Разрушение

      Он не контролирует себя ни тогда, когда гул на стадионе прекращается, ни когда Юра выходит на лёд и начинает играть музыка. Год, что Виктор сбегал от своих чувств, теперь кажется напрасной тратой времени. Трус и глупец — разве это можно сказать, глядя на Никифорова? Конечно, нет. Но именно так называет себя Виктор, сбегая вниз к ограждению и вглядываясь в блистающую фигуру на льду. Он ненавидит себя за то, что лишил себя возможности видеть Юру, за каждый чертов день, проведённый в Японии. Барьер, который он с трудом пытался выстроить все это время, со звоном рассыпается на тысячу мелких осколков, словно в один миг превращается в тончайший фарфор.       Играет музыка. Виктор всем телом источает напряжение, когда Юра оборачивается вокруг своей оси, оглядывая публику высокомерным непримиримым взглядом. На секунду их глаза встречаются, но Плисецкий будто не замечает его. «Почему будто? — внутренне ухмыляется Виктор, наслаждаясь источающим уверенность Юрой. — Сейчас для тебя никого не существует, ведь так, Котёнок?»       Плавный взмах руки, короткий выпад влево, разгон, заход на следующий круг, грациозные прыжки, безумное вращение, наполненное изяществом, утонченный чистый выезд, резкий замах ноги, Аксель…       В каждом его движении чувствовалась непреодолимая страсть жизни, природная лёгкость и притягательная опасность, дозволенная только хищнику. По грации он уступает лишь пантере, по быстроте — гепарду, но не проигрывает им в красоте и пленительному очарованию. Виктор не в силах оторвать взгляд, завороженный каждым движением фигуриста, едва вспоминая, как дышать. Казалось, все зрители замерли, боясь упустить Юрия из вида. Он так же прекрасен своей страстью, когда проделывает два запланированных четверных практически идеально. Юрий двигается так, словно может взмыть в воздух, стоит лишь оттолкнуться сильнее ребром или носком конька. И каждый раз он возвращается на лёд обиженный, но не сломленный своей очередной неудачей. Виктор замечает, что программа изнуряет Юру, что он смертельно устал, но продолжает свой умопомрачительный танец.       Виктору представляется юный леопард, который быстрыми прыжками способен догнать свою жертву и сломать беззащитной добыче шею. Но не это показывает Юрий. Его хищник не обременён тягостью неволи, он горделиво и свободно блуждает по саванне, восхищаясь своей особенностью и силой. Юрий красив своей притягательной опасностью и непредсказуемостью. И с тем леопард выразителен и горд, но наивен и беспечен своей юностью.       Он находит лагерь охотников, любопытство заставляет его заглушить все инстинкты и ступить на запретную территорию. Зелёные глаза распахиваются от ужаса, лицо искривляется в агонии боли и страха. Отчаяние захлестывает Юру, когда хищника смертельно ранят. Его глаза блестят от выступивших слез, Плисецкий хватает ртом воздух, задыхаясь в крови леопарда, царапает грудь, пытаясь выпустить скопившиеся внутри страдания. На лице скапливается злоба и настигающее по пятам одиночество. Оно словно кричит: «За что?!». Но ответом становится раздирающая душу тишина. Боль замедляет движение: грациозная походка становится неуклюжей пародией себя прежней, а элегантный образ тонет в крови. Его шатает из стороны в сторону, Юра мечется на льду, корчась в предсмертной агонии, вопрошающе вглядываясь в невидимые лица охотников в попытке найти ответ и утешение. Но натыкается на холодное презрение и безразличие.       Фигурист разгоняется, выходя на последний круг, леопард совершает последний рывок, Плисецкий вращается волчком, отдавая все силы на последний маневр. Он замедляется, а вместе с ним раненый зверь доживает последние мгновения своей жизни. Музыка нарастает, а после резко обрывается. Вместе с ней Юра падает на колени и обвисает тряпичной куклой. Отросшие ещё сильнее волосы закрывают искаженное мукой лицо и бегущие по щекам слёзы.       Зрители вскакивают с мест, овации заполоняют стадион и не утихают до тех пор, пока Юра безжизненно не падает на лёд. Кто-то вскрикивает, остальные замолкают, наблюдая за тем, как к Плисецкому подбегают медики.       