Счастье..?

***

      Кто-нибудь может остановить это?       Бесконечный парад боли, какая-то свистопляска из ран, слез и криков.       Это повторяется. Снова. И снова. И снова, и снова… И снова, черт его подери!..       Аллен уже устал от этого. Где он? И если узнает — где, то почему он именно здесь? Почему не там, где этого нет? И что такое «это», которое он так ненавидит, которое ему так надоело, которое во рту оседает горьким перцем, дерет и душу, и тело?       Господи, когда это закончится?

***

      Тепло. Первые ощущения были не такими уж и неприятными, исключая горящую будто в огне руку, непрекращающийся зуд, и отвратительной слабости во всем теле.       Да, действительно неплохо.       Запах, звуки работающих приборов, едва слышный писк собственного сердцебиения… Да, он опять в больнице. Уолкер уже устал от этих стен. Хотел сбежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше, чтобы никогда вновь не чувствовать этого гнетущего чувства стерильной пластиковой коробки, в которой тебя заперли и даже вдохнуть является проблематичным. Однако тело было будто не своим, и эти бессмысленные мысли о побеге осели в самые глубины затуманенного разума.       Едва слышный скрип двери, треск жалюзи, об которые кто-то неловко зацепился, и робкие шаги в сторону омеги. Открыть глаза казалось плохой идеей, ведь даже под такие тяжелые веки проникал этот надоедливый вездесущий свет. Эта слабость… Она мешала, подчиняла себе, и Аллен повиновался ей покорной марионеткой. — Аллен, ты слышишь меня?       Голос Лави был непривычно взволнованным и дрожащим. Как будто и не было никогда этого задорного паренька, который все время ленился, дразнился, будто маленький ребенок, ворчал и смеялся над собственным стариком. Непривычно, однако.       Но даже этот голос не был в силах пробудить Уолкера от спасительной дремы которая заботливо укрывала омегу от… будущего? — Лави, он пока без сознания, так что пусть отдохнет, согреется… — Комуи, какого черта?! — громкий шепот прерывал едва слышное жужжание работающей аппаратуры. — Ты же сказал… — Лави, я не знаю, что произошло, ясно? И вообще, — он прервался, — Давай не при пациенте.       Тяжелый вздох Лави был последним, что услышал Аллен до того, как его все-таки одолел сон. За дверью скрылись гости, а за окном начиналась утренняя, по-особенному злая метель…       Дверь, однако, не стала причиной для прекращения разговора на повышенных тонах. — Комуи, а теперь все-таки объясни мне: что здесь происходит?       Доктор устало потер виски, снял очки и как-то отстраненно принялся крутить их в руках, будто на них должен быть ответ на вопрос. — Лави, я не знаю. Я не знаю, почему Канда не берет трубку, я не знаю, почему Уолкер опять здесь, и уж тем более я не имею ни малейшего понятия, чем занимается Бак, если его пациент оказывается у меня уже который раз! — Голову с каждым разом будто сжимали тисками, которые предварительно раскаляли в адской печи. И давний знакомый не способствовал ее облегчению. — Я даже до Аллена не мог дозвониться… Где носит Юу… — Лави расхаживал из стороны в сторону по коридору. Не нравилась ему эта ситуация. — Ладно, — тяжело выдохнул Комуи, вставая со скамейки, щурясь, оглядывая коридор, — Поговорим об этом вечером, или нет — может, все придет в норму, хотя чего уж там… Позвони Баку, когда будешь свободен. Мне нужно с ним серьезно поговорить. — Хорошо, до скорого.       Комуи на это лишь вымученно улыбнулся и скрылся за ближайшим поворотом. Лави почти не обратил внимание на уходящий силуэт уставшего за две ночные смены доктора, и пытался унять растущее внутри раздражение и гнев на одного патлатого, который в упор игнорировал звонки.       