Клеймо

      Он родился 31 июля. Маленький, весь перепачканный кровью, с детским пушком на голове. Казалась бы после стольких часов боли, Лили должна была бы взять его в руки как сокровище. Но даже обессиленная она все еще чувствовала эти скребущую тревогу и… отвращение. Она почти вырвала ребенка из рук медсестры. — Так не терпится его увидеть, миссис Поттер? — Пошутила акушерка. — Конечно, — натянуто отозвалась Лили, — Не терпится увидеть его лицо.       Но не из большой любви. Она должна была увидеть его лицо. Она должна была убедиться. Она впивалась глазами в каждую клеточку кожи: этот нос, маленькие губы, не до конца открывшиеся глаза — она всматривалась, пытаясь найти ответ на единственный вопрос. «Они такие же как у Джеймса?» — Спрашивала она себя каждый раз. И каждый раз крепче сжимала зубы, понимая, что нет. Оглядываясь назад, она осознала, что младенец не мог быть похож на отца на столько, чтобы сказать: «это нос Джеймса!». Но в тот момент и еще долго после него в голове вибрировал лишь один вопрос, заставляя девушку находить все больше и больше отличий. Отец ли Джеймс?       Ребенка забрали из её рук, когда он начал кричать. Медсестры, странно косясь на мать, уносили младенца вглубь больницы. На маленьких ручках выпрямлялись полукруглые следы ногтей Лили.       Он лежал в новой маленькой кроватке, от которой пахло деревом. Джеймс, её милый муж, потратил несколько недель на выбор первого места малыша. Перед родами, долгими темными вечерами, она водила по гладким деревянным бортикам, отчаянно молясь, чтобы ребенок был от него. Теперь в этой пропитанной любовью кроватке лежал он — новорожденный младенец. Лили положила его в самую середину, накрыв все поверхности ложа тканью. — Боится, что он пораниться, — подумал Джеймс с заботливой улыбкой. — Не хочу, чтобы он касался её, — думала Лили, отодвигая ручки новорожденного подальше от бортиков.       Еще несколько дней Лили вставала посреди ночи, когда муж видел десятый сон, и шла в детскую. Она становилась прямо над спящим ребенком, как сокол кружит над добычей. Она снова и снова впивалась глазами в его черты. Эти волосы … При любом удобном случае, как бы невзначай, она расспрашивала родственников рождались ли их дети с волосами. И каждый раз она слышала отрицательный ответ. Они были мягкие, жидкие, нелепые и темные. Такой насыщенный темный цвет при таком их количестве. Гораздо темнее, чем у мужа. Может быть это его волосы? Она не помнила лица своего насильника, оно было скрыто за нависающим капюшоном, но потный клок иссиня-черных волос, прилипший к его лбу, врезался в её память. И каждую ночь она все больше утверждалась в мысли, что это его ребенок. Его, а не Джеймса. И чувство презрения заполняло её целиком.       Скоро она перестала подходить к младенцу и ночью. Её не тревожило, что он лежит один, его крики. Она сама едва могла встать с постели, как будто вместе с этой последней надеждой из нее высосали и жизнь. Она не могла есть, исхудав до такого же состояния, как в первые недели после той ночи. Когда Джеймс заговаривал о ребенке, она становилась раздражительной. Теперь он звал его «Гарри». Лили не помнила, чтобы они выбирали имя. Конечно, они говорили об этом, когда она была беременна, подбирали варианты, но не выбирали ничего определенного. Она не стала спорить. Гарри — гарь —грязь. Ему подходит.       А Джеймс не переставал удивлять ее своей, как будто только возрастающей, любовью к малышу. Он проводил с ним все свое свободное время. Даже усталый, после долгого рабочего дня, теперь он первым делом шел в детскую. В доме появилось огромное количество погремушек, мягких игрушек, ползунков, к которым Лили была совершенно непричастна. Она подходила к детским магазинам лишь в случае крайней необходимости, а когда представляла всю эту умилительную одежду на этом ребенке, ей и вовсе становилось тошно. Ей вообще часто было плохо, постоянно болела голова, везде настигало гнетущее чувство беспокойства, её затягивало в безвылазную пучину отчаяния. И с каждым жестом внимания к ребенку со стороны мужа, её тьма становилась лишь глубже.       