Часть 3
7 ноября 2016 г., 04:01
«Пусть будет, что будет» — говорил я себе всякий раз, когда Ник меня во что-то втягивал. Новая поза в сексе? Да, отлично. Отношения? Почему бы и нет. Совместный дом, домашнее животное, тусовки, воскресные обеды с общими друзьями? Пожалуйста.
На этот раз я такого себе не позволял. Я был осторожным, словно параноик, потому что я не хотел оттирать уже две татуировки. Но Луи действовал на меня слишком странно.
Все его действия шли в разрез с тем, что я чувствовал. В один миг мне казалось, что он принадлежит мне, что он дается мне в руки. Доходило до того, что я лихорадочно рассматривал его тело. Я не знал, на что я надеялся. Но я почему-то надеялся.
А потом я видел его сжатые губы и напряженность в теле. Его отсутствие желания ко мне, и мне будто давали разрядом по позвоночнику. Я сжимался от какой-то неведомой мне боли и хотел просто понять причину.
Все стало, как и прежде, только каким-то излишне театрализированым. Мы везде были вместе, я целовал его в угоду публике, позволял сидеть на моих коленях или укладывать на них голову, чтобы он мог полежать. Мне нравилось, как кривились лица заключенных, когда я терзал шею Луи, пока ржавая вода обливала нас сверху.
И все же я не знал, где проходит тонкая грань наших отношений. Что считать действительностью, а что лишь устоявшейся игрой для подобного места.
***
Нам не всегда выдавались такие свободные часы, но сегодня кто-то опять устроил драку и всех разогнали по камерам раньше обычного, а это не самое приятное, потому что все, что тут можно делать — это убивать время. Обычно он никогда не проявлял активности, изредка целовал меня первым, изредка клал руку мне на колено, хотя отвечал на мои действия всегда безропотно и с готовностью. Но тогда он был, видимо, слишком вдохновлен, что даже забрался мне на колени и наслаждался моими быстрыми и глубокими поцелуями. Нужно понять правильно, да, это было в неком смысле болезненно — то, что он не испытывал ко мне желания, но я оставил попытки его возбудить лишь по одной причине — я не хотел доставлять ему дискомфорта. Я не знал, почему его тело не реагировало на меня так, как мое на него, возможно, он не испытывал влечения к парням, или конкретно ко мне, а сейчас лишь делал то, что ему приходилось делать. У меня не было верного ответа на этот счет, потому что мы никогда это не обсуждали, и я просто оставил этот вопрос. Но иногда он бывал слишком отдающимся, таким, словно действительно желал, но просто не мог это проявить через своё тело. И в тот день было именно так. Его бедра соприкасались с моими, и я был уже наполовину тверд, потому что я твердел слишком сильно всякий раз, когда инициатива шла с его стороны. Он кусал мочку моего уха, теплое дыхание щекотало мою кожу, и я старался быть осторожным и желающим, просто чтобы понять, удастся ли мне заставить его хотеть меня в этот раз. Луи терся об меня, немного остервенело, его взгляд казался поплывшим, но было ровно также как и всегда. Я сжимал его задницу в руках, а он смотрел на меня сверху вниз из-под опущенных ресниц и падающих на лицо волос. Я стал замечать его мелкие привлекательные детали, например, то, что цвет его волос был немного карамельным, или то, что его голубые глаза иногда блестели, когда я его целовал. Я знал, что он всегда сжимался, когда я прикасался губами к его шее, хотя щекотки он не боялся. Но когда я отстранялся, он мог иногда запутаться пальцами в мои волосы и прижать меня обратно. Он был очень странным, и это сводило с ума еще больше. Иногда Луи мог прошептать какую-то безумную вещь, вроде сексуальной просьбы или то, как ему хорошо. Я не понимал, зачем он говорил что-то подобное, если я чувствовал, насколько сильно ему это не нравится. Это было настолько дерьмово, что я знал все эти вещи и держал в своей голове, чтобы позже проматывать их как заезженную пленку, думая и думая об этом всё время. А потом он сделал это. Он склонился надо мной, медленно и глубоко поцеловал меня, и прошептал: — Сегодня много времени, да? Трахни меня. Это был первый раз, когда он сам попросил меня сделать это.***