Впервые Лави забеспокоился, когда Аллен не явился на работу. Нет, он, конечно, понимал, что, возможно, Уолкеру плохо, и он отлеживается дома, однако, позвонить на всякий случай было хорошим решением — потому что трубку Аллен не брал. Даже после десятого звонка. Тогда рыжий связался с Комуи, который сказал, что Канда и Аллен ушли вчера вместе. Тогда они с двух телефонов названивали Юу, однако, трубку так же никто не взял. Можно было представить волнение Лави, когда он впопыхах вылетал из библиотеки, пререкаясь со стариком, и бежал в больницу к Комуи.       Когда рыжий все-таки добрался до кабинета хорошо знакомого доктора, они даже парой слов не успели перекинуться, Комуи только и сказал, что позвонил в соседние больницы, и Уолкер к ним не поступал, как в кабинет вошел один из сотрудников, и сказал о новоприбывшем Уолкере.       Голова уже ходила кругом от хождения на одном месте, злость на одного патлатого альфу с каждым шагом возрастала. Что случилось такого, что он оставил омегу неизвестно где, да еще и на улице? И куда при этом ушел сам?! — Канда, блять, да возьми ты сраную трубку!.. — шипел Лави, в который раз слушая гудки. — Да пошел ты…       Лави устало опустился на кушетку в коридоре. Глаза то и дело возвращались к закрытой двери палаты Уолкера. Вдохнув и выдохнув, рыжий все-таки смог унять колотившее его беспокойство и страх. Конечно, обморожение — так себе подарок на приближающееся Рождество, но… Хотя бы жив. Вот и все, что нужно было знать Лави. — Вот черт, надо Баку позвонить… — Лави только вводил первые цифры номера, как на экране высветилось знакомое имя, а в голове вспыхнул с новой силой только-только погасший огонь злости, — Канда, какого х… — Аллен с тобой? — альфа даже слушать не стал пререкания рыжего, голос был охрипшим, по звукам можно было понять, что Канда где-то на улице, и довольно тяжело дышит будто после долгого бега. — Он, черт возьми, в больнице! — срывался Лави с громкого шепота на крик. Медсестры предупреждающе на него посмотрели и взглядом велели убраться с этажа, если он и дальше намерен так кричать. Лави, собственно, так и сделал. — Канда, куда ты смотрел воо… — Все в порядке? — опять грубо оборвав, спросил Канда. — Обморожение! Какого хрена его привозят на «скорой» уже дважды, пока ты с ним?!       Молчание в трубке было ответом на все терзания Лави. — Если тебе не все равно, — Лави едва смог взять себя в руки, хотя, в этом ему немного помогла усталость от пережитых эмоций, слипающиеся глаза, потому как ночью он едва смог уснуть на пару часов, уговаривая себя, что его совсем не волновал тот внезапно оборвавшийся разговор, — Он в палате интенсивной терапии, больница Харли Стрит. — Приду как смогу.       Трубку бросили, короткие гудки, казалось, пытаются догнать неистовый стук разгневанного сердца. — Сука! — Лави со всей силой бросил бедный телефон в стену, тот жалобно треснул прежде, чем разлететься на составляющие. Лави не мог унять эту дрожь, хотя, казалось бы, волноваться не о чем: вот он, Аллен, лежит в палате, состояние стабильное, Лави сам его видел, да и Комуи осведомился о здоровье пациента у лечащего врача, но…       Рыжий устало облокотился о холодную стену полупустого коридора. Не думать. Не думать, не думать, не думать… Но это невозможно.       Казалось уже два года прошло, недавно была годовщина, однако, легче за все это время не стало никому… Кто сказал, что время может что-то вылечить? Время — самая жестокая стерва-садистка, с которой когда-либо приходилось иметь дело. И Лави об этом знал. Знал, что боль и тоска в груди не прошли, не проходят до сих пор и, скорее всего, не пройдут никогда, но на перед он не привык загадывать.       Почему в груди было так не спокойно? Пожалуй, именно потому, что ситуации похожи. Лави чертыхнулся, и хотел выйти покурить, но опять с содроганием вспомнил об обещании, крепко сжал трясущиеся руки, и невидящим взором уставился на потолок. Пара трещин, странной формы пятно, мигающая где-то на периферии зрения лампа.       Тогда тоже была чертова зима. Тогда тоже шел снег.       Тогда тоже все было хорошо. — Так не пойдет… - выдохнул Лави, в который раз пытаясь унять собственные воспоминания и чувства, — Вернусь к Аллену, а то вдруг чего…