Сердце Виктора пропускает тысячу ударов и замирает, он, отгоняя все мрачные мысли, перелезает через ограждение и бежит к Юре. Ему чертовски больно дышать, будто его лёгкие перестают функционировать, к горлу подступает ком. Отчаянно хочется прижать это тонкое тело к груди и согреть, но вместо него это делают врачи, перекладывая Юру на носилки. Его трясет: руки содрогаются мелкой дрожью, колени подгибаются, едва удерживая фигуриста на ногах, глаза пытаются заплыть слезами, но он не даёт, отводя взгляд от Плисецкого на место, где юноша мгновение назад лежал без чувств. На льду Виктор замечает маленькое алое пятнышко, оставшееся после падения Юры. Такое же, только больше, краснеет и набухает над его бровью, кровь скапливается и неспеша стекает по гладкой бледной щеке. Это последнее, что Виктор замечает перед тем, как кто-то прикладывает к ране лёд, а Юра исчезает за поворотом направо.       И осознание, медленное и тягучее, настигает Виктора спустя продолжительное время, ударяя в самое сердце. «Это был не леопард, а он сам».       Эти мысли, словно пощёчина, приводят мужчину в сознание. Он шумно, едва ли не морщась от боли, вдыхает полной грудью леденящий воздух. Изо всех сил пытается догнать ускользающий образ Юрия, но так и не настигает его. Скорая исчезает за зданиями, растворяясь в шумном потоке машин. Он едва соображает, когда идёт на поиски близких Плисецкого. Ведь он сам давно перестал быть для него кем-то. Виктор блуждает по забитым людьми коридорам, словно бездомный пёс среди бездушной толпы. Шоу должно продолжаться, пусть главную звезду увезли в больницу. Сердце рвётся из груди, пытаясь избавиться от нещадно бьющих под дых мыслей, зарастает тонкой коркой ядовитого льда, что с каждым вдохом впивается в грудь Виктора смертоносными иглами. Ещё никогда он не чувствовал себя настолько разбитым и обреченным. Он, лишь он один, во всем виноват. Если бы тогда…       Если бы он тогда не испугался того манящего и страстного огня влюбленности в изумрудах своего подопечного, если бы не побоялся бури, разгорающейся в его сердце, если бы…       Юра всегда был его страстью и зависимостью. Ничего до этого Виктор не признавал столь прекрасным и изящным, как гибкое и утонченное тело подростка, как ощущение его губ на своем теле. Он боялся возникающих внутри желаний, боялся этой страсти, затопляющих их обоих, неконтролируемых чувств и играющих гормонов, а ещё чудовищной разницы в возрасте. И он предпочел сбежать.       Трусливо. По-детски наивно полагал, что пройдёт. До легкомыслия просто, что никто, даже Плисецкий, не понял его поступок. Бежал, чтобы спасти Юру и себя от волны отчуждения и травли, рассчитывал, что время и расстояние сгладят все чувства. И ошибся.       Он не замечает, как на ватных ногах доходит до туалета. Вокруг ни души, видимо кто-то там продолжает выступать, но Виктора это совсем не волнует. В зеркале он равнодушно рассматривает своё новое отражение: глаза потускнели и стали на тон холоднее, щеки влажные и розоватые, а веки слегка покраснели и припухли. Холодная вода смывает с собой остатки слёз, слегка бодрит, но не помогает исчезнуть мыслям, которые продолжают возвращать его в прошлое.       В раздевалке, где он рассчитывал застать Миру или Якова, Виктор обнаруживает Лилию Барановскую. Вспомнив все их скандальные перипетии, Виктор с улыбкой на лице пытается вымолить у бестии адрес больницы. Как ни странно, но ему это удаётся, пусть и с большим трудом. Спустя час пробок и расшатанных нервов Никифоров подъезжает к зданию больницы.       Он тревожно подходит к посту, где сидит миловидная медсестра, разбираясь в каких-то бумагах. Уже темнело, когда Виктор подъезжал к больнице, поэтому, наверняка, часы приёма уже окончены. Но Никифоров настроен решительно и готов попасть к Юре любым путём. — Кем вы являетесь Плисецкому? — медсестра сухо спрашивает, даже не отрываясь от бумаг. Ее глаза полны безразличия и холода, ведь для неё это вполне привычная ситуация, разве что к ним доставили такую знаменитость, и работы прибавилось вдвое. Но этот вполне обыденный вопрос застает Виктора врасплох и заставляет вспомнить жестокую действительность. «Кто я ему? Коллега? Друг? Да, идеально для того, чтобы меня пропустили к Юре. Но кто я ему на самом деле? Ни тренер, ни парень, ни приятель, ни любовник — я потерял все привилегии в тот момент, когда сел на самолёт в Японию…» — Он со мной. — Вяло произносит Мира, хватая Виктора за локоть и уводя в сторону. — Ты о чем думал, приходя сюда?       