The Life and Times

- Никто не смеется над богом, находясь на грани гибели.       Её слова, исходившие из этого прекрасного ротика так ясно, словно были произнесены всего мгновение назад, снова и снова звучали в голове Джеймса, словно тяжелый барабанный ритм. Она была прекрасна для него. Он помнил, как в шестнадцать она сидела в этом самом коридоре, и мерцание факелов лишь подчеркивало бледность ее безупречной кожи, отражаясь в ярко-зеленых глазах. Это было почти два года назад, и как все изменилось с тех пор… Конечно же, она была по-прежнему красива. Возможно, даже в большей степени, чем тогда. Но всегда должна быть разница между красотой, которая у тебя есть, и красотой, которую ты жаждешь получить. - Никто не смеется над Богом, когда находится на грани гибели, — он вспомнил ее слова еще раз и лишь слегка улыбнулся, потому что Лили, естественно, была права. Лили всегда была права. То, что кончик палочки противника упирается между его глаз в то время, как его собственная палочка лежит вне досягаемости — есть ничто иное как доказательство божьего существования. Доказательство того, что у него — Джеймса — все же есть причина, чтобы выжить. Есть правила, правда, важность и что-то еще, что скрывается там, за кончиком этой палочки…       Джеймс решил, что нужно будет сказать Лили, что она была права: подобная угроза действительно способна обратить в веру даже самого ярого скептика. И пусть сам он никогда не верил в это — сейчас это не имело никакого значения. В другой раз признание божественности легко можно было бы счесть за трусость, но только не сейчас, когда оно придавало ему храбрости. Лили как обычно была права.       Он почувствовал, что начинает улыбаться в ожидании заклятия. Заклятия, которое наконец прикончит его или, по крайней мере, заставит корчиться от боли на грязном полу, до полной потери сознания. Но удара не последовало. Наконец противник заговорил, но это было вовсе не заклятие. — Она не любит тебя! — закричал он в отчаянии. — Не любит.       По-видимому, никто не смеется над Богом, когда теряет любимого человека.       Джеймс позволил словам ударить его, зная, что они верны. Он позволил боли заполнить себя ровно настолько, чтобы привести в чувство, но не убить, а затем кивнул. — Возможно, — чуть хрипло прошептал он после нескольких секунд молчания, — но с этим я разберусь самостоятельно.       Пораженный апатией Джеймса, старший волшебник прищурил карие глаза и крепко сжал губы, нахмурившись. Красота, которой юноша обладал всего год назад, бесследно исчезла. — Ты скоро умрешь, — сказал он.       Джеймс моргнул — было до крайности странно представлять себя мертвым в ближайшее время — а затем снова кивнул, словно приняв наконец тяжелое решение. — Давай же, — с вызовом прохрипел он. — Я готов умереть.       Потому что теперь Джеймс наконец понял, что значат эти слова.