singularity and uniqueness

— Не открывай глаза, — произносит на протяжённом выдохе Тэён вместо каких-либо так необходимых в этот момент объяснений, кончиком носа проводит по коротко-выстриженным прядям тёмных волос, кажется, вбирая в свои лёгкие их запах, какой-то травяной и по-своему сладкий, и всё же убирает свои ладони после чужого краткого кивка — не согласиться со старшим Читтапон в данном случае просто не может: любопытство предательски берёт над ним вверх, а подпитывается оно, несомненно, доверием. Потому, торопливо стягивая со своих ног ботинки, таец спокойно, пусть и немного неуверенно, шагает в указанном направлении (Тэён подталкивает его со спины и удерживает своими ладонями теперь уже за талию), скользит руками по твёрдой поверхности рядом расстилающейся стены, пока что не сталкиваясь ни с какими препятствиями — навесными картинами, фотографиями или просто какими-нибудь крючками, и даже не думает на протяжении всего своего «маршрута» подглядывать, хотя, учитывая всё читтапоново по жизни везение, вероятность обо что-нибудь в этот момент споткнуться и расшибить себе впоследствии нос оказывается, к сожалению, довольно высокой. Правда, добраться до окончательного пункта назначения — до тэёновой комнаты — так или иначе, у брюнета в конце концов выходит без каких-либо приключений. — Садись на стул, — первым нарушает тишину старший; и, не ожидая никаких очевидных куда-куда или на какой в ответ, ведь Тэн до сих пор послушно удерживает свои глаза закрытыми, он надавливает ладонями на чужую тонкую талию и усаживает своего сегодняшнего гостя на деревянную твёрдую гладь, стоящую рядом с его кроватью и перед камерой, аккуратно установленной на штатив. — Я завяжу тебе глаза чёрной лентой, ладно? — Вообще-то, это уже начинает походить на начало какого-то садо-мазохистского порно, — с нервным тихим смешком подмечает Читтапон и ненавязчиво поглаживает подушечками пальцев своё колено сквозь джинсовую ткань, пока Тэён в ответ на произнесённое младшим, кажется, лишь усмехается. — Ну, если ты, конечно, считаешь массаж головы чем-то садистским, то да, будь готов, сегодня я тебя крайне измучаю, — проговаривает Ли и, судя по его довольному тону, с ещё чуть более приподнятым уголком тонких губ. — Но вообще я хочу завязать тебе глаза для твоего же удобства и для эстетики видео. Так что, если ты всё же против подобной затеи, снимем всё и без этого. — Не-не, давай, — встревает тут же Тэн, не до конца понимая, в чём может быть его удобство от нечто подобного, и, тем не менее, слепо ловит чужие ладони на своих плечах, одобрительно те после сжимая. — В конце концов, это ты тут у нас, так сказать, художник: тебе и выбирать, что и как. — Как скажешь, — кажется, теперь уже растягивая губы в лёгкой улыбке, заключает в итоге Тэён, убирает свои ладони, оставляя на читтапоновых плечах после себя странный осадок — фантомную приятную тяжесть, и через пару мгновений гладкой и шёлковой по ощущениям тканью погружает младшего окончательно в темноту, на затылке оба конца затягивая в крепкий узел. — Ещё тебе надо надеть наушники. В них встроены чувствительные микрофоны, так что то, как я буду к тебе прикасаться, передастся в итоге и зрителю, — объясняя Тэну весь принцип, он протягивает ему свою драгоценную аппаратуру в руки и помогает впоследствии воткнуть всё аккуратно в уши. — Вроде мне ничего не надо делать, но это всё так почему-то волнительно, — тихо-тихо и как-то нелепо (наверное, из-за испытываемого волнения) хихикает Читтапон и, пока Тэён, кажется, разбирается теперь уже с камерой, поправляет свою клетчатую рубашку, максимально её на себе разглаживая, чтобы не выглядеть в кадре как какой-то неряшливый бомж. — Надеюсь, в итоге тебе всё понравится, — в принципе, как-то даже утешает Ли в ответ (кажется, он тоже немного волнуется) и добавляет следом протяжённое тщщщ, включая всё, наконец-то, на запись и торопливо подходя к Тэну со спины. О боже, не сдерживается мысленно брюнет и, тем не менее, пытается расслабиться. Как-никак, всё это, по сути, даже забавно и особенно, наверное, приятно: Тэён ведёт своими ладонями по напряжённым плечам, ощутимо их разминает пальцами в течение нескольких, увы, недолгих секунд и наклоняется к читтапонову левому уху, срываясь на горячее Тивай эй эс эм ар (в последнее время он использует это вместо привычной заставки). После, тот вкратце объясняет суть своей новой задумки в текущем видео — шёпотом и непривычно хрипло, рассказывает о новоприобретённых наушниках, с помощью которых теперь можно снимать нечто подобное, и добавляет что-то там ещё не очень-то важное, всё это время аккуратно перемещаясь от одного уха к другому и используя один из приятнейших эффектов, по мнению Тэна, — «с