Обычно наш секс проходил довольно быстро. Я бы даже назвал это перепихами. Во-первых, всегда была вероятность того, что нас застукают надзиратели, а они этого не жалуют. Во-вторых, я всегда боялся, что это превратится во что-то запутанное. В-третьих, согласитесь, я выглядел бы как маньяк-извращенец, насилующий парня, который даже этого не хочет. Ладно, в самом начале была разовая акция, когда я изнасиловал его в душевой, но теперь… А теперь он сам просил меня сделать это. Обычно всегда. С каждым разом все происходило как-то дольше, тщательнее, желаннее. Я целовал его, и он отвечал мне, я входил в него, и он просил продолжать. Иногда он седлал мои бедра, насаживался на мой член сам, цеплялся своими пальцами мне за плечи и так часто и загнанно дышал, будто ставит рекорд. Я не мог насытиться этим. Я стал ждать тех мгновений, когда он сам начнет незаметно ластиться ко мне, желая прикосновений и ласк. Самыми лучшими были моменты, когда он отвлекал меня от какого-то занятия и занимал собой. — Так… ты импотент, да? Я не выдержал уже к весне. Это было сильнее меня, потому что с каждым разом, когда он отдавался мне, я чувствовал неприятную боль под кожей. Я просто должен был покончить с этим раз и навсегда. Его взгляд остановился на строчке книги, которую он читал. Луи посмотрел на меня, и молчание между нами казалось мне вечностью, пока он не отложил её в сторону и еле слышно прошептал: — Да. — Как давно? — Я не… не знаю. Наверное, всегда. Его голос был не слишком грустным, скорее это был голос смирившегося человека. — Поэтому у тебя нет тату? Дело в этом. Он горько усмехнулся, будто я произнес вполне очевидную вещь. — Да, Гарри. А почему же еще, как ты думаешь? — Просто… Это ведь не причина, чтобы не влюбляться в кого-то. — Я знаю, но просто… Зачем мне было влюбляться, если я всё равно ничего не мог дать этому человеку? — Неужели ты думаешь, что люди любят только ради секса? — Конечно нет, но… Хочешь сказать тебе приятно трахать безучастную куклу? Только не говори, что да, я же вижу, тебе всегда отвратительно после. Он замолчал, и я молчал тоже. Все было не так, как он говорил, но я просто не знал, что мог сказать. — Я даже не пытался сблизиться хоть с кем-то, — продолжил он. — Рано или поздно он или она узнали бы это, и что тогда? У меня осталась бы в итоге татуировка на память о разбитом сердце, прямо как… «Прямо как у тебя» — хотел сказать он. — Прости. Я кивнул. — Есть какая-то причина, почему ты… почему это происходит? — Это что-то психологическое. Мать говорила, меня пытались изнасиловать в детстве. Конкуренты отца. Просто, чтобы запугать. Я не помню, я был слишком маленьким. Но, она сказала, я ходил к психологу, и все было нормальным вроде бы, а потом, не знаю… я обнаружил это. Его лицо исказилось при словах о матери, и я просто не мог не спросить этого. — Ты действительно её убил? И он покачал головой в знак отрицания. — Отец. Это он. Он всегда был немного нервным, а в тот вечер они напились и поссорились. — Ты сдался вместо него? Зачем? — Разве не очевидно? — его глаза злобно сверкнули. — Кто бы тогда заботился о сёстрах? У них хорошая жизнь — школа, друзья, первые тусовки. Они сидят в ожидании своих первых татуировок, и… как я мог забрать у них это? Если бы отца посадили, я бы не смог заниматься его делами, платить за дом и… — он нервно усмехнулся, и по щеке его скатилась горькая слеза. — Меня всегда считали странным. Из-за проблемы и еще потому, что я был таким социофобным придурком. Так что… никто даже не удивился. Я не помню, как оказался рядом с ним, я помню лишь то, как он положил голову мне на плечо и запах шампуня его волос.***
