За закрытой дверью +44

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Haikyuu!!

Основные персонажи:
Дайчи Савамура, Тетсуро Куроо
Пэйринг:
Савамура Дайчи/Куроо Тецуро
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, PWP, AU, ER (Established Relationship)
Размер:
Мини, 3 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
На сцене во время концерта – горячо. В гримерке после – еще горячее.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Написано для Haikyuu Ship Wars 2016
Благодарность Крист за бетинг
26 октября 2016, 19:42
В техническом помещении душно до одури, но наверняка не сравнить с тем адом, что стоит на сцене под софитами. Концерт почти закончен, а воздух все так же пульсирует возбуждением, и Куроо, как обычно, до последнего тянет время.

Дайчи наблюдает за ним через мониторы, чувствуя, как по спине скатываются капли пота. Он хорошо знает Куроо, его привычки, настроения – от желания по утрам валяться в постели, пока не вытолкаешь его оттуда ногами, до скорости, с которой тот наматывает километры на беговой дорожке. Но Дайчи совершенно не знает человека, которым он становится во время концертов – чужой взгляд и выражение лица, совершенно непредсказуемое поведение. Сейчас кажется, что Куроо вот-вот сиганет в толпу: он сидит на краю сцены, наклонившись вперед, раз за разом откидывает с лица взмокшую челку и охрипшим голосом говорит с поклонниками под ленивые переборы гитары и выстуки клавиш синтезатора. Толпа ничуть не устала – отвечает слитной волной крика, а Куроо позволяет этой волне накрывать себя с головой, глотает, глотает и захлебывается, и все же бросается вперед. Спрыгнув со сцены, не глядя под ноги, он перескакивает сплетения проводов, идет вдоль ограждения, и зал выплескивает новую порцию эмоций, облеченных в форму звука. Руки тянутся, трогают его, хватают за майку.

У Дайчи в пределах досягаемости не меньше сотни кнопок и рычагов, из которых ни один, к его досаде, не может управлять чужим телом, не заставит Куроо вернуться обратно, не убавит, не приглушит. Дайчи разве что мог бы сейчас отключить ему микрофон и увести световую пушку. Вместо этого отдаёт указания:

– Центральный экран крупнее, левый меняйте на общий план сцены.

Он щелкает тумблером в собственной голове, снова переставая видеть людей – вместо них только движущиеся фигуры, без лиц и имен, элементы общей картины, такие же, как дым или голограммы, – только представляя их такими, Дайчи может соединить все вместе. Если элемент решает сменить позицию, нужно вести за ним камеру и свет. Переживать о том, что элемент перегнет палку, должен не Дайчи. Или хотя бы не сейчас.

Его работа заканчивается, когда в зале не остается ни одного человека. Стены будто хранят ещё вибрацию голоса, смешанного с музыкой, и такой же дрожью отдаётся что-то в груди с каждым шагом.

Куроо не хотел себе отдельную гримерку – остальная команда хотела, чтобы у Куроо была отдельная гримерка. В дальнем конце коридора, там, куда не доносится шум и голоса, Дайчи останавливается перед дверью, ударяет один раз, чтобы услышать в ответ приглушенное «открыто». Пальцы невольно сжимаются на ручке крепче, до белых костяшек и красных отпечатков на ладони, когда он видит Куроо – уже не чужого, а своего, близкого и понятного, и даже с тем, что он чертовски пьян, Дайчи знает, что делать. Куроо не пил алкоголь ни до, ни после концерта, но пропитался насквозь музыкой и тысячами взглядов. Он лежит, растянувшись на тесном диванчике, и бездумно дергает пуговицу на расстегнутых джинсах.

– Подай воды, – довольным, сорванным голосом просит он. – Пожалуйста.