ушка на ушко» (ear to ear). Из губ оттого отчасти несдержанно вырывается практически бесшумный тяжёлый выдох, а тело мгновенно покрывается заметными щекотными мурашками, от которых хочется тут же поёрзать на стуле, но, к сожалению, сделать этого Читтапон в итоге не решается. На деле он просто непроизвольно сжимает свои колени, царапая еле выступающими ногтями джинсовую грубую ткань, цепляется зубами за нижнюю губу, ту несильно отчего-то сдавливая, и вот-вот готовится сорваться на откровенное вибрирующее урчание, словно довольный только что поевший домашний кот, потому что тэёновы пальцы в конце концов зарываются в тёмные пряди чужих волос, те плавно взъерошивают и осторожно — довольно настойчивыми движениями грубых подушечек — массируют голову (в районе макушки, у затылка и особенно вдоль аккуратно выбритых висков). В этот момент становится практически сразу же душно. Не только из-за горячего умеренного дыхания, по-прежнему обжигающего читтапонову тонкую кожу за каждым ухом — и за правым, и за левым; но и от ощущений, постепенно заполняющих его грудь и в итоге даже и низ живота. Из-за последнего ему, к слову, хочется мгновенно заскулить или, более того, сдавленно взвыть, ведь становится крайне стыдно за неконтролируемую реакцию своего тела — оно, в отличие от самого брюнета, рядом со старшим, судя по всему, совершенно не умеет сдерживаться; но, тем не менее, Тэн всё же не подаёт на это никакого виду, откидывает несильно и инстинктивно свою голову назад, подставляя ту тэёновым ласкам под несколько другим углом, и старается ни о чём неуместном не думать. Правда, выходит это на деле как-то уж скверно. Когда Тэён опускается своими ладонями ниже — от висков вдоль линии скул, его тёплые подушечки ненавязчиво приступают массировать теперь уже лицо, скользят по мягкой на ощупь коже, сумбурно и, тем не менее, крайне приятно, и в конце концов достигают линии губ, верхнюю и нижнюю царапая своей шершавостью. А Читтапон всего этого, увы, в итоге не выдерживает — каждая часть (изгиб, углубление или просто участок кожи) его тела, настолько изголодавшегося по ласке и по подобным интимным прикосновениям, в настоящий момент становится самой чувствительной точкой и, более того, в некотором роде эрогенной зоной. Потому Тэн неизбежно раскрывает свои губы, тяжело и горячо при этом выдыхая, обхватывает ими злосчастный тэёнов палец, его, так сказать, «кончик», и тут же побуждает по этой причине застыть её обладателя, кажется, не совсем понимающего, что происходит в данный момент и каковы намерения младшего. Вот только спросить Тэён об этом то ли не решается, то ли всего-навсего не успевает, ведь Читтапон внезапно перехватывает его ладонь за кисть, забирается торопливо на стул уже коленями, разворачиваясь к корейцу лицом, и, несмотря на чёрную бездонную темноту перед своими глазами, умудряется найти ладонями тиваевские плечи. — Поцелуй меня, — шёпотом требует Тэн, окончательно поддавшись моменту, и сжимает свои пальцы ближе к основанию чужой напряжённой шеи, словно клешнями, сдавливая сквозь тонкую ткань горячую плоть. Всё это кажется сейчас крайне неправильным, но, тем не менее, столь необходимым, что таец всё же идёт на небольшой риск и, к счастью, сталкивается в итоге и с взаимной тэёновой безрассудностью, и с его же губами поверх своих. В происходящее брюнету, к слову, не верится вплоть до жгучей тяжести внизу живота: поцелуй, поначалу медленный и немного тревожный, но уже через пару мгновений пленительный и жадный (мокрый, колючий, горячий), кажется совсем не настоящим и сладкой иллюзией — неким плодом сознания, возникнувшим крайне внезапным образом. Однако, как только тэёновы губы соскальзывают в сторону и движутся по направлению к читтапонову уху, младший, наконец-то, вспоминает, как дышать, совершает в конце концов глубокий вдох, а после и шумный выдох и губит остатки ясного разума под чужое может лучше не стоит, неуверенное и тихое-тихое. Тэн, естественно, словно капризный ребёнок, которому разрешили слизнуть крем с торта, но не дали в итоге его толком распробовать, срывается теперь уже на хриплое но я хочу — маниакально желает этого в последнее время — и добавляет чуть более приглушённо и ты тоже хочешь меня. А касаться, целовать или любить последовательными толчками на какой-либо, мягкой или твёрдой, поверхности — даже не суть. В конце концов, есть лишь ненасытная потребность стать друг к другу ещё ближе, и ближе, и ближе (как на планке моральной, так и на физической). Поэтому Тэён по-хозяйски устраивает свои ладони на тонкой читтапоновой талии, в этот момент, кажется, не желая с ним спорить, настойчиво тянет его в сторону своей кровати, почему-то до сих пор не избавляя от повязки на глазах, но