил бы, что Чондэ попал в самую цель. — Да брось. Уже и пошутить нельзя, а? — Чен треплет До по плечу в знак примирения. Но гриффиндорец головы от рук так и не поднимает, боясь, что в его сейчас стыдливых глазах Чанёль с Бэкхёном всю прошлую ночь прочтут сами. И чем обернётся подобное открытие, останется только гадать. Чондэ примирительно вскидывает руки вверх, отступая на шаг назад и, обворожительно улыбнувшись, уходит вслед за своей командой, перед самым выходом бросая: — Удачи сегодня. Мы после вас на поле. Бэкхён салютует в ответ, плевав на грозно-недовольную мину Пака, и всё такого же странно притихшего Кенсу, и, поспешно дожевав омлет, вскакивает из-за стола. — Вы как хотите, а я больше не могу ждать, — бросает Бэкхён хватая метлу, которую любовно поглаживает вот уже несколько минут, то и дело посматривая на блестящее в отсветах свечных огоньков древко. Он перепрыгивает через скамейку, поправляя золотые пряжки на спортивном плаще, и, расправив складки на красном свитере, быстрым шагом направляется к двери. В своей радости совсем не замечая двух, пристально следящих за каждым действием, опасно-прищуренных серых глаз.

***

Бэк не считает повороты, лавируя между студентами скорее на автопилоте. В глазах предвкушение от долгожданной игры, и в ногах уже парящая лёгкость, заставляющая ускорить шаг. Через толстые стекла цветных окон на первом этаже печёт так, будто на улице лето, и Бэкхён даже пару раз одёргивает плотный воротник свитера, делая глубокие глотки воздуха. Когда до желанной двери остаётся всего пара шагов, его кто-то перехватывает за руку, останавливая, и с губ Бэкхёна против воли всё-таки срывается разочарованный вздох. Вот только когда он оборачивается, желая увидеть виновника, то его досада сменяется на удивление. В шаге от него стоит Лухан. На его лице странная, отчего-то немного грустная полуулыбка, и очень неспокойный взгляд, скачущий с лица на одежду. Бэкхён молчит, плотно стискивая губы, чтобы не съязвить по поводу этого чрезмерно изучающего рассматривания, и покорно ждёт, пока ему скажут причину столь внезапной остановки и повод для столь странной встречи. Лухан, впрочем, не заставляет себя долго ждать. Он вздыхает и, тряхнув головой, будто отгоняя ненужные мысли, говорит своим обычным тоном, не допускающим пререканий. — В библиотеку завезли новые книги по зельеварению. — И… — тянет Бэкхён, от нетерпения постукивая ногой и мысленно укоряя старосту в таком медленном, почти ленивом растягивании слов. Лухан странно вздрагивает от его протяжного маггловского «и…», и внезапно одёргивает свою руку, которой до сих пор как-то неуверенно сжимал чужое запястье. — Это значит, что сейчас ты пойдешь туда, и унесёшь в гостиную своего факультета нужное количество книг, чтобы раздать остальным. — Почему я? — возмущенно стонет Бэкхён, поглядывая на манящее поле через большие ворота. Изнутри жжёт желание поскорее вскочить на метлу и, оторвавшись от земли, полной грудью вдохнуть пропахший последним в этом году солнцем воздух. Хочется ощутить, как ветер будет развивать волосы от скорости полёта, и словно назойливое насекомое свистеть в ушах. Хочется ощутить кипящий азарт от гонки и соперничества, хочется собраться командой и обсудить особую тактику, а после игры устало завалиться на плечо Чанёля и, разглядывая сквозь пальцы святящую звезду в небе, ждать большой перемены. Вот только сейчас стоящий напротив Лухан рушит все планы фразой: — Может потому что ты староста? Бэкхён прикрывает глаза от жгучего желания ослушаться старосту школы и уйти, наплевав на обязанности, но он всё равно остаётся, немного тише спрашивая: — Почему сейчас? У меня важная тренировка, мне не до всякой беготни по библиотеке. Лухан опасно прищуривается, вынуждая Бэкхёна заткнуться и раздраженно цыкнуть прежде, чем развернуться, и под пристальным взглядом Лухана спешным шагом направиться в библиотеку. Ему кажется, что чужой взгляд сверлит дырку в его затылке, пока Бэкхён идет по коридору к лестнице, а Лухану кажется, что аура Бэкхёна в его сторону светит чем-то недоверчиво негативным. Поэтому когтевранец до последнего не выпускает фигуру из виду, маяча около выхода из школы, и только после того, как красный клочок ткани скрывается за углом, он позволяет себе устало выдохнуть и, опустив плечи, еле слышно сочувствующе прошептать: — Ох, Бэкхён. Как же сильно ты вляпался.

