Случайности +4

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Зейн/Дэннис, Ричард
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, Мистика, Психология, POV, Первый раз, Любовь/Ненависть
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Однажды, в момент внезапной откровенности, от которой захватывает дух, Рик назвал это Синдромом Зейна: не важно, на каком конце света, раз в две с половиной сотни лет обязательно найдется придурок, готовый заложить и душу и голову за его глаза.

Посвящение:
Ричу.
Спасибо за твои прекрасные портреты.
Особенно за портреты тех, кого ты даже не знал.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это завязка к истории, которую я не могу правильно сформулировать уже очень давно.
8 ноября 2016, 19:52
Согласно всем законам теории о не случайных случайностях, я познакомился с ним в самый неожиданный момент. Так глупо, до пошлости просто – выпавшие из моего кармана в метро и поднятые им перчатки. Из вагона мы, не сговариваясь, вышли вместе, и кажется, больше не расставались, хотя, на самом деле все, конечно же, было не так.
Главное, что я помню о той, первой, ночи, - зыбко и мутно, только падавший хлопьями снег, который я ловил губами, если он попадал на лицо. Ловил и думал, что первый осенний снег это как разверзнувшаяся над моей головой бездна, и все происходящее – не более, чем естественные, неизбежные последствия.
Исчадие Ада, воплощенное Зло, вывертыш той самой, оказавшейся почему-то над головой Преисподней, - мне никогда не приходило в голову так его назвать, хотя и случалось, что подсознание нашептывало, лаская слух, демонстрировало самые сюрреалистичные картины.
Конечно же, он никогда не был, да и не мог бы быть чистым Злом в традиционном понимании этого слова. Даже не потому, что это противоречило бы всем известным и нет законам природы. Просто человек, - собранные в хвост темные волосы, очевидно дорогая поношенная куртка, джинсы и высокие ботинки, на которых и остановился мой взгляд в метро. Нечто среднее между рок-звездой и свободным художником, поклонником гашиша и дрянного виски, - если не смотреть в лицо.
Единственное, что я запомнил хорошо, это как под внезапно пошедшим снегом так же неожиданно ломалось что-то во мне самом. Без дрожи и непонимания, просто меняло место в привычном для меня укладе вещей, пока я курил, привалившись плечом к фонарному столбу, а он бледно, картинно порочно улыбался девчонке, продававшей хот-доги, шоколадки и пиво.
«Я не буду есть. Но, с твоего позволения, выпью».
Впоследствии за полтора года нашего тесного знакомства он так и не притронулся к еде ни разу, оставаясь непревзойденным ценителем алкоголя. Столько знать о спиртах может лишь тот, кто всерьез ими занимался, - до этой мысли я дошел самостоятельно и не сразу, но оказался прав.
Тогда, у ларька, у меня не было сомнений в том, что подобные акты благотворительности не его конек, но он так ни разу и не дал себе труда объяснить мне, что именно в тот момент толкнуло его на это.
Гораздо хуже я помню, где и зачем мы шатались в ту ночь, просто гуляли по улицам, даже толком не пили, и тем не менее, я выложил ему много такого, о чем молчат даже в самом тесном кругу, фактически вывернулся наизнанку, пораженный ли той внезапно возникшей определенностью, или просто принявший мысль о том, что мне нечего больше терять. Он действительно слушал, хотя, если вдуматься, трудно представить себе нечто более жалкое, чем человек, рассказывающий незнакомцу почти всю свою жизнь. Незнакомцу, заплатившему вдобавок за его еду, что еще хуже. А отсутствие неловкости… Я об этом не думал. Он не задумывается о таких вещах в принципе.
"Тебе есть где ночевать?"
Простой и короткий вопрос, заданный вроде бы между делом, и внимательный взгляд.
"Зачем тебе это нужно?"
Я помню, что спросил, но не запомнил его ответа. Уже на пороге просторной, в меру мрачной квартиры. Кирпичные стены, кожаный диван, старомодная лампа, - жилище того, кто любит комфорт, но не тратит время на заботу о нем.