***

      Сон больше не приходил.       Как бы Аллен не пытался, но, как только за дверью раздался крик Лави о том, что он, Аллен, в больнице, и имя Канды промелькнуло в разговоре, мысли о спасительной темноте вылетели из головы с первым порывом ветра, который так яростно бил в окно палаты.       Сейчас Аллен не сможет сбежать. Хотя, это слишком — думать, что Канда придет к нему… Но, если все-таки так получится, ему не спрятаться.       Едва попытавшись пошевелить конечностями, Аллен зашипел от боли. Левая рука опять была в огне, неимоверно чесалась. Чувство дежавю накрыло с головой: первый день в больнице, первые страх и беспокойство за Ману, а потом одно болото. Болото, в котором по сей день тонул Уолкер. Ему услужливо подавали ветки, веревки, чтобы Аллен схватился за них, но хвататься за бесполезную жизнь он не хотел.       Поэтому белый лист, который он забрал домой от Бак Чана, был разорван на клочки и выброшен. Поэтому его дурацкая сказка о жирафе и мышке закатилась под диван, и доставать ее оттуда никто не собирался. Поэтому он не открыл глаза, когда в палату зашел Лави.       Но этот… Этот Канда Юу.       Он не бросал ни веревок, ни веток, не уговаривал Аллена ухватиться хоть за что-то, найти хоть мало-мальскую причину жить, например, для самого себя. Нет.       Канда Юу просто вошел в эту болотную трясину и вытащил Аллена без его разрешения. Без его ведома. И Аллен не смог прыгнуть с моста. Аллен не смог захлебнуться в собственном горе.       И он благодарил за это альфу. Благодарил и ненавидел.       «Да кто он такой, чтобы… Чтобы поступать вот так!» — но как именно альфе не следовало поступать, Аллен и сам бы не смог сказать. Возможно, потому что не знал, что именно не так сделал сам Канда. Возможно потому, что сам не мог разобраться, что с ним, Алленом, происходит.       Знаете такой пик отчаяния, что уже не хочешь рыдать, ругаться, а просто кричать? Просто выплескивать этот комок гнева, горя, раскаяния, сожаления и боли наружу так, чтобы услышали, утешали? Чтобы подошли и сказали, что не все кончено. Что будущее есть. Что жизнь продолжается… Аллен слышал эти слова много раз от Бака, Комуи справлялся о его здоровье, Лави и Книгочей составляли его досуг, но вот… Не было людей, которые бы действительно поняли.       Аллену думалось, что слишком он уж многого хотел. Столько внимания нет и не будет никогда ни к нему, ни к его жизни, хотя бы потому, что он ничего из себя не представляет. Да кто он такой? Обычный омега, пострадавший в аварии, потерявший сына и семью. Таких полно. Он никому не нужен. У него было свое место в жизни, были люди, которые действительно нуждались в нем, и что? Где они?       И где сам Аллен…       Да, ему действительно там и место: на дне этого холодного болота, в которое он снова и снова заходит, пытаясь унять это бесконечное чувство вины и печали, будто он преступник, который повинен в грехах столь тяжелых, что наказание могло быть единственно верным — смерть. Но…       Одиночество.       Форма его жизни, его чувств. И так ли преступно хотеть быть не одному?       Аллен мог поклясться, что он заслужил это. Заслужил это хождение по краю жизни. Но что-то внутри отчаянно кричало «нет». Точнее, тихо шептало, что скоро будет легче. Что боль утраты скоро пройдет. Что время… лечит.       Дверь снова скрипнула, прервав череду мыслей, и Уолкер обратился в слух.       Вошедший ничего не говорил. Точнее сказать, даже шагу в палату не сделал. После секундного замешательства, он тихой поступью прошел дальше, дверь скрипнула и закрылась. Аллен слушал. Внимательно слушал, что делает гость, и, если он вдруг заговорит, возможно, узнает его. Однако гость продолжал молчать. Не было слышно даже шороха одежды.       После гость тяжело выдохнул, и присел на рядом стоящий стул. И снова молчание. Аллен хотел было все-таки посмотреть, кто же пришел к нему, как вдруг его руки кто-то едва коснулся, и омега оторопел. Пульс слегка подскочил, что несомненно отразилось на приборах. — Так ты меня чувствуешь?..       Этот голос…       Простое прикосновение перешло в легкое поглаживание поврежденной руки, и Аллену было бы больно, но касания были такими осторожными и аккуратными… Сердце забилось еще чаще и не открыть глаза омега просто не мог. Хотя бы потому что в происходящее слабо верилось.       Вместе с тем, как свет палаты едва его ослепил, дверь снова открылась, и на пороге стоял рыжий лохматый Лави. Сначала он очень обрадовался, что Аллен, наконец, открыл глаза, и хотел было обнять омегу со всей силы, как заметил еще одного посетителя. — А вы кто такой? — настороженно поинтересовался Лави, все-таки делая шаг в палату, но дверь не закрывая — вдруг понадобиться вызвать охрану.       Мужчина нехотя перевел взгляд на вошедшего рыжего и отпустил руку Аллена. — А вы сами?       Лави перевел недоуменный взгляд на Аллена, который так же с легкой дымкой сна смотрел на гостя. — Аллен, ты его знаешь?       Омега ничего не успел сказать, а если бы и успел, мало чего поменялось бы. — Я Неа Д.Кемпбелл, его муж. — Что?