сбрасывая наушники, и укладывает худое тело на мягкое и белоснежное, словно какое-то облако, одеяло, наваливаясь поверх уже после. Читтапон же в этот миг инстинктивно сгибает свои ноги в коленях, податливо те раздвигает, позволяя Ли приятно и одновременно издевательски сдавить своим весом его пах, и вроде бы желает что-нибудь произнести ещё, незначительное и, тем не менее, броское, вот только в итоге старший по новой вовлекает его в горячий поцелуй и ловко орудует своими пальцами, избавляясь от злосчастных пуговиц на клетчатой рубашке — одну за другой. В ту же секунду кожа от подобных к ней прикосновений неприятно и предательски жжёт: под ней словно что-то начинает гореть, а спасения как такового не находится. Поэтому, как только поцелуй в конце концов прекращается, Тэн ведёт своим языком по губам, слизывая с них лакомое послевкусие, прогибает немного спину, когда грудь оказывается полностью обнажена, а тиваевская ладонь скользит по ней ощутимо, и втягивает в себя живот, потому что чужие прикосновения опускаются через мгновение ниже и заключаются у края читтапоновых штанов. После, через несколько последовательных движений Тэён стягивает с чужих бёдер ненужные на данный момент атрибуты одежды и вовсе от тех избавляется спустя ещё пару изворотливых движений; а Читтапон, в свою очередь, комкает пальцами плотную ткань одеяла и оказывается, в принципе, доволен, что не видит в этот момент ни чужого лица, ни, тем более, взгляда — ему становится отчасти неуютно из-за своей наготы. Вот только корейцу это, кажется, наоборот, вполне даже нравится: его губы касаются острого колена, скользят вдоль внутренней части бедра, заставляя тэнов член затвердеть до предела и ноющей тяжести, и на полпути в конце концов отстраняются от тёплой кожи, судя по шуму, избавляя теперь уже себя от одежды — сначала стягивая футболку, а после немного приопуская и джинсы с трусами. Далее всё происходит для брюнета как в тумане: Тэён вжимает его резко в матрац, несколько грубо притягивая к себе под колени, покрывает шею горячими торопливыми поцелуями и изучает под собой извивающееся тело ладонями, куда-то за ухо стыдливо признаваясь, что ни смазки, ни резинки у него, к сожалению, нет. И Тэн, наконец-то, ощущает себя гораздо уютнее, потому что, по сути, старший точно такой же, как он: в чём-то крайне особенный и пока ещё неизведанный, а в чём-то простой и по-своему уже родной. — Можно и без этого, — заключает поспешно Читтапон, честно говоря, не волнуясь, как и всегда, о возможных последствиях, обхватывает ногами тиваевскую талию и из-за этого в итоге сталкивается своей обнажённой задницей с его возбуждением. А оттого он шумно выдыхает, пропуская по всем конечностям колющий ток, и выгибает податливо спину, потому что Тэён, судя по всему, с ним мысленно соглашается (просто у него, по сути, и нет как такового должного выбора) и проводит меж тэновых ягодиц несколькими пальцами, ощутимо и с неким нажимом. В этот момент он, наверное, Читтапона просто дразнит и, кажется, намеренно подготавливает к предстоящему; Ли заменяет свои пальцы влажной головкой твёрдого члена, смазывает чужую чувствительную точку, не пытаясь в неё протолкнуться, и с наслаждением улавливает, как шумно дышит в этот миг под ним таец (тот комками глотает чёртовый воздух и тихо-тихо, себе под нос, мычит что-то невнятное). А Тэён заключает: все звуки, что воспроизводит младший, — для него, наверное, самые любимые. Поэтому он, наконец-то, аккуратно толкается в Тэна, сжимая пальцами худые бёдра, а тот, в свою очередь, расслабляет хватку ног, покладисто их раздвигает и захлёбывается в собственных ощущениях. Из губ впоследствии вырываются стоны, увеличивающиеся в геометрической прогрессии, как и тэёновы толчки, а сам брюнет изгибается, словно какая-то рептилия, отчаянно комкая одеяло в руках. С каждым новым движением Ли будто бы вшивает Читтапона в себя и, наоборот, себя в Читтапона: их тела, покрывающиеся тонким слоем солёного пота, неизбежно прилипают друг к другу и отрываются с крайней неохотой, рыком и стонами-стонами-стонами — сильнее, да, вот так, ещё. Густой покров тумана в какой-то момент внезапно заволакивает тэново сознание, и в мыслях оказываются лишь голое обожание, привязанность и похоть. Нет боли, нет страха, нет ничего совершенно плохого — только понимание, что есть кто-то, кто сводит с ума, а ты действительно сходишь. Тэён своими поцелуями, толчками и всяческими прикосновениями Тэна словно шлифует: всё становится гладким, приятным и правильным. И именно с этой мыслью весь тот эйфорический пик удовольствия, словно недосягаемая ранее вершина, оказывается подвластным: таец обжигает собственный живот, а Тивай — и так влажную из-за пота ладонь.

