I want to know you, I want to see

      Следующие два дня мы провели за тем, что почти круглосуточно играли песни, написанные мной ранее. Джош попросил меня о том, чтобы я спел каждую песню, которую я когда-то давно писал в своей комнате, даже не задумываясь о том, что буду их кому-то показывать, а тем более уж играть и петь. К каждой песне он старался подобрать ритм, тихо и нерешительно ударял по барабанам палочками, стараясь попадать в такт музыке. Мы почти не выходили из пыльного и захламленного гаража, потому что перетаскивать барабаны в дом, когда на асфальте лежит слой снега, не так уж просто, поэтому мы решили, что гараж - не такое уж и плохое место для репетиций. Здесь было довольно холодно, на Джоше была теплая черная толстовка, но когда он окончательно замерзал, я подходил к нему и заключал в свои объятия, на что он каждый раз мило улыбался и дарил мне короткий поцелуй в щеку или в нос. – Знаешь, ты слишком талантливая фасолинка, - говорил Джош, когда я показывал ему новые для него песни, которых у меня была целая нотная тетрадь. – Не думаю, что эти песни настолько клевые, чтобы так говорить про меня. – Если бы у тебя уже была своя группа и записанный альбом, эти песни давно бы уже были в моем плейлисте и каждая из них стояла бы на повторе несколько раз, - он улыбался, пока я крепко сжимал руки на его талии, притягивая как можно ближе к себе. На часах было около восьми вечера, когда мы вышли из гаража, чтобы наконец отправиться в теплый и уютный дом. На улице веяло рождеством. На всех домах уже висели разноцветные гирлянды, у многих соседей Джоша на участках уже стояли небольшие украшенные игрушками елки и светящиеся фигурки оленей. – Хочешь кофе? - Джош берет мою руку и уже заранее ведет по направлению к Старбаксу, зная, что я непременно соглашусь на его предложение. На Джоше была все та же толстовка, и я всеми силами пытался согреть его, ведь, черт возьми, на улице ужасно холодно, и к тому же временами с неба начинают падать крупные снежные хлопья. Кончик его носа покраснел, от чего он выглядел невероятно миловидно, словно маленький ребенок. Запах горячего напитка из картонных стаканчиков окутывал нас с Джошем, и поэтому когда я целую розоволосого парня в губы, я чувствую горьковатый привкус кофе, который, кажется, полностью пропитал и меня, и Джоша. Мы снова сели на крыльце у Джоша. Это было одно из наших самых любимых мест, отсюда открывался вид на светящиеся огоньки на домах, на небо, усеянное созвездиями, о которых Джош часто рассказывал мне. Не смотря на то, что на улице было холодно, я вовсе не думал об этом, мои мысли были где-то совершенно далеко от реального мира. Черное небо, множество серебрянных ярких точек и замерзший парень в черной толстовке с цветными растрепанными волосами. Вот из чего сейчас состояла моя вселенная. – Как думаешь, сможем ли мы выступить где-нибудь? Сейчас во многих клубах проводятся предрождественские праздники, - начал Джош, сидя напротив меня, скрестив ноги. – Это хорошая идея, но, во-первых, я не знаю никаких клубов в Колумбусе, в которых нас смогли бы принять, и, во-вторых, у меня нет синтезатора, а для хорошего звучания большей части песен, он необходим. – Ты оставил его у себя дома? – Да, с ним слишком много мороки и тогда было вовсе не до него, - я говорил немного расстроено, потому что возвращаться домой я не намеревался, да и вообще, кто знает, может быть мой синтезатор уже давно лежит где-нибудь на свалке, любезно выкинутый моей матерью. – Может, заебрем его оттуда? – Нет! - почти вскрикиваю, - я обещал себе туда не возвращаться. Джош уже давно смирился с тем, что я ни за что и никогда не вернусь в свой дом. Раньше он часто говорил о том, что я обязан поговорить со своей семьей, объяснить им все, вернуться назад, ведь я - их сын, и так поступать нельзя. Но каждый раз такой разговор заканчивался чем-то ужасным, один раз мы даже поссорились и не разговаривали почти весь вечер. Так что больше Джош старается не настаивать на моем возвращении. – Не уверен, но может быть, в каком-нибудь клубе есть свое фортепиано или синтезатор, - Джош говорил неуверенно, стараясь снять напряжение, повисшее в морозном воздухе. – Плевать, даже если нет, выступим и без этого, другого выхода у нас нет, - говорил я решительным тоном. Мы просидели в полном молчании около десяти минут, за которые я успел морально покарать себя за то, что снова начал тему, связанную с моей семьей, из-за которой каждый раз я не могу сдержать себя, чтобы не начать кричать или высказывать кучу недовольств. – Джош, - почти шепотом начал я, потому что больше не мог терпеть каменное молчание, отделявшее меня от него. – М? - он сделал глоток своего уже давно остывшего и горького кофе. – Прости меня, - я почти всхлипываю, показывая как сожалею о том, что снова накричал на него. – За что? - удивленно спрашивает Джош. – За то, что каждый раз срываюсь, и ты выслушиваешь это, - на моей щеке появилась маленькая мокрая дорожка. – Ох, Тай, я вовсе не зол на тебя, - обеспекоенно говорит розововолосый парень, сокращая расстояние, отделявшее нас друг от друга. Горячие капельки воды, которые тут же остывали на морозе и стремительно скатывались вниз по моим покрасневшим щекам. Я на самом деле вовсе не планировал расплакаться прямо сейчас перед Джошем, но моя очень-мега-сильная эмоциональность и вспыльчивость делают свое дело. Джош обнимал меня, пока я носом утыкался в его теплую толстовку и как можно глубже вдыхал аромат кофе, пропитавший ткань. Слезы перестали течь, и я уже не чувствовал себя виноватым перед ним. Он аккуратно поднимает мое лицо за подбородок, и мы встречаемся глазами, что вновь заставляет меня замереть и остановить время на несколько секунд. Я накрываю его теплые губы, и наши языки переплетаются в глубоком и жадном поцелуе.