***

— Нини, ты проспал завтрак. Кай вздрагивает, резко распахивая красные от усталости глаз, и первые несколько секунд ошалело оглядывает выкрашенные в зелёный цвет стены, не в силах сфокусировать взгляд ни на чём, кроме выбеленной чёлки, так нагло нависающей над его лицом. — Смотрю, у тебя мега хорошее настроение, Сехун. Если ты не боишься схлопотать по своей физиономии за подобное сокращение моего имени, — констатирует факт Чонин, растирая глаза. Вместе с пробуждением приходит раздражительность. Сехун смеётся, довольно улыбаясь, и Чонин удивленно моргает пару раз, впадая в шок от увиденного (и даже забывая, что был только что зол). В последний раз Чонин видел искренне улыбающегося Сехуна только на дне рождения Лухана в прошлом году, и если учесть, что у того день рождения снова ещё явно не скоро, то причину такого хорошего настроения хочется узнать. — То есть Кенсу можно так сокращать твоё имя, а лучшему другу нельзя? — присаживаясь на кровать, спрашивает Сехун, продолжая держать осанку. Кай шикает, испуганно оглядевшись по сторонам, и даёте злобного косяка, убедившись, что они здесь одни. — Я просил тебя, чтобы ни слова о наших… — Расслабься, — мягко перебивает Сехун, довольно прикрывая глаза. — Мне плевать, с кем ты там шуры-муры крутишь. Да хоть с миссис Мун. Она, кажется, тоже свободна. Чонин пропускает последнюю реплику Сехуна мимо ушей и, подсобравшись, привстаёт на локтях, недоверчиво склонив голову к плечу. — Ещё недавно ты губы кривил, стоило мне его имя озвучить, а теперь тебе всё равно? — удивленно спрашивает Кай, распрямляя складки на одеяле. — Что ты узнал, хитрец, признавайся, — довольно улыбается он, когда замечает взгляд переполненный предвкушением. — Ооо, эта информация стоит того, чтобы закрыть глаза на твои шашни с дружком Пака. Чонин удивленно приподнимает бровь вверх, садясь на кровати, и откинув волосы назад, выжидающе смотрит на Сехуна. — Скажи мне, Чонин, давно ли ты читал том о первых чистокровных семьях? — Не так, чтобы очень, — на немного задумавшись, отвечает Чонин. — Но ты, видимо, читал сквозь пальцы, если не заметил столь важной информации. — Я могу тебе пересказать твою родословную от первого предка до твоего вчерашнего дня, — нагло усмехнувшись, возражает Кай, в уме припоминая и пыльную книгу с кучей пожелтевших рисунков, и ветвистое дерево семьи О. — Похвально. А тот же фокус с семейством Бён пройдёт? — Я не особо интересовался их ветвями, если ты к этому клонишь. — А зря. Очень зря, — Сехун достаёт палочку и, взмахнув, подзывает к себе книгу. — Что же, теперь моя очередь показывать фокусы. Чонин заинтригованно привстаёт, прогоняя остатки сна, и из-за плеча Сехуна наблюдает за тем, как тот лист за листком переворачивает страницы редкой книги, магией оживляя слова. Он что-то шепчет в полголоса, заставляя строчки проявляться, а после вообще, порезав палец о бумагу, прикладывает его к странице, на которой остаётся кровь. — Зачем сейчас все эти махинации? — хмурясь, ворчит Чонин. — Только чистейшим из чистейших дозволено касаться этой книги, — постучав краешками пальцев по обложке, отвечает Сехун — О тебе я спокойно отыскал информацию в библиотеке, — пожав плечами, усмехается Кай. — Там тебе вряд ли показали бы это, — говорит Сехун, протягивая книгу. На большом листе медленно начинают расползаться линии семейного древа огромной династии Бён. Они идут ниже, разветвляясь. Некоторые картинки предателей семейства выжжены чёрным, другие линии перечёркнуты, и информация об этих людях утеряна отовсюду и навсегда, кроме этой книги. Линии расползаются до самого низа, замирая на трёх, последних, именах. — А теперь посмотри на имя справа, — шепчет Сехун, довольно косясь на древо через чужое плечо. Кай удивленно приподнимает брови, прикладывая ладошку ко рту. Ведь внизу очень чётко выведено: «Бён Бэкхён.»

***

Бэкхён чувствует какое-то неприятное предчувствие в груди, когда пересекает порог библиотеки. В его душе вдруг поселяется чувство, будто недавно что-то произошло, без его ведома перевернув песочные часы наоборот. И Бэкхёну теперь оставалось только в неведении ждать, пока последняя песчинка упадёт вниз, притворяя в жизнь что-то ужасное. Он проходит вперёд, отмечая, что в это солнечное утро здесь не застать добровольцев. Свитки призывно лежат на столе большой кучей, и от сердца немного отходит. Бэкхён аккуратно кладёт их один поверх другого прежде, чем поднять, чтобы быстрее дотащить до гостиной факультета. И внезапно видит, как из одного свитка вылетает бумажку, согнутая вдвое. Он недоверчиво хмурится, подзывая её заклинанием, и вдруг чувствует, как сердце в груди начинает бить быстрее, когда в углу он замечает герб Слизерина. Страх сковывает конечности, и Бэк с трудом разворачивает бумажку трясущимися пальцами. Оглушительный вскрик, и все свитки падают на пол. А в расширенных от ужаса глазах нарастающая паника. На бумажке аккуратным почерком написано: «Берегись змей, лживый львёнок.»