—

— Не думал, что ты куришь, — нарушает отчасти напряжённую тишину Читтапон, в конце концов отдышавшись и ранее стянув со своих глаз чёрную более ненужную повязку: Тэён в этот момент сидит на краю кровати, совершая протяжённую затяжку, поднимается на ватных ногах с постели, выключая после этого камеру, и выдыхает серой никотиновой дымкой, возвращаясь обратно. — Просто я делаю это нечасто, — объясняет он младшему, уставляясь несколько отрешённым взглядом в пол, и прислушивается к чужому копошению за своей спиной, так как Тэн, кажется, натягивает на себя джинсы. — Вообще-то, я пытаюсь бросить. — И это правильно, — соглашается брюнет, решая всё же застегнуть свою рубашку и по новой наблюдая за Тэёном со стороны. Как-никак, после случившегося между ними всё кажется теперь немного иным и гораздо ярче. — Знаешь, раньше у меня был хороший друг, и он тоже много курил и пользовался дешёвыми зажигалками. Я даже как-то купил ему одну, коллекционную такую, а этот идиот её умудрился потерять, — с несколько тоскливой улыбкой Тэён довольно внезапно срывается на откровенность, а Читтапон впитывает в себя каждое его слово. — На самом деле он, в принципе, всегда их терял раньше, чем те успевали закончиться, и вечно повторял, что мы похожи, но просто для меня зажигалками являлись именно люди. Он, конечно, шутил, то есть, скорее, злобно меня подстёбывал, а через какое-то время он действительно из моей жизни исчез, словно в ней его и не было вовсе. Он погиб в авто-катастрофе. И, что самое странное, так и правда происходит постоянно, человек за человеком, год за год. Так что, это прозвучит, наверное, странно и немного поспешно, но я не хочу терять и— — Тщщщ, — прерывает его резко брюнет, обхватывая руками за талию, прижимается своим лбом к выступающим тэёновым лопаткам, вдыхая запах его кожи и витающий рядом никотин, и прикрывает глаза, вслушиваясь в пульсацию под рёбрами. — Я понимаю тебя, — шёпотом добавляет он следом и, несомненно, не лжёт. В этот момент все бури в чужой голове превращаются в его собственные: Читтапон поглаживает подушечками пальцев тёплую кожу, сидит рядом, близко-близко, за спиной, и видит в старшем точную копию себя — отражение своих мыслей, своих страхов и своих внутренних демонов, о которых поговорить не получается даже с Джоном. Впервые за долгое время он вслушивается в чьё-то дыхание, чувствует себя для другого человека столь необходимым и понимает, что чужие кошмары схожи с его — тут то же отчаяние и те же крики в голове, от которых хочется рвать на себе с безысходностью волосы (без образных слов — действительно в буквальном смысле). Вот только Тэн так же впервые и благодарен подобным обстоятельствам — теперь у него есть Тэён, человек, который тоже понимает и по-своему его спасает. Не потому, что хочет; не потому, что боится потерять; и не потому, что под грудной клеткой у него всё граничит с тёплыми чувствами по отношению к Читтапону. Просто так, в принципе, у них заложено. Это внутри. — В душ пойдёшь? — интересуется через некоторое продолжительное молчание Тэён и, честно говоря, этим вопросом разрушает всю интимность происходящего момента. И вроде бы Тэн тут же хочет возмутиться и влепить старшему довольно ощутимый подзатыльник ладонью, ведь тот хоть и понимает его, но, судя по всему, далеко не во всех, к сожалению, аспектах; а вроде бы всё это даже забавно. — Угу.