Я разглядывал узор на абажуре, ожидая предложения отправиться в душ, вместо этого он сказал, что отнес одеяло в свободную спальню.
Насколько плохо для меня все было в тот момент?
Не знаю. Тогда я думал, что пресловутые варианты вверх или вниз существуют, и нужно лишь определиться с тем, чего действительно хочу. Сейчас я думаю, что достиг того самого дна, с которого подъем на поверхность уже не предусмотрен. Разницу между подъемом и моей личной нормой он растолковал мне немного позже.
Тогда был щелчок замка в двери его комнаты и предусмотрительно оставленные для меня в прихожей ключи, - полная свобода, подкрепленная уверенным прикосновением к плечу и странно простым "Что-нибудь придумаем".
К тому времени за спиной было... много или мало, сейчас я уже не берусь судить.
Тогда я не лежал без сна, изучая потолок в поисках ответов, только утром неожиданно всколыхнулись остатки давно подохшей гордости, советуя воспользоваться ключами и исчезнуть до того момента, когда у меня, - может быть, - снова появится работа, потому что ужинать за чужой счет и спать там, куда пригласили из милости плохо. Весь этот бред о упадке сил и невозможности переступить, никогда не был той сказкой, в которую я верил.
Я помню, что не удивился, когда он вышел из комнаты ближе к вечеру, мимолетно и одобрительно улыбнулся, увидев меня на кухне со своим ноутбуком, при его достатке удивительно старым.
"Я рад, что ты... прижился", - это будет уже потом. .
В тот вечер было естественное, как будто знакомы мы уже очень давно: "Я могу помочь с работой. Если любишь книги".
У него букинистический магазин, нечто среднее между дворовой комиссионкой и безумно дорогим винтажным салоном. Сувениры за пару центов, книги, стоящие несколько тысяч долларов. От детективов до оккультной литературы, брелоки и амулеты.
Магазин на первом этаже, его квартира на втором, у него есть свободная комната и необходимость нанять помощника, - все так просто, естественно до ломоты в зубах.
О ночном клубе и частном тире он рассказал уже позже. О нефтяном бизнесе никогда не говорил напрямую, хотя и не стремился скрыть.
На официальном языке это называется "крупный бизнесмен с широким кругом деловых интересов", на деле - состоянием, нажитым так давно и так просто, что современному человеку уже не понять.
Зейн вампир, как бы дико это ни звучало. Не составило большого труда догадаться, впрочем, об этом он рассказал мне сам. Тем же вечером, вернувшись после недолгого отсутствия, после того, как я с некоторой долей иронии поинтересовался, убил ли он кого-нибудь?
Провоцировал? Не знаю.
Мы сидели на кухне, и он говорил, спокойно, почти вальяжно откинувшись на стуле, я слушал.
"Что-нибудь скажешь?"
"А что положено говорить?"
"Не страшно?"
"Если только ты не спишь в гробу... Впрочем, черт с ним, если обивка гармонирует с обоями".
Страшно мне действительно не было, - не догадаться было невозможно, а дальше все согласно науке логике: хотел бы убить - убил бы. Я не то, чтобы стремился умереть, просто знал, что то самое, шевельнувшееся под ребрами у фонарного столба... Он этого не сделает. Не он и не со мной.
"Как догадался?"
"По осанке".
Отвечаю смешком на его улыбку, - не рассказывать же про паранойю с интуицией, в самом деле.
Он действительно иногда улыбается. У этой улыбки тысячи оттенков: для гостей, для врагов, для тех, кто согласился подчиняться ему. Он Мастер в этом славном городе, нельзя задержаться даже на несколько часов, не представившись ему.
Есть еще один оттенок, почти незаметная разница, - для своих. Этих своих можно пересчитать по пальцам одной руки, и кажется, мы оба не поняли, как я оказался в этом коротком списке.
Что до неловкости... Нечто, похожее на нее, беспокоило меня первые восемь или десять дней, пока я еще старался отделаться от гаденького ощущения себя содержанкой, потом - притупилось, прошло, растворилось вовсе.
