Клеймо

      Ребенок подрастал, он начал ходить и говорить. Детский пушок сменился копной темно-черных волос, которые постоянно торчали в разные стороны, большие зеленые глаза, как у матери, с интересом изучали мир. Он часто следовал за Лили, которая практически не обращала на него внимания. Он прибегал к ней с улыбкой на лице, когда папа дарил ему новые игрушки, прибегал в слезах, когда падал на улице, хватаясь маленькими ручками за её подол. Но Лили каждый раз отталкивала его. Она не проявляла интереса к его лепетанию о подарках («Сколько же денег Джеймс тратит на этого ребенка!»), ей были безразличны его раны («Сам виноват!»), ей вообще был безразличен он сам. Она старалась как можно меньше времени проводить с Гарри, списывая это на занятость. Она часто оставляла его одного в детской или даже на улице. Большую часть времени она старалась даже не смотреть на него, потому как, встречаясь с его ярко-зеленым глазами в обрамлении темных локонов, она как будто снова оказывалась в том переулке. Ведь это её глаза вместе с его волосами. Именно в такие моменты она осознавала, что это не просто его ребенок, это их ребенок. И внутри все сжималось, а на душе становилось ещё противнее.       Гарри всегда был во всем виноват: в своих ссадинах, ломающихся игрушках, испорченном красками ковре, в том, что Лили не успевала чего-то сделать. Слыша очередную нотацию, он виновато тупил глаза и убегал. Он возвращался с милыми безделушками: букетом из только что опавших листьев («зачем ты притащил эту грязь в дом?!»), рисунками («По-твоему, я выгляжу так?»), один раз он даже притащил домой птицу. «Смотри, мама, я её починил!» — Говорил он, протягивая склеенные скотчем осколки вазы. «Это тебе, мама!» — Прибегал он с полевыми цветами. «Смотри, все как было!» — Показывал он на мокрый мыльный ковер, своими потрескавшимися от моющего средства руками. Но едва ли что-то из этого могло обрадовать его маму: «думаешь, так выглядела ваза?», «ты испортил соседскую клумбу!», «всю банку истратил, чем я теперь буду мыть полы?». И он понимал, он снова виноват, он снова отвлекает Лили от важных дел. Со временем он перестал прибегать к ней со своими радостями и проблемами. Иногда, когда ему становилось нестерпимо одиноко, он осторожно пробирался к дверям кухни. Он смотрел на спину Лили, моющей посуду или режущей овощи, не осмеливаясь полностью выглянуть из-за двери, а затем, насытившись этим «общением», так же тихо исчезал.       Гарри научился дарить всю свою любовь отцу, он-то всегда с удовольствием слушал про белку, которую сын сегодня увидел на дереве и примерял венки из ромашек, которые Гарри научился плести. Джеймсу не мешали радоваться вместе с сыном ни отсутствие времени, ни вечная вечерняя усталость. А Гарри воспринимал как должное такие отношения с родителями, разве мог он подумать, что кто-то растет по-другому? Конечно же, все папы так добры, а все мамы так холодны. Падение Темного Лорда возвысило семью Поттеров. Если раньше их знали лишь некоторые соседи и пациенты Лили, то теперь их знали все. Они часто принимали гостей, на их пороге появлялись необычные подарки, незнакомые люди благодарили их на улице. Джеймс за победу над «злом, угрожающим всему миру» получил сразу несколько повышений и погряз в работе. Теперь он занимал довольно высокий пост в министерстве и чувствовал, что может повлиять на развитие магического сообщества, чувствовал, что его работа приносит пользу. К сожалению, его должность требовала больших затрат времени, и дома он появлялся обычно уже глубокой ночью. Но как бы тихо он ни пытался пробраться в дом, его всегда встречал топот детских ножек, а на столе ждал теплый ужин. И едва ли он мог заподозрить, что творится в доме в его отсутствие.       Все выходные Джеймс посвящал сыну. Они ходили в магазин за подарками, играли в догонялки на заднем дворе, прыгали через нарисованные мелом классики. В эти дни у Лили как будто появлялся второй ребенок: ей без конца приходилось отмывать их от грязи и оправдываться перед соседями за разбитые мячом окна. В выходные они были настоящей семьей, и даже сама Лили порой забывала о своей неприязни к ребенку. Отношения же Джеймса с женой переживали новый пик, они были абсолютно счастливы (как он думал).       На фоне этой лживой гармонии Лили снова забеременела. Гарри, которому она и раньше-то почти не уделяла времени, теперь и вовсе перестал для нее существовать. Все ее силы и вся любовь уходили на не рождённого младенца. В доме начали появляться новые погремушки, соски, ползунки. Вместе с Джеймсом они перекрашивали до сих пор пустующую комнату, чтобы сделать из нее вторую детскую. Лили, наконец, ощутила старое спокойствие и радость. От маленького Гарри также не укрылись перемены в поведении матери. Папа объяснил ему, что скоро у него появиться братик, но каждый раз, когда он пытался выспросить об этом у матери, на него обрушивалась волна ненависти, а когда он хотел дотронуться до её плотного большого живота, Лили ударила его по рукам так, что они болели еще несколько дней. Мама запрещала ему заходить в свежевыкрашенную комнату, прятала новые игрушки и разрешала подходить к ней не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Пару раз она даже забыла его покормить, слишком увлекшись вязанием белоснежных пинеток.       Джеймс сам радовался, как ребенок. Еще один милый сынишка! Они точно будут самой счастливой семьей в этом городе, нет, в мире! Разве можно желать большего? Своей радостью он делился с сыном. Он рассказывал ему, как скоро у того появится новый, самый лучший друг, давал напутствия о том, что о младенце нужно заботиться и во всем помогать, рисовал ему картины радужной будущей жизни. И Гарри ему верил. Он не мог не верить. И вместе с верой в волшебного брата к нему пришла и надежда на то, что часть любви, которой Лили одарит нового члена семьи, достанется и ему. Что этот младенец растопит сердце матери и откроет ее глаза на другого любящего ее сына.