Девушка выглядит уставшей, хоть и провела здесь около часа. Она, наверняка, как ближайшая знакомая Юры, стала хлебом для голодных до подробностей журналистов. — Я должен его увидеть, прошу, Мирочка. — Второй раз за день умоляет Виктор. — Не называй меня так. — Грозно шипит Мира, заталкивая Никифорова в лифт. — Только собиралась съездить за вещами Юры, вот же приставучий. Репортеры только уехали, завалив кучей вопросов, так теперь ещё и ты будешь мозолить всем глаза.       Как только лифт открывается, Мира выталкивает Виктора из кабины и ухмыляется от своих мыслей, которые так и остались невысказанными.  — Палата 26. У тебя пять минут, пока Яков не вернется. Любовничек, — тяжело вздыхает она и опускает голову вниз. — Спасибо, — одними губами шепчет Виктор, но Мира уже исчезает за закрывшимися дверцами лифта.       На этом этаже гораздо спокойнее, чем на нижнем, здесь практически нет людей, кроме худенькой медсестры, чья голова едва выглядывает за углом коридора. Он заходит в тускло освещённую палату, аккуратно прикрывая за собой дверь. В полумраке Юра выглядит особо бледно, его лицо спокойно и безмятежно. Виктор подходит ближе, едва дышит, боясь нарушить покой. Глаза застилают слёзы, а ноги подкашиваются, когда Никифоров разглядывает вблизи тело юноши. Губы почти сливаются с кожей, бледные и тонкие — они напоминают ему о будоражащих поцелуях минувших дней. На бледных и тонких запястьях просвечивают голубые нити вен, к правой руке подведена капельница. Тени мягко ложатся на лицо, залегая темными кругами на сомкнутых веках.       Виктор робко касается руки, словно боясь, что Юра может раствориться от малейшего дуновения. Холодная, как у мертвеца. Никифоров вздыхает, пытаясь отогнать эти мысли. Он едва держит себя в руках — слишком тяжело признать вину за произошедшее. — Юрочка, мой милый ангел, зачем ты довел себя до такого? — шепчет Виктор и целует тонкие пальцы и прозрачную кожу рук. — Мой маленький котёнок, как я мог оставить тебя одного? Как мне все исправить?       Ответом ему становится тишина, тускло нарушаемая дыханием Юры. На руки Плисецкого падают несколько слезинок и тут же растекаются под пальцами Виктора. Никифоров приподнимается, чтобы дотянуться до щеки Юрия. Мягкая и тёплая. Виктор впервые за день улыбается — вымученно и грустно, и то от того, что ресницы Юры слегка подергиваются от его прикосновений. — Время истекло, Юра, пора прощаться. — Виктор встает и подходит к изголовью кровати. Нежно целует, едва касаясь губами уголка рта Юрия. Большего он не может себе позволить. Выходит, взглянув на Плисецкого ещё раз, содрагаясь от мысли, что эта встреча может стать последней.       Из прострации его выводит сухой кашель Якова. Тот прислонился к стене, скрестив руки на груди. По его раздражённому лицу, что виднеется из-под шляпы, понятно, что он стоит так довольно давно. — Больше не приходи, если собираешься вернуться в Японию. — Раздраженно бросает он, даже не взглянув на Виктора.       Никифорову нечего ответить, кроме раздирающего душу «Позаботься о нем», уходит, желая быть раздавленным насмерть.       Он не помнит, как оказался в баре, похоже, этого стоило ожидать в его состоянии. Это было его любимое заведение, ведь спокойная и расслабляющая обстановка в прошлом дарила фигуристу атмосферу домашнего уюта и умиротворение, которое было самым необходимым после изнуряющих тренировок. Напротив него стоит красивый и молодой бармен лет двадцати-двадцати пяти, на бэйдже которого красуется имя Александр. Он улыбается каждому, кто закажет напиток крепче мартини. У Виктора в голове уже отпечаталась эта сияющая улыбка. Он заказывает ещё одну стопку текилы, кривится от вкуса и быстро закусывает лаймом. Эта горечь на мгновение отрезвляет, но не избавляет от калейдоскопа воспоминаний.       