Держу

Сегодня снова дождь. Это хорошо. С некоторых пор я люблю дождь. Если бы только ты не забывал постоянно зонт… Меня очень, очень беспокоит твоё здоровье, Джон. Понимаешь, сейчас мне больше не о чем волноваться. Ты бы, наверное, посмеялся. Хотя нет. Ты никогда не смеялся над тем, что я сам считал бессмысленным и не стоящим моего внимания. Откровенно говоря, твоё здоровье никогда не относилось к бессмысленным вещам. Как и твоя жизнь. Оказалось, это стало моим приоритетом. Не ожидал от себя такого… Но так уж случилось. И вот результат — я умер за тебя. Умер, чтобы ты жил. Странно получилось. Так мелодраматично. Интересно, что бы ты сказал, если бы знал истинную причину моей гибели? Жаль, что ты не так умён, как я, и не способен разобраться в произошедшем. Ты знаешь только то, что сказал тебе я. Ты всегда верил мне. Слишком верил, Джон. Я этого не заслуживал. Временами я думал, что ты видишь меня насквозь, но ошибался — ты снова и снова чересчур прислушивался к моим словам, не способный рассмотреть за ними истину. А сейчас мне иногда кажется, что ты видишь — и лишь через несколько минут я понимаю, что ты просто печально смотришь на моё пустое кресло, не замечая в нём меня. Быть призраком оказалось так странно. Никогда в них не верил, а сам… Знаешь, Джон, я ведь пытался найти других. Осматривался, когда мы ходили на кладбище, искал в соборах, даже в Тауэр проник — не то чтобы это было сложно в моём нынешнем состоянии. Но никого не нашёл. Тогда меня терзала мысль о том, что, похоже, призраки не могут видеть друг друга. Возможно, это ад для нас — тех, кто остался. Мы не способны увидеть друг друга так же, как люди не способны увидеть нас. Даже самые близкие, самые дорогие люди. А я бы так много хотел тебе рассказать… Например, о том, что я не должен был умереть на самом деле. Я снова собирался обмануть тебя, Джон. Но меня обманула судьба. Всё вроде было рассчитано до мелочей — но мелочи и подвели. Грузовик, в кузов которого я должен был упасть, остановился на полметра дальше, чем нужно. Ветер, который я учёл, — учёл, Джон! — внезапным порывом отбросил меня ещё на полметра. И этого хватило. Куда ты? А, пора спать… Снова ночь, я и не заметил. Забавно: чего я только не придумывал, чтобы не тратить время на сон, а сейчас с огромной радостью уснул бы хоть на час. Но призракам это недоступно. И не только это. Знаешь, раньше я мечтал увидеть тебя обнажённым, изучить твоё тело. Несколько освоившись, я почти радостно побежал за тобой в душ… И вылетел оттуда через несколько секунд. Я понял, что просто смотреть — совсем, совсем не то, чего мне хотелось. Я желал, чтобы ты раздевался для меня, чтобы твои глаза горели страстью, чтобы ты улыбался. Мне, понимаешь, мне улыбался! А не измученно снимал одежду, мрачно пялясь в пол. Зато теперь я постоянно могу наблюдать, как ты спишь. Раньше мне это удавалось только в тех случаях, когда я чем-нибудь тебя опаивал. Иначе ты просыпался, едва я открывал дверь в твою комнату. Ты вскидывался, готовый по одному моему слову сорваться с места и бежать на помощь. А я, болван, не ценил этого. Злился, что ты снова не позволил мне увидеть тебя спящим, не позволил разбудить тебя, дотронувшись до твоего плеча, склонившись к тебе близко-близко… А сейчас я просто просачиваюсь сквозь стену и усаживаюсь на тумбочку у твоей кровати. Я говорю с тобой, когда ты спишь, но ты меня всё равно не слышишь. Я хотел бы лечь с тобой рядом, но никак не могу избавиться от нелепой условности: никогда не забираться в кровать в обуви и верхней одежде. Я понимаю, что ничего не испачкаю, но… Дело в том, Джон, что я безумно, просто безумно хочу переодеться. Снять наконец пропитанный кровью шарф, сбросить осточертевшее пальто, разуться. Видимо, призракам положено оставаться в той одежде, в которой они умерли, навсегда. Навсегда. Меня это пугает. Знаешь, Джон, я совсем не помню момент своей смерти. Не было никакого тоннеля в небо, ангелы не пели надо мной — если не считать тебя, конечно. Твой надтреснутый голос до сих пор звучит у меня в ушах… А ещё я помню твою горячую, такую горячую руку, сжимающую моё запястье. Не знаю, что было потом. Я просто оказался вдруг около тебя, но меня никто не видел. Сквозь меня проходили люди — очень странное ощущение, скажу я тебе. Я привык к тому, что меня частенько игнорировали, но чтобы не видели совсем… Ты не думай, я не жалуюсь. Я остался с тобой и рад этому. Мне нравится смотреть, как ты спишь — конечно, если тебя не мучают кошмары. Тогда я остро чувствую собственную бесполезность. Я могу дотронуться до твоего мозга или сердца (оставим в стороне то, что ни я, ни ты ничего не ощущаем при этом), однако не способен прикоснуться к твоей душе, как и к твоему телу. Знаешь, время от времени мне всё же кажется, что ты меня видишь. То, как ты оглядываешься вокруг, скользя по мне взглядом — ты как будто успокаиваешься после этого, убедившись, что я всё ещё здесь. Я не уверен, но призракам ведь не свойственны галлюцинации, правильно? Возможно, ты чувствуешь меня? Где-то в глубине души, на подсознательном уровне… Ведь солдаты и врачи — самые суеверные люди в мире, несмотря на весь свой цинизм. Откровенно говоря, Джон, я многого не понимаю в твоём поведении. Я и раньше, конечно, не всё понимал, но сейчас я слишком часто захожу в тупик, пытаясь уловить хоть какую-то логику в твоих поступках. Почему ты не перебрался в мою комнату, Джон? Она ведь гораздо удобнее твоей. Почему не выбросил мои вещи? Сначала я испугался, что ты сошёл с ума. Ты ведёшь себя так, будто я просто надолго уехал: всё аккуратно сложил в шкафы и ящики, и теперь поддерживаешь порядок. Словно ждёшь, что в любой момент я могу вернуться. Если бы… Если бы я мог, Джон! Если бы я вернулся, то можно было бы с лёгкостью распаковать мою мини-лабораторию, вытащить скрипку, расстелить постель. Я вижу, как ты регулярно достаешь мою чашку вместе со своей — а потом хлопаешь себя по лбу и прячешь. Я не знаю, как к этому относиться, Джон, правда, не знаю. Я сейчас слишком многого не знаю. Не знаю, например, почему на кладбище ты так странно смотришь на мою надгробную плиту. Признаться, от такого эмоционального человека, как ты, я ожидал чего-то иного, нежели усталая ирония. Кроме того, ты совсем не скорбишь. Ты выглядишь измученным, одиноким и скучающим, иногда тебе грустно, но не более. Почему ты не скорбишь, Джон? Если я настолько мало для тебя значил, то почему ты хранишь мои вещи так, словно я не сегодня-завтра войду в дверь и крикну: «В игру, Джон!»? Если бы всё прошло как надо, я бы только обрадовался подобному. Это бы значило, что ты сумел разобраться в моих планах, сумел понять, что я просто вывел тебя таким образом из-под удара. Но я умер, Джон. Я призрак. Почему ты меня ждёшь? Неужели это признак нарушения психики? Майкрофт не говорил с тобой, я бы видел. Забавно, я ведь даже не знаю, похоронено ли моё тело в той самой могиле. Братец всё сделал по нашему плану — гроб был закрыт, а я тогда ещё не освоился с призрачным состоянием и не догадался заглянуть сквозь крышку. Сейчас же мне откровенно не хочется смотреть на своё тело после четырнадцати месяцев в земле, хотя я никогда не был брезглив. Но одна мысль об этом внушает мне ужас — словно увидев свои останки, я наконец окончательно умру. И буду вынужден признать, что навсегда останусь призраком. Навсегда… Именно это страшит меня больше всего. Навсегда — это значит, что я вынужден буду смотреть, как ты смиришься с тем, что я мёртв. Что я буду наблюдать, как ты стареешь. И однажды увижу, как ты умрёшь. Конечно, ты не станешь таким нелепым привидением, как я. За тобой наверняка спустятся ангелы. И тогда я останусь здесь один. Навсегда без тебя — мой собственный вариант ада. Ты хмуришься во сне. Не надо, Джон! Хочешь, я расскажу тебе, почему я так полюбил дождь? Это очень просто. Я заметил, что немного отражаюсь в лужах. Представляешь, Джон? В зеркалах не отражаюсь, а в тонком слое воды на асфальте виднеется что-то вроде тени — моей тени. И когда мы с тобой идём куда-то под дождём, мне кажется, что я всё ещё жив. И нас всё ещё двое. Но я совсем не хочу, чтобы ты заболел. Пожалуйста, Джон, не забывай зонт!