Мы совсем неплохо ужились. Его случайные, казалось бы, фразы о моих "талантах" я недолго воспринимал как иронию, ровно до тех пор, пока он не начал показывать, словно переждал мой короткий период адаптации. Нет, зажигать свечи взглядом или выпускать из рукава голубей я не научился до сих пор, но этого ему от меня и не нужно. Достаточно того, что защита, которую я ему обеспечиваю, позволяет ему освободить массу времени.
"Признайся, ты держишь меня в доме в качестве умной сигнализации".
"Ты, как всегда, попал в точку".
Он быстро выучил мои вкусы, хотя мне ни разу не пришло в голову озвучивать, чего именно я хочу. Он просто откуда-то знал, что именно нужно, от еды до дисков с фильмами, и окончательно привыкнув, я начал думать, что у нас получился почти идеальный брак. Взаимовыручка и безоговорочное понимание, подкрепленные совместным налаженным бытом.
Кроме всего прочего, он приносил мне книги. Не те, что стояли на полках в магазине, совсем другого уровне. Тратил часы, объясняя то, о чем я сам не решался спросить. Его быстрые возвращения по вечерам, его пробуждения на закате, когда небо еще залито светом.
"Я достаточно стар, чтобы не нуждаться в убийстве и спать меньше".
Он учил и рассказывал, коротко или долго и терпеливо, пока мне не начало казаться, что именно это он во мне и нашел, эту странно естественную близость, лишь подкрепленную моим, по его мнению, природным талантом плести из магии защитные кружева.
"Ты умеешь говорить с мертвыми, Дэнни. Мы это ценим".
За подобную производную от своего имени я всегда бил сразу, кровотечением из носа подкрепляя простую истину о том, что меня зовут Дэннис. Дэн. Но не чертова собачья кличка, звучащая в его устах так неожиданно мягко, непроизвольно интимно. Или так только казалось, потому что, когда мы бывали не одни, он звал меня исключительно Дэном.
Я продержался почти месяц, прежде чем начал задавать вопросы. Сколько же ему лет? Скольких подобных себе он создал и по каким критериям выбирал? Как он убивает?
Об этом я уже не спросил, а он сделал вид, что не заметил.
Зейн красноречив более, чем кто-либо из известных мне людей, но на большую часть моих вопросов он отвечал лаконично: больше четырехсот. Достаточно, но он сам исправил все эти ошибки. Критерии... выбирать можно, как угодно, разница в том, что обратить можно любого, но принять это сможет не каждый.
Об этом он рассказывал подробно и много, о том, что потенциально бессмертных с клыками в мире достаточно, но жажды крови в большинстве случаев не хватит, чтобы продержаться дольше нескольких десятилетий. Талант жить вечно... Совокупность интеллекта, дипломатичности и чего-то еще, что он назвал способностью, но не стал раскрывать.
Поехать по моему бывшему адресу, чтобы забрать хотя бы одежду, было тяжело, и какое-то время я еще носил его рубашки, очень быстро обнаружив, что куртка, в которой он был в ночь нашего знакомства, вовсе не случайна. У него безупречный вкус, в одежде, в алкоголе, в книгах. Позволив себе расслабляться рядом со мной, он стал шутить, что и в людях тоже.
К тому моменту, когда я все же решился, хозяйка моей бывшей квартиры уже вышвырнула мои вещи на помойку, поэтому новые оплачивал тоже он.
"Я вдруг подумал, как это оригинально: отдавать тебе долги из зарплаты, которую ты же мне платишь".
"Отработаешь", - короткая усмешка, подразумевающая, что речь идет об уборке, и не более того.
Моя первая рубашка Хьюго Босс... Мне показалось, ему понравилось, хотя он и стоял в магазине так, чтобы не оказаться напротив зеркала, так очевидно бледный в ярком электрическом свете.
Однажды, в момент внезапной откровенности, от которой захватывает дух, Рик назвал это Синдромом Зейна: не важно, на каком конце света, но раз в две с половиной сотни лет обязательно найдется придурок, готовый заложить и душу и голову за его глаза.
