Единым целым

В первый раз они сливаются на поле боя, даже не успев толком принять узы, мгновенно стянувшие их навстречу друг другу, как стягивает два куска ткани поперечная нить. Того требовали обстоятельства, того требовала сила, прибывшая в руках Миклео со священным луком — оружием тонким, хрупким на вид, как будто его и в самом деле создавали по меркам Миклео. Но Сорею ли не знать, как иногда глупо шутить над прошлым, пусть даже от него и остались одни руины, безымянные осколки, разбросанные по всем частям света. Первая эйфория кружит голову, и Сорей дергает за ниточки-нервы их нового тела с ловкостью бывалого кукловода. Это — совсем не похоже на то, что он испытывал с Лайлой. Это — во много раз горячее и ближе, во много раз лучше. Но разве с Миклео и могло быть иначе? Разве Сорей был вправе ждать чего-то иного? Но следом за восторгом просыпается смущение, странное, совершенно непонятно чье именно, до того крепко сплелись их с Миклео сознания. Как будто бы с самого начала принадлежав единому существу! Их общее тело быстро деревенеет, замедляется — благо, что все хеллионы зачищены раньше, — и Сорей останавливается вовсе. Голова гудит, готовая расколоться напополам, как раскалывается под сильным нажимом скорлупа ореха — Сорей так любил их есть дома, в Элизии, но сейчас совсем не уверен, что хочет узнать собственное содержимое. Миклео отделяется от него быстро, замирает неподалеку, и Сорей видит, как сильно дрожат его плечи, так, будто Миклео все не может поверить, что он — это уже он, а не что-то, принадлежащее еще и Сорею, двигающееся и исполняющее любую его волю. Конечно, любого бы это смутило и испугало. Пожалуй, думает Сорей уже некоторое время спустя, пожалуй, им и в самом деле не стоило так спешить. И, как бы невзначай, обхватывает себя руками в инстинктивной попытке успокоиться. О мыслях, услышанных от Миклео в тот день, он предпочитает не думать вовсе.

***

Но они появляются снова, маячат на периферии назойливыми воспоминаниями в тот самый момент, когда им с Миклео, безумно соскучившимся друг по другу, все-таки удается остаться наедине. И любопытство горячит кровь, быть может, даже сильнее, чем все касания, все поцелуи, которыми они успели поделиться друг с другом. Тогда же они сливаются во второй раз, и Сорей замечает, не может не заметить, каким естественным и легким кажется теперь ему этот процесс. Миклео проскальзывает в его тело, замирает внутри теплой волной и спустя всего миг — растекается до самых кончиков пальцев. Сорей вздыхает — глубоко и медленно, — как будто наслаждаясь этим моментом, секундами полной власти, врученной ему Миклео его же собственными руками. Тяжело признаться, что это ни капельки не пьянит и не возбуждает. Эмоции Миклео вновь обжигают его. Сейчас, доверчиво открытые, они лежат перед Сореем как на ладони. И тот с невероятным удовольствием отмечает — Миклео тоже хочется этого. Хочется, быть может, даже сильнее чем самому Сорею. Но, конечно же, он никогда об этом не признается. Удовольствие от прикосновений оказывается острым, настолько сильным, что Сорей застывает прямо так, с опущенной между ног рукой, с пальцами, крепко обхватившими болезненно возбужденный член — чьего же желания здесь больше? — и долго лежит, хватая губами воздух, как выброшенная на берег рыба. Он начинает все с начала — трогает себя снова, уже медленно, изучающе. Обводит подушечками пальцев нежную кожу, трет ими головку, безмерно влажную, будто Сорей только-только вышел из воды, забыв отереться. И чувствует, как начинает тлеть где-то внутри жар, хорошо знакомый, но все же какой-то совсем другой, нарастающий медленно, неотвратимо, подобно наступающей на песчаный берег большой волне. Неужели это то, как воспринимает их близость Миклео? Сорею хотелось бы это узнать, очень хотелось бы! Главное, не забыть, спросить потом у Миклео лично и вдоволь насладиться реакцией, ведь он наверняка смутится ответить прямо, наверняка замкнется, как замкнулся сейчас где-то внутри Сорея, полностью оградив свое сознание, свои ощущения, словно стыдясь, что чувствует сейчас тоже самое. Пожалуй, такое всезнание Сорею даже по нраву. Он не замедляется ни на секунду, ласкает себя-их так, как ласкал бы Миклео, как трогал бы себя, оставшись наедине со своими мыслями — какая жалость, что таких мгновений остается все меньше и меньше. А в какой-то момент, словно вспомнив давно и несправедливо забытую ласку, резко дергает свободной рукой полу камзола, раздражающе застегнутого до самого горла, забирается под ткань, игнорируя мгновенно возникшие мурашки. И медленно, наверное, даже мучительно медленно для них обоих, сжимает меж пальцев сосок, болезненно твердый, такой чувствительный, что удовольствие лишает дыхания и самого Сорея. Но кто бы мог подумать, что этот маленький трюк, излюбленная тактика, всегда работающая против Миклео, окажется такой подходящей и здесь? О, если бы только Сорей изначально знал, что вместе с силами серафима, одолженными у Миклео, он получил вдобавок еще и чувствительность его тела, то все произошло бы гораздо проще. И гораздо быстрее. Он доводит себя-их до разрядки быстро и еще несколько томительно долгих мгновений рефлекторно толкается бедрами в собственные пальцы, приятно горячие, но совершенно мокрые от смазки и спермы. Сердце оглушающе гулко бьется у горла, так громко, что тяжело услышать даже звуки дыхания, их частого, сбитого оргазмом дыхания. Но вскоре же и на это становится наплевать. Сорею сложно не отметить, каким упоительным оказывается удовлетворение. И как хорошо после этого телу, их общему с Миклео телу, поправляет он себя уже машинально и перекатывается на бок, подминая подушку. Миклео затихает где-то глубоко внутри, наверняка точно также обессиленный, разморенный новыми впечатлениями. Сорей больше не ощущает даже его смущения, до этого густыми волнами колеблющегося где-то на задворках сознания, но это почему-то совершенно не беспокоит. Они смогут обсудить все это потом и тогда уже, вполне возможно, даже повторят, закрепляя пока еще зыбкий результат. Навряд ли кому-то из предыдущих Пастырей приходили в голову такие идеи, улыбаясь сквозь дрему, думает Сорей. И тут же — едва находит в себе силы сдержать довольный смешок. Даже если это и так, то быть первым хоть в чем-то безумно приятно.