Звенит колокольчик, Никифоров машинально оглядывается на дверь. В глазах на секунду загорается огонёк, но быстро потухает под наплывом алкоголя. — А, Юри. Как ты меня нашёл? — японец боязливо оглядывает бар, прежде чем подойти к стойке. — Мира сказала, что вы точно будете в этом баре. Правда, выяснить это было довольно сложно, учитывая, что она не знает японский. — Раз уж ты здесь, то тебе стоит познакомиться с русской культурой. Сядь. — Указывает на стул Виктор, и Юри послушно усаживается рядом с ним. — Налейте ему водки. Ай, нет. Сначала что-нибудь полегче. Эта котлетка практически не пьёт, — кокетливо обращается к бармену пьяный Виктор, глупо ухмыляясь. — Юри, как думаешь, почему я приехал в Японию? — Чтобы обучить меня? — сомневаясь, произносит Юри. — Я…я не знаю, Виктор. — Я просто сбежал. Как последний трус. Знаешь почему? — Юри понимает, что после произошедшего сегодня Виктору нужно кому-то выговориться, поэтому и решает, что лучше будет он, чем какой-то незнакомец. — Нет. Совсем не знаю. — Шепчет Кацуки, недоверчиво глядя на стакан с прозрачной жидкостью, доверху заполненный льдом. — Пей. — Приказывает Виктор, заглатывая очередной шот одним глотком. Юри морщится от опаляющего горла алкоголя, но выпивает треть. — Я бежал от Юрия. Как ты можешь знать, в нашей стране не допустимо, чтобы несовершеннолетний подросток до шестнадцати лет занимался сексом со взрослым мужчиной. Так уж вышло, что и геем в этой стране быть нельзя. В итоге, любить Юру не только запрещено, так ещё и грозит тюрьмой. А я люблю его, понимаешь? — Думаю, не стоит вам говорить о таком в публичном месте. — Юри оглядывается по сторонам, вглядываясь в отсутствующие лица людей. А бармен все так же улыбается, подливая алкоголя богатому клиенту. — Эх, Юри. В этом и плюс общения с тобой. Никто не поймёт мой пьяный японский треп. Разве что ты кому-нибудь расскажешь. Тебе же можно доверять? — Да, да, конечно, Виктор. — А теперь скажи мне, Юри, как мне быть? Не могу я больше терпеть эту тоску, больно мне от того, что все не в пользу нас с Юрой. Хоть в петлю лезь. — Он опрокидывает ещё одну стопку и вздыхает, очерчивая пальцем вокруг шеи. — По-моему тут все просто. Юре уже исполнилось шестнадцать, ведь так? — Так то так, но вот открыто встречаться мы не сможем, иначе его карьера пойдёт под откос. А я этого не хочу. Не хочу, чтобы он страдал из-за меня. — Виктор смотрит на Юри с такой тоской, что сердце Кацуки готово облиться кровью. — Но разве любить недостаточно? И пусть никто не будет знать, что вас связывает — главное, что вам это известно. В любом случае, можно всегда уехать в другую страну, где вас никто не будет осуждать. — Юри отпивает ещё немного. — Ты прав, но для Юры Россия является всем. Можно сказать, он патриот. Если это было не так, он бы остался в Японии. — Не правда! — щеки Юри горят багрянцем. — Юрио уехал, потому что вы были холодны с ним! Разве так обращаются с тем, кого любишь? — Я вокруг виноват перед ним. — Бубнит Виктор, располагаясь на барной стойке. Бармен быстрым движением руки убирает стопки, чтобы клиент их не разбил. — А все из-за страха. Разве фигуристу положено боятся своих чувств? — Вы трус! — выпаливает Юри, а потом зажимает рот руками. Он спиной чувствует, как на него обернулись все посетители. Он поворачивается к ним и дружелюбно машет рукой, что-то протараторивая на японском, что даже Виктор ничего не понимает. Посетители лениво поворачиваются обратно, и бар вновь заполняют звуки голосов разных тональностей. А Юри продолжает полушепотом: — У вас есть шанс все исправить. Вам лишь нужно быть рядом. — А как же твои тренировки? — Юри опускает глаза в пустой стакан, где колотый лед уже осел на самое дно. — Я всегда могу найти другого тренера, пусть и не такого великого, как вы. Но Юрио вы нужны больше. — Юри вздыхает, ведь эти слова даются ему с огромным трудом. — Теперь я понял, почему выбрал тебя. — Поднявшись, задумчиво произносит Виктор. — Почему? — Ты самый чувственный кацудон из всех, что я ел. — Виктор целует в макушку Юри и быстро направляется к выходу. — И что это значит?! — Юри пытается догнать Виктора, но тот уже скрывается в темном пространстве улицы. Он неторопливо возвращается в бар, пытаясь придумать, как попросить бармена налить ему ещё. — И что мне теперь делать? — зарывается Юри в рукавах кофты и смотрит на поставленный перед ним стакан. — А вы довольно хороший друг, Кацуки Юри. — От неожиданности Юри не может удержать лёгкий вскрик, который заглушает вовремя приставленная ко рту рука. — Не переживайте, я никому не расскажу про эту милую беседу. — Весело произносит бармен, одаривая Кацуки доброй улыбкой.