Только тогда Рика не было, а я гораздо раньше заметил, как карие глаза становятся почти черными, когда он смотрит на то, что ему нравится.
Первые четыре месяца нашей совместной жизни я много читал. Книги, которые он доставал из шкафа или приносил, будто из библиотеки, потом те, что продавались в магазине, и на фоне своих предшественниц больше напоминали научную фантастику.
Зейн не убрал из дома весь имеющийся алкоголь и не контролировал, пью ли я, не смотря на то, что я рассказал, а он слышал. Сейчас это кажется глупой шуткой: рассказать первому встречному, что к двадцати четырем годам умудрился стать алкоголиком...
Впрочем, был ли я им, мы никогда не узнаем. С тех пор, как в моей жизни появился Зейн, это перестало быть проблемой.
В какой-то, выбранный им единолично без каких бы то ни было пояснений, момент он привел меня на кладбище, и с поистине не человеческим терпением учил видеть и говорить.
"Я не смогу быть рядом всегда, двадцать четыре часа в сутки. Но если ты поладишь с ними, и однажды тебе понадобится, тебе помогут".
"Мне пора уйти?", - не знаю, насколько жалко это прозвучало.
Он неопределенно хмыкнул и вытащил из кармана плоскую металлическую зажигалку, которую как-то незаметно стал носить для меня.
"Я хочу, чтобы ты всегда был защищен".
Это был первый раз, когда мне пришлось в последний момент прикусить язык, чтобы не попросить его просто поставить мне свою метку.
Первый секс был долгожданным и странным, таким, что ныло под ребрами. Он пришел около часа ночи, когда я задремал у себя, оставив гореть лампу в гостиной. Непривычно подвижный, со странным блеском в потемневших глазах.
"Поужинал наркоманом", - простое объяснение, и ушел к себе.
Я почти вернулся на диван, приучая себя к мысли о том, что под настроение вампиры тоже употребляют, вполне здраво недоумевая от того, что он не пошел развлекаться, а вернулся домой. Сел, проводя ладонями по лицу, пытаясь избавиться от дрожи, от этого дикого наваждения, заставлявшего дрожать пальцы, заранее зная, что на этот раз не помогут ни пробежка, ни душ.
Когда я пришел в его спальню, он просто лежал, вытянувшись на спине. Сел одним плавным движением, наверняка услышав стук моего сердца еще на подходе, и следовало что-то сделать или сказать, а я просто стоял. Смотрел, как красиво его волосы рассыпались по плечам, заранее зная совершенно точно, что никогда не дам ему того, к чему он привык. За четыре месяца я сотни раз повторил себе, что он имеет все основания быть требовательным, и если выставит меня к черту за дверь при первом же огрехе, будет прав... Это не помогало.
"Иди сюда", - он позвал мягко, слишком трезво давая разрешение тем неповторимым тоном, которым отпускают грехи, и все смазалось, превратилось в одно неясное пятно.
Я - у него на коленях, прижимаясь всем телом, неловко ловя губами губы. Зейн целовал так, что не осталось возможности думать или волноваться о том. что я понятия не имею о том, что должен был бы делать. В тот короткий пятилетний период нормальной жизни, когда я выпустился из приюта, где вырос, и учился на медицинском, девушек было много. Я отлично помнил, как это - держать под ребра, то мягко, то агрессивнее лаская губами соски, добиваясь желанной реакции, но никогда не думал, что могу оказаться в таком положении сам. Хрипло дышащим, стонущим на одной ноте от того, что он интуитивно знает, чего я больше всего хочу в настоящий момент.
Я даже не думал ни разу всерьез о том, что хочу его до темных пятен перед глазами, просто осознал, как естественный факт, что эта глупая щенячья готовность по первому же намеку предложить ему и свою кровь и свое тело останется навсегда. В отличии от алкоголизма, это неизлечимо, к горю или к радости.
Утыкаясь носом в подушку, я еще чувствовал, как по спине прошла дрожь... Страха? Предвкушения?
Надежды на то, что он достаточно возбужден, чтобы не обратить внимания.