В больничное крыло я попадал редко — и то только в начале моего пребывания. Но теперь, это стало для меня чем-то обычным. Это я был тем, кто заставил Луи обратиться к врачу. Он убеждал, что находился на лечении у лучших врачей (конечно же, ему надо было выпендриться тем, насколько богата его семья), но я не хотел этого принимать. — Вам следует перенестись во времена вашего детства. Вспомнить, что с вами произошло и избавиться от этого. Это то, что говорила ему врач каждый раз, когда мы оказывались в медицинском кабинете. Луи был упрям, он отвечал, что «не помнит абсолютно ничего» и еще тысячи возражений. Но я не мог так просто отказать от этого. Это было в его голове, и мне просто нужно было вытащить оттуда все дерьмо, потому что… потому что мне просто было это необходимо. — Зачем тебе это, Гарри? — спрашивал он. — Ты можешь трахать меня и без этого, в чем проблема? Эта тема всегда его бесила, поэтому мы старались касаться её максмально редко. — Вот именно. Трахать. Хочу успеть заняться с тобой сексом до того, как кончится мой срок. Я усмехнулся тогда, но он резко уставился на меня, и я понял — мы ни разу не обсуждали то, на сколько каждый из нас осужден и сколько уже отсидел. — Сколько тебе осталось? Он спросил это осторожно, будто не хотел знать ответа и хотел одновременно. — Полтора года. Если срок не сократят. Он кивнул, и больше мы об этом не говорили. Чуть позже я узнал, что Луи был осужден на восемь лет, из которых отсидел лишь год.***
Мы установили правило — каждый третий раз во время нашего секса я делаю что-то, что могло бы заставить его возбудиться. На самом деле, я пытался делать это каждый раз, потому что теперь я всё знал. Я пробовал различные виды секса, как и в самом начале наших «отношений», но только теперь я каждый раз пытался устанавливать ответный контакт. Врач сказала, что между партнерами должно быть полное доверие и взаимодействие, чтобы проблема Луи исчезла. Так что каждый раз я пытался быть с ним как можно ближе, как можно чувственнее… Но я не знал, на кого из нас это влияло сильнее. Все закончилось тем, что я стоял перед ним, и мой язык вылизывал его задницу, пока он тихо постанывал и сжимался. Обычно я использовал ободряющие сексуальные слова вроде «детка» или «малыш». Я пытался установить между нами связь, потому что Луи это нравилось. И ему определенно нравился римминг. Каждый раз я узнавал от него, что бы он хотел и что ему нравится, потому что это было для меня какой-то задачей, которую я должен был решить, и я не мог найти покоя, пока не разобрался бы с этим. Мне нравился вкус его кожи, нравилось, как мой язык беспрепятственно проникает в него, и как приятно ему от этого становится. Он сжал ноги и вцепился кулаками в простыню моей постели, которая в последнее время стала практически нашей общей. Я продолжал упорно вылизывать его, сжимая в руках его ягодицы и говоря ободряющие слова удовольствия. И я не пытался сделать это, черт, это не было в моих планах, это не было тем, что собирался сделать, но в итоге, где-то между словами «да, детка, так хорошо, ты потрясающий. Восхитительный на вкус» я выпалил: — Любимый. И всё. Кожа Луи будто стала покалывать под моими пальцами, или, вероятно, это была моя кожа. Я в ужасе остановился, надеясь, что он ничего не услышал, но он обернулся и в глазах его был тот же испуг. — Что? — Ничего. Ничего.***
Я был в ужасе. Зеркало напротив меня казалось мне врагом, и сам себе я казался врагом. Я провел пальцами по груди, где растекались свежие чернила, и я знал, от этого мне уже будет не отмыться. Две летящие друг к другу птицы, горящие на моей коже будто очередное клеймо. Когда я успел пропустить тот момент, как влюбился в него? Как так вышло, что я это допустил? Я заметил стальную губку, спрятанную мною за зеркалом, и вспомнил, что уже около месяца не оттирал свою кожу. Вот в какой момент я должен был понять, что что-то не так. Но я не понял. Я был слишком занят тем, что целовал его, прижимал во сне и пытался разрушить любые барьеры в его голове. Но стены рухнули лишь в моей. Зубами я вцепился в пальцы на руке, когда упал на пол и почувствовал подкатившие в глазам слезы. Проблема в том, что вероятно его тело и сердце так и останется навсегда чистым, в то время как мое будет истекать чернилами, и ни один пятновыводитель этого уже не смоет. Потом я услышал шаги заключенных, что шли к душевым и поспешил натянуть на себя оранжевую рубашку.***