Замок на двери закрывается почти без щелчка, Дайчи переступает брошенную на пол майку, подхватывает со стола бутылку и приближается, на ходу откручивая крышку. Он разглядывает Куроо – мышцы и острые кости, выпирающие под кожей, которая блестит тонкой пленкой испарины на слабом загаре. От вида тяжело вздымающейся груди и сухой корочки на губах у самого Дайчи горло продирает жаждой, поэтому он сперва отпивает сам, а потом опрокидывает бутылку над лицом Куроо. Тот жмурится и открывает рот, жадно глотает то, что успевает поймать. Вода плещет ему на шею, грудь и живот, когда Дайчи ведет рукой, и Куроо блаженно стонет, вытягивается, откидывает голову на подлокотник.

– Я думал, сгорю там. – Он ерзает на диване, покрывшемся темными разводами, запускает руку в штаны и грубо трет ладонью.

– Насколько сильно нужно от себя тащиться… – произносит Дайчи, не ожидая, что ему всерьез возразят, потому что да, Куроо тащится от себя достаточно сильно, чтобы признавать этот факт и чтобы возбудиться оттого, что звучит его музыка, а тысячи слушателей разом дают понять, что боготворят его, любят, обожают и хотят. По крайней мере, Дайчи полагает, что заводится он от чего-то подобного.

Всё ещё с закрытыми глазами и мыслями, наверное, наполовину не здесь, Куроо изгибается, стаскивает узкие джинсы на бедра и снова накрывает рукой натянувшуюся ткань трусов. Дайчи наблюдает, не двигаясь с места, ровно пять секунд, потом говорит:

– Руки убери.

Куроо смотрит на него одним глазом, дергает бровью и уголком рта. Он отводит руку и шире раздвигает колени, чтобы сжать ими бока Дайчи, когда тот ложится, накрывая его тело своим. Дайчи ведет языком по открытой шее, собирая безвкусные капли воды и соленые – пота, втягивает кожу, прикусывает зубами и слышит сбивчивое:

– Интервью… через…

– Успеет сойти, – перебивает он, зализывая вмиг воспалившуюся метку.

Мысленно добавляет: «В первый раз будто» и «Не то, о чем нужно беспокоиться с твоей репутацией», но для разговоров вслух места не остается, если только это не относится к их здесь и сейчас. Выдохи Куроо звучат над ухом, частые, соблазнительные, с едва уловимым оттенком голоса в них. Дайчи перехватывает его руки, пока они шарят под футболкой, соскальзывая с влажной спины, и заводит вверх, упираясь в подлокотник. Куроо хватает воздух ртом и перебирает его пальцами, не проверяя, сможет ли освободиться. Глаза у него снова закрыты, но видно, как под тонкими веками двигаются зрачки. Дайчи пробует ресницы языком, хмыкая колкому, щекотному чувству и смешному выражению лица, а потом перестает дразниться и целует в губы, встречая горячий подвижный язык, оглаживая его своим, слегка покусывая за кончик. Он снова слышит стон и, отстранившись, настойчивый шепот:

– Господи-боже, Савамура, дай мне тебя трахнуть.

Дайчи не собирается подниматься, потому что уверен – Куроо кончит до того, как он успеет снять штаны с него и с себя. И еще потому, что не хочет отрывать взгляд от приоткрытого рта, от дрожащей вены на шее (прямо там, где он поставит следующую, самую яркую отметину), от бороздки отпечатавшегося следа цепочки, перечеркивающего ключицу. Вместо этого он сдвигается вверх и снова вниз, все так же плотно прижимаясь, ощущая, как ширинка вдавливается в пах, и, может быть, жесткая ткань слишком грубо проходится по Куроо, но тот выглядит довольным и взвинченным, а через несколько таких движений начинает подмахивать бедрами, насколько ему позволяет навалившийся сверху вес, и кончает.

Он лежит расслабленный, похожий на спящего, теперь готовый принять всю свою усталость, до этого момента забитую на самое дно, и Дайчи чувствует что-то близкое к тому же. Он притягивает к себе руки Куроо, слизывает с предплечий белые отпечатки собственных пальцев. Думает – что видел Куроо под закрытыми веками тогда и сейчас, а тот будто слышит, выпутывается и вслепую тянется к его лицу, ведя подушечками по щекам, и в этом, пожалуй, достаточно ёмкий ответ.