Муж не сказал ей ни одного плохого слова. Он списывал это на усталость, слабость. Когда же он больше не смог находить оправданий, он обратился за помощью к знакомым врачам. «Послеродовая депрессия. Такое бывает», — услышал он в ответ и стал поддерживать жену с двойной силой, веря, что это скоро пройдет.       И скоро он действительно заметил улучшения: Лили встала с постели, она начала подходить к ребенку, кормила и баюкала его. Он не мог знать, что жена делала это из угрызений совести, он не видел, с каким лицом она смотрела на Гарри.       Как-то ночью они проснулись от грохота. Хлопали двери, ветер яростно дул в открытые окна, и по дому эхом раздавались тяжелые шаги. — Ну где же ты, Поттер? — Прокатился по стенам мерзкий насмешливый голос. — Хочешь, чтобы я сам нашел тебя? Джеймс посмотрел на жену, отчаянно вжимавшуюся в спинку кровати, с глазами размером с блюдца. — Это он? — Дрожащим голосом вопрошала она. — Это его голос!       Чужие ботинки уже скрипели ступенями лестницы, ведущей к спальням. На улице бушевала буря, как будто он управлял даже погодой. Джеймс вскочил, быстро перебирая руками, он искал свою волшебную палочку, которую уже пару недель хранил под подушкой. Он кинулся из спальни, как раз, когда шаги приблизились к детской. Грохот, звон стекла, треск ломающейся мебели. Лили опомнилась и тоже вскочила с кровати. Она уже почти выбежала из комнаты, когда снова послышался голос Волан-де-Морта. — Так бежал к этому маленькому отродью? — Голос слышался прямо за стеной, в детской. — Как на счет того, чтобы посмотреть, как он издает предсмертный крик? Рука Лили замерла на дверной ручке. Он собирается убить ребенка. Он может просто забрать эту маленькую жизнь. Так ненавистную ей жизнь. И никто никогда не узнает, что она это позволила. Нет, все подумают, что это ужасная трагедия, досадная случайность. Джеймс не смог остановить злодея, Лили не успела на самую малость, чтобы преградить ему путь. Какая-то доля секунды и все будет кончено. Это пятно навсегда исчезнет из ее жизни, ей больше никогда не придется с замиранием сердца ждать, пока муж заметит, что ребенок на него не похож. Больше никакого беспокойства, никаких страданий. Конечно, Джеймс будет вне себя от горя. Но они смогут это пережить, смогут начать все сначала. С чистого листа.       Прождала ли она уже достаточно? Лили вбежала в двери детской. Её муж валялся на полу у кроватки, над ним возвышалась бледная фигура в темном плаще. Из палочки виднелись зеленые искры. — Авада кеда… — начали выговаривать бескровные губы убийцы. — Нет! — Вскричала Лили, бросаясь и сбивая с ног злодея. Зеленый луч проскользнул мимо цели, и Лили с удивлением заметила, что он был направлен на младенца, а не на её мужа. — Чертовка! — выплюнул Волан-де-Морт. Она отчаянно махала руками по полу, пытаясь нащупать выпавшую во время прыжка палочку, но находила лишь клочки пыли. — Ты за это заплатишь! — все громче кричал волшебник. Но он не успел подняться для атаки, потому что дрожащие руки Джеймса схватили его за ногу. — Прочь! — Вторженец отшвырнул её мужа в другой конец комнаты. С грохотом Джеймс ударился об угол стола. — Гарри… — протяжно выдохнул мужчина перед тем как потерять сознание. Комнату наполнил смех, злой и обрывистый смех злодея. — А я ведь хотел посмотреть, что из этого выйдет, — все еще смеясь, проговорил он, — Но это оказалось скучнее, чем я думал. Убить вас всех будет гораздо увлекательнее.       Он топтал голову Джеймса своими грязными ботинками. В это время пальцы Лили, все еще метавшиеся по полу, нашли круглый деревянный цилиндр под детской кроваткой. — Авада Кедавра! — С волной переполнявшей нутро злости выкрикнула она, направив пыльную палочку на мерзкое существо, посмевшее покалечить её любимого. И луч зеленного света поглотил Волан-Де-Морта, безжизненное тело с шумом опустилось на пол детской. Палочка выпала из её покачивающихся рук, её ноги подогнулись, и она упала рядом. Лили не могла понять, откуда в ней столько ненависти.       Так их и нашли в маленьком помещении на втором этаже: мужчину, лежавшего без сознания, кричащего маленького ребенка, мертвое иссушенное тело в центре комнаты и женщину трясущеюся в истерике.