Луи мало разговаривал со мной с тех пор, а я с ним и того меньше. Мы держали между нами невидимую дистанцию, и я ненавидел это. Я блять так сильно хотел быть как можно ближе к нему, и каждый раз я надеялся, что он скинет одеяло, спустится со своей верхней койки ко мне, как это делал обычно, и прижмется. А утром я обнаружу на его теле новую татуировку. Она не обязательно должна быть большой. Господи, ну что угодно. Пусть даже что-то маленькое и еле заметное, где-нибудь на ноге или внутренней стороне бедра. Не имеет значения, главное, чтобы она была. Но я знал, что её не было. Это пожирало меня изнутри. Пальцы сводило от недостатка прикосновений, и я просто скучал по звукам его голоса. Иногда он говорил мне «доброе утро» или «спокойной ночи» или «зовут на обед», но это стало слышаться совершенно иначе. А потом объявился Ник-чёртов-Гримшоу. Я не видел его с того дня на суде и готов был не видеть еще дольше, но утром, в день для посетителей, ко мне пришёл Зейн и сказал, чтобы я поднимал свою задницу, так как ко мне гости. — Что? Ко мне не ходят посетители. Это Найл? — спросил я с надеждой. — Нет, твой любовничек, — скорчился он, и я заметил как напрягся от его слов Луи, да и я сам. Когда наша камера сменилась на комнату для посетителей, я нервно поджал губы. Ник сидел передо мной за стеклянной перегородкой, прижимая к уху телефон. Он не изменился, хотя, может, мне так казалось. Я снял трубку и прислонил к уху. — Привет, — тихо произнес он. Я кивнул. — Гарри, у нас не так много времени, я…- — Что тебе нужно? Он казался неуверенным, даже смущенным. — Я здесь по поводу твоего освобождения, малыш, — на губах его растянулась улыбка, которую мне в тот же момент захотелось стереть. — Малыш? Не знал, что меня теперь так зовут. — Гарри, пожалуйста… Послушай, мне очень жаль. — Да, мне тоже, Ник. Очень жаль, что ты оказался самым паршивым куском дерьма. — Гарри, я знаю, ты зол. Но я здесь, чтобы помочь. Послушай, я хотел тебя предупредить, но все случилось слишком быстро, и я не успел. Я собирался вытащить тебя, но это дело нужно было закрыть, и ты… — И я оказался тем, на кого нужно было всё повесить, да? — Детка, прошу… Ничего не изменилось, я вытащу тебя, и я по-прежнему хочу быть с тобой. Я скривился. — Если так, то я предпочту остаться тут. Локтями я уперся в стол, наклоняясь ближе к Нику и вглядываясь в его глаза, в надежде, что он увидит, каким отвратительным я стал. Это его вина. Но вместо этого его взгляд скользнул ниже, прямо к моей груди, где из-под майки виднелась свежая татуировка. — Ты кого-то встретил? — его голос похолодел, и надежда в глазах мгновенно погасла, в то время как я упивался этой сменой его настроения. — Да. — Что ж, — он откашлялся, и я видел, он не мог перестать смотреть на тату, потому что она была больше, намного больше его татуировки. И я надеялся, что его это задевает. — Я… Не важно. Это не важно, Гарри. Мы справимся с этим, да? Ты выйдешь, и мы…- — Ник, — сказал я голосом намного грубее, чем рассчитывал. — Нет больше нас. — Гарри, я люблю тебя, — серьезно ответил он, приблизившись к разделяющему нас стеклу. Я криво ухмыльнулся. — Да, разумеется, я видел твоё липовое тату. Он покачал головой и отвернул рукав своей рубашки, показывая новую татуировку, которую я до этого никогда на нем не видел. — Оу, что, сделал еще одну? Он устало выдохнул и закатал рукава обратно, а мне так нестерпимо захотелось вернуться обратно в свою камеру, к тишине, покою и… Луи. — Гарри, я знаю, я запоздал с этим, но это правда она. Я люблю тебя, поверь мне, я… — Мне пора идти. Прости, Ник. Надеюсь, ты больше не придёшь. Зейн неподалеку принял мой знак и открыл дверь, пропуская обратно в стены тюрьмы, где мне было намного легче, чем в этой чертовой комнате с Ником.***
У Луи была странная привычка — он всегда загибал пальцы, когда что-то говорил и перечислял. И раньше мне казалось это милым — он брал мою руку, и касался своими пальцами моих, загибая один за другим, пока мы что-то обсуждали. А теперь его пальцы были свободны. И мои тоже. Когда я вернулся после разговора с Ником, он был напряжен, хотя внешне заметить это было трудно. Но стоило мне случайно задеть его рукой, как он вздрогнул, будто от удара током, и слишком взвинчено продолжил дальше читать книгу. За хорошее поведение его перевели на уровень повыше, а значит он мог дольше, чем я, заниматься отработками или просто перемещаться по тюрьме, дольше гулять или принимать душ. И он пользовался этими часами, чтобы увеличить дистанцию между нами, пока я загибался от недостатка его внимания. Тогда он пришел позже, потому что ему разрешили сходить в больничное крыло, и как только он вернулся, то лег на свою постель, но я знал, что он не спал. Я не мог больше держаться, может, он не замечал изменений на моем теле, но лично мне чернильные следы жгли и в сердце и в душе. Я залез на его верхний ярус, и как обычно присел на край, наблюдая за тем, как безучастно он смотрит в темноте на потолок. Кожа на его руках просила моих прикосновений. — Луи, — я произнес это куда тише, чем собирался. Я, вероятно, выглядел жалким, хотя я и был жалким. Жалкий, безответно влюбленный зэк. Как мило. — Ответь мне хоть что-нибудь, — попросил я. — Что ты хочешь, Гарри? — Я хочу извиниться. Я не должен был говорить этого. Луи зашевелился на постели и вскоре уже сел возле меня. — Зачем ты извиняешься? Это было во время секса, Гарри. Никто не извиняется за то, что говорит во время секса, — фыркнул он, и я удержал его за бедро, когда он собирался спрыгнуть с постели. — Я извиняюсь не потому что сказал это во время секса, — вспылил я. — Я извиняюсь за это. Я оттянул края майки, и моя татуировка стала выделяться в полутьме камеры, как будто свет сошелся на ней клином. Луи замер, глядя на это. Пальцы его потянулись к моей коже, и я почувствовал их холод, когда он коснулся её. — Ты влюблен? Его вопрос мог показаться глупым. Потому что это было очевидно. Но мне ничего в нем не казалось глупым, каждое его слово я готов был воспринимать всерьез, поэтому я просто кивнул, пока его пальцы продолжали исследовать метку любви. — Мне очень жаль, — тихо прошептал он. — О чём ты? — О том, что ты снова ошибся с выбором. Мне жаль, что я ничего не могу тебе дать, — Луи закрыл лицо руками и отчаянно вздохнул. Воздуха в камере и правда стало слишком мало. — Луи, — я коснулся его рук, убирая их от лица, просто потому что мне нужно было видеть его, и потому что мне нужно было его коснуться. — Нет, Гарри. Мы и так в тюрьме. Господи, твоя жизнь и так не из лучших, а теперь я испортил её еще больше. Зачем ты выбрал меня тогда, — озлобленно прошептал он, но злоба его была скорее на себя самого. — Это ты сел тогда ко мне, — я сделал попытку улыбнуться, хотя улыбаться никому из нас не хотелось. — Ты мне нравишься, Гарри. Правда. Я не знаю, я думал ты псих. Ты постоянно пялился на меня, а еще всегда с такими безумными глазами оттирал свою татуировку. А потом ты накинулся на меня тогда в душевой. Но я все равно влюбился в тебя. Я не знаю. У меня все еще нет этой тупой татуировки, Гарри, понимаешь? Но я чувствую, что я влюблен в тебя. И я… был возбужден тогда. — Что? Он сказал сразу так много, и мысли мои разбежались. Я думал о том, что я нравлюсь ему, и о том, что он влюблен в меня. Но его тело по-прежнему чистое, тогда, значит, он врёт? И я думал о том, что он возбудился, и… этого всего стало слишком много. — Я возбудился, когда ты сказал это, — смущенно ответил он. — Когда я сказал…- — Да, — его взгляд из-под ресниц мог стать причиной моей смерти. Я коснулся рукой его щеки, и он прильнул ближе, ожидая, что я что-нибудь сделаю. Но я не знал что. Обычно я никогда не бывал нежным в отношениях. Романтика, сладкий ванильный секс и всё такое было не по моей части. Наверное, поэтому я и сошелся с кем-то вроде Ника. Но это не значит, что я не испытывал чувств. Просто раньше все выглядело как-то… нелепо. Я не мог представить, что могу кому-то дарить цветы или называть ласково «любимый». А потом появился Луи, и я не представляю как, но рамки размылись, и я стал таким разбитым и податливым, в то время как мы все еще были в гребаной тюрьме. И я поцеловал его — совсем иначе как целовал до этого. На этот раз я не боялся чувств и не боялся сделать что-то лишнее, что не входило бы в наши «рамки». Сейчас он не был моей сучкой, и мы были просто Луи и Гарри, и Гарри был до критической точки влюблен в него. Он ответил мне сразу же, медленно двигая губами и позволяя моему языку вторгнуться. Я любил в нем то, как открыто он принимал все, что бы я с ним не делал. И это всё было настолько иначе, настолько разнилось с тем, что у меня было до этого, с Ником, и другими случайными людьми. Никто не подходил для меня так идеально как Луи. — Гарри, — прошептал он, когда губы мои оторвались от его и переместились ниже, к шее и ключицам, засасывая кожу и оставляя секундные следы. Я тихо хмыкнул в ответ. — Если… если сегодня ничего не выйдет, я просто хочу… и эта татуировка… Просто знай, что я правда влюблен в тебя. Я остановился, но лишь на несколько секунд, чтобы вернуться обратно к его губам и дать безмолвный ответ. Мне было всё равно на самом деле, даже если бы он соврал, я был так сильно опьянен им в тот момент, что принял бы это, хотя боль вернулась бы на утро, и избавляться от нее мне пришлось бы мучительно долго. Но тогда я просто прижал его к себе, и мы подвинулись на постели чуть дальше, к стене. Луи раздвинул ноги, давая мне устроиться между них, и наши губы снова встретились. Мне хотелось сделать это как можно осторожнее, вернуться к тому, на чем мы остановились, но Луи вел себя несдержанно — касался меня так, будто мы были в разлуке не несколько недель, а несколько лет; просил меня и целовал сильнее, чем обычно. — Я скучал по тебе, — сказал я ему в шею, вдыхая запах кожи, который почти забыл. — Я должен был сказать раньше. — Нет, я понимаю, это всё моя… проблема. — Никакой проблемы, Лу, — стягивая его майку и опускаясь с поцелуями на его живот, произнес я. — Я все исправлю. Раньше я хотел узнать, каким будет лицо Луи, когда он возбужден, когда он на грани, и когда эту грань переходит. Но раньше у меня был какой-то странный спортивный интерес, будто я думал, что если сделаю это, то получу какой-то приз. Теперь мне было наплевать на это. Я хотел, чтобы Луи почувствовал то удовольствие, что я получал с ним месяцами. — Ты должен доверять мне, Лу. — Я доверяю, доверяю, Гарри, — шептал он загнанно, когда я медленно стягивал остатки его и моей одежды. В ту ночь мы впервые были обнажены, хотя до этого сотни раз видели друг друга без одежды. — Я люблю тебя. Это стало гимном тех часов. Фраза, что я повторял каждый раз, оставляя поцелуи на его бедрах. Луи боялся, я боялся тоже. Мои пальцы проследовали путь на его коже, добираясь до члена и ощущая его тело. Я делал это много раз. Касался его — руками или ртом, но всякий раз это было словно биться о стену. Луи сжал мои плечи руками, его бедра дернулись, и член в моей руке дернулся тоже. Я накрыл губами головку, дразнящее провел по ней языком, а после прошелся по всей длине. Я делал все, что, как он говорил, ему действительно было приятно в наших предыдущих разах. И я почувствовал твердеющую плоть в моих руках. — Луи, ты возбудился, — улыбнулся я, обдавая дыханием его кожу. — Знаю, идиот. Я усмехнулся и услышал его ответный смех. Это был первый раз, когда мы искренне смеялись, будучи лишь наедине друг