Прохладная и уверенная ладонь вниз, вдоль по моему позвоночнику, и когда он сверху, можно только неосознанно выгибаться навстречу, сорвано дыша под тяжестью его тела, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны, когда он смотрит, поглаживает...
"Никого еще не было?.."
Он не спрашивал, утверждал, и это оказалось так просто, - просить с тихим жалобным всхлипом, - когда все тело судорогами сводит от желания получить его полностью, пусть даже на один раз.
Кажется, я даже не видел его лица, не осмелился посмотреть, разворачиваясь и хватая за руку:
"Я все сделаю, все что скажешь... Я буду очень послушным... Пожалуйста..."
"Разумеется, будешь", - ладонь в волосах сжала затылок, сдерживая, заставляя снова развернуться.
Путь ладони он повторил языком, и оставалось только протяжно выть в подушку, еще помня, что не стоит издавать лишних звуков, и задыхаясь от невозможности контролировать...
Должно быть, когда он вошел, это было больно. Зейн прижался теснее, лаская между лопаток и шею, шепча такое глупое "потерпи, мой хороший, сейчас", а я не помню, терпел ли. Было тяжело, полно и глубоко, так, как надо, как хотелось с первого взгляда. Каждое движение внутри отдавалось бешеным пульсом в висках и груди, и что-то в устройстве мироздания в очередной раз смещалось, занимая подобающее, по нелепой ошибке потерянное место. Помню, как прижимался грудью к матрасу, сминая простынь, как просил не останавливаться, глухо и неосознанно шепча "еще", задыхался, не видя и не слыша ничего вокруг. И его встревоженный, пугающе трезвый взгляд после. Он слишком хорош, чтобы смазывать удовольствие, приглашая в свою постель девственников, и должно быть, что-то было не так, или его насторожило то, что вышло так тихо...
Не знаю, чего в тот момент было больше, наслаждения или страха, когда вернулись звуки и ощущения, пришли вместе с осознанием того, что он обнимает обеими руками. Сидеть было больно, легче только опереться на бедро.
"Куда ты?", - сдержанная, но искренняя тревога.
Я запоздало догадался, что в тот момент он заподозрил у меня болевой шок, тогда весело не было. Было страшно до мерзнущих пальцев, - что так глупо вышло, что сам не понял, куда полез, и ничего хорошего из этого не вышло, просто потому, что я понятия не имел, как сделать ему приятно.
"Я еще нужен?"
Одеревеневшая спина и желание поскорее забиться под одеяло, забыться от этого позора на несколько коротких часов, потому что нужно быть осторожнее в своих желаниях. Потому что за гранью удовольствия, оказывается, забывается, кто здесь для кого.
Он обнял со спины, прижимая к себе.
"Никогда не допускай в своей голове подобных мыслей".
Самым забавным тогда оказалось то, как легко и естественно он... не лгал. Я знал про двойное дно, что он не показывает мне, чем является на самом деле, и в общем-то не был уверен, что не наступит вечер, в который последним моим ощущением станет боль от его клыков, сомкнувшихся на моей шее. Много позже, уже когда я познакомился с Эрихом, пришло осознание того, что он и правда такой. Что по какой-то, одному ему ведомой причине он предложил мне только хорошее.
Тогда я этого не знал и не задумывался об этом, решив, что, что бы ни было, это будет от него. Тем, чему он меня научил, тем, что он со мной делал, Зейн странным образом успокоил тяжелую, гудящую неопределенность, что годами изнутри ломала мне ребра.
Тогда я просто привыкал, прилагал неимоверные, угаданные интуитивно усилия, чтобы вписать себя в новую реальность, в которой он знает, что я жду его дома, а мне есть кого ждать, и перед кем опуститься на колени прямо в прихожей.
Его жизнь стала вплетаться в мою постепенно, начала с высокой девушки с длинными черными волосами, почти вбежавшей дождливый вечером в магазин с коротким "привет". Ни следа косметики на лице... Как и большинство людей, я думал, что такой красоты не бывает. Она пролистала книги, выбрала две или три и направилась к выходу мимо кассы, отреагировав на мое справедливое недоумение простым "Я Кэт", