Паутина

«Когда я закрываю глаза, все это проходит. Я не помню жизни без боли, Без моих рук, которые вновь обнимают тебя, Я не помню, о чем мечтал, когда был молодым. Эти детские мечты не преследуют меня, их просто все еще нет».

***

Говорят, будто между близнецами есть непреодолимо пугающая связь на уровне чувств и мыслей, но мало кто знает, что Майки и Джерард, пускай они едва ли похожи внешностью, ощущают сплетение своих душ еще более отчетливо, чем кто-либо другой. Они пронизаны одной красной нитью понимания, рождены с одной кровью горького сожаления о собственном существовании. Поэтому Уэй старший оправдывает свои действия безвластием над своим сознанием, когда дело касается брата. Он с шорохом пробирается в дом через открытое кухонное окно, скрипя лестницей, на цыпочках подходит к двери своей комнаты, будто нутром чуя присутствие Уэя младшего в помещении, и дергает ручку. — Майки? — выжидающе шипит Ноль в сумрак, но ответа не получает. — Что же это было? Он с осторожной нежностью прикрывает за собой дверь и чаще моргает, давая глазам привыкнуть к темноте. Джерард обнаруживает на столе несколько ежедневников брата, а на кровати — опрятно сложенные футболки, брюки и рубашки. И Уэй присаживается и открывает записную книжку на последней странице. Мерцая блестками в глазах, Ноль принимается читать рукописи светловолосого серафима: «Не хотелось, чтобы он уходил с беззаботной легкостью и оставлял всем нам только стопку вопросов. Безусловно, никому не хотелось. Рэй утверждал, что родители наговорили мне все сгоряча, но я отчего-то им верю, хоть и чувствую, будто на самом деле все даже лучше, чем в порядке. Но ссылаюсь на мою слепую веру в то, что Джи не мог поступить подобным образом. Ужасно, слишком ужасно, единственным моим ответом на любые вопросы служит сухое „я не знаю“, ведь я и впрямь не знаю. И в том случае, если кто-то прочтет это, я хочу добавить, что это — не слепое следование за старшими, а, скорее, дело принципа и сотен данных мной обещаний, которые многим не хватило бы духу сдержать». Он лишь хмурится и проводит подушечками пальцев по манускриптам души. И Ноль ждет, забывая о всех своих проблемах, ведь Майки скоро будет рядом. Стрелки часов превращаются в единую линию, указывая на десять часов вечера, и Уэй начинает беспокоится. От нечего делать он пролистывает еще ежедневники, проглатывая слова, строки, страницы, и не видит ничего, кроме изнеможенных предложений. Джерард пустым взглядом пялится в листы синей ручки. «Они настроили его против меня, слабоумные свиньи», — закипает он. Еще пара домыслов, и Ноль вспыхивает беспощадным пламенем, он еще никогда не был настолько слаб и зол одновременно, но тут же тушит пожар слезами. — Нет-нет-нет, — сквозь долгое время Уэй заводит старую песню, — нет-нет, пожалуйста, нет. Он догадывается, что могло произойти и что случится потом, и подобные мысли обезоруживают. — Сынок, — с трепетом произносит мать, впорхнувшая в комнату, — Джи, милый. — Мам… — Ноль отрывается от ежедневника и поднимается со стула, представая напротив матери в полной растерянности. — Майки, он что? Донна выдыхает, и почти можно услышать, как весь воздух наполняется дрожанием ее голоса, будто водная гладь покрывается мелкой рябью. И в ее молчании слов больше, чем в тысяче исписанных никудышными поэтами страницах. — Как ты могла это допустить? — он ставит ударение на «ты», выплевывая эти слова вместе с последними крохами уважения к миру. Мать сохраняет безмолвие, как школьница, которую в очередной раз отчитывает взрослый и влиятельный идиот. Но парадокс в том, что Джерард — полная противоположность этого. — Отвратительно, — Ноль неприязненно морщит нос и выметается из комнаты, неслабо задевая Донну плечом. — Сын? — новая мизансцена спектакля «Потеря путеводной звезды». — Ты, — он хмурится, устремляя искры в направлении Дональда, — ты лишился обоих сыновей и преспокойно лакаешь пиво? Джерард был бы рад выбить бутылку из рук отца, но тот резко реагирует и вплотную приставляет к носу сына крепко сжатый кулак. — Чуешь, чем пахнет? Не смей доводить мать до слез. — Закрой пасть, она мне больше не мать, — он харкает на руку отца и поднимает полный нестерпимой злобы и тянущей безнадежности взгляд на Дональда. — Ты знаешь, что я должен сейчас сделать, — отголоски сердечного «мне жаль». — Да, знаю. Ты должен кричать и выть от боли, ты должен страдать, как никто друг… Голос обрывается на всхлипе, когда Ноль, зажмуривая глаза, пугается занесенной над ним для удара руки. Отец медлит и опускает свинцовую ладонь на плечо сына. — Уходи… — Я уйду, но воспоминания — никогда. Джерарду ли не знать, что они навеки поселяются в сознании, питаясь страхами и еще не расцветшими мечтами, будто паразиты. Он обессилен, и слабый, и сломленный, теряет над собой контроль и разражается рыданиями посреди улицы, а прохожим от этого становится неудобно и душно, они кутаются в непонимание и осторожно оглядывают избитого самим собой парня. Со временем он забывает, зачем нужно запирать двери комнаты мотеля и снова открывать глаза, и боится, что однажды шагнет в вагон до того, как приедет поезд, или что забудет положить хлеб под нож и вместо него отрежет свои пальцы. Но все это неважно. Страх буквально преследует Джерарда, печаль пытается раздавить, и депрессия съедает заживо, но все в порядке, солнце светит одинаково ярко для каждого. Ноль задирает рукав черного свитера и заносит над ним дрожащее бликами лезвие, но видит едва стертый набор цифр. Уэй ходит всю ночь по сугробам пристани, хлюпая окровавленным носом, и решается приблизиться к таксофону и бросить в него последнюю монету. — Ублюдок, — осипший голос сквозь километры режет чужой слух. — Ноль?