с другом. — Говори со мной, Лу. Скажи, чего ты хочешь. — Мне нравится, — простонал он. — Когда ты командуешь, и когда… когда вылизываешь меня. Я улыбнулся, потому что я знал это, но мне просто нужно было, чтобы он это произнес. Не для меня, для него, потому что это то, что его возбуждает. — Вот так, любимый? Я провел языком по его яйцам, спускаясь к сжатой дырочке и запуская его внутрь. Член в моей руке стал достаточно твердым, и я водил по нему рукой, слушая чертыханья Луи и его брань. Я продолжал и продолжал, голова шла кругом от того, как сильно мы увлекались, от того, как странно мы были обескуражены друг другом. — Гарри… я не… я чувствую… Я сжал пальцами его сосок, пальцами другой руки сильно впиваясь в его ягодицы, а языком продолжая толкать всё глубже. — Кончай, любимый. Ты должен кончить, да? Ты же сделаешь это? Луи выгнулся, когда я снова взял его член в рот, начиная сосать быстро и резко, принимая на всю длину, и тогда его сперма заполнила моё горло. Его тело всегда было совершенным. С самого первого дня как я увидел его — незапятнанное, чистое, поражающее откровенностью. Мы лежали на сбившейся тюремной постели, и Луи отходил от оргазма, накрывшего его впервые в жизни, а я пытался отойти от того, насколько сильно я влип на этот раз. Расставаться с Ником было болезненно, знать, что он меня не любит было болезненно, но я был уверен, что ничто не сравниться с той болью, которая меня настигнет, если история повторится с Луи. Потому что Луи был другим. И я уснул с мыслью, что хочу не просыпаться следующим утром, оставаясь навсегда в моменте этой ночи.***
— Гарри, проснись, Гарри, — он толкал меня в плечо, утыкаясь носом в мою шею и кусая мою линию челюсти. Ноги мои неприятно запутались в грубой ткани тюремной простыни, и мне хотелось просто оказаться дома, на удобной постели с Луи, который бы не будил меня в блядскую рань. Но его планы были совершенно другими. — Милый, в чем дело? — приторно промямлил я сквозь дымку сна. Я услышал смешок Луи, и через секунду тяжесть чужого тела обрушилась на мои бедра. — Ты должен открыть свои чертовы глаза, Стайлс, клянусь, ты не пожалеешь. Я дал себе еще несколько секунд, но не только потому, что спать всё еще хотелось безумно, а скорее потому, что я не был готов встретиться с действительностью. Не был готов в дневном свете увидеть свои отметины на теле Луи и вспоминать прошлую ночь, его слова о том, что он любит меня… — Если это не будет стоить того, Томлинсон, я буду очень зол, — я выдохнул, открывая глаза и встречаясь с его искрящимся взглядом. Его губы были закушены в предвкушении, когда он вытянул передо мной свою руку, давая полюбоваться на запястье. Первое что я заметил — это черные полосы. Черные полосы, въевшиеся в его кожу, и складывающиеся в рисунок. — Это что… платок? Вокруг его чертового запястья был будто обвязан платок. В моей голове стоял густой туман, и на все происходящее смотрел будто не я, а кто-то другой, кто-то, кто записал все это на пленку и дал потом посмотреть мне. Но я взглянул на Луи, и он самодовольно улыбнулся мне, оставляя поцелуй на моей щеке. — Ага, извини, что с опозданием. Может быть, потом он и смеялся над тем, как шокировано я смотрел на него, а я смеялся над тем, каким зависимым он стал от моих прикосновений и поцелуев. И может быть, другие заключенные смеялись над парочкой педиков с татушками любви, но для меня самым главным было то, что я навсегда распрощался со стальной губкой. И даже если мы когда-нибудь перестанем чувствовать друг к другу то, что называли «любовью», и даже если когда-нибудь моё сердце снова будет разбито, я знаю, я больше никогда не буду пытаться очистить себя от этих знаков. Потому что даже если любовь и приносит боль, испытывать её вовсе не стыдно. И иногда нужно знать прошлое, чтобы идти в будущее. Так что, сколько бы отметок на Вас не было, пусть они напоминают не о боли, а о том, что когда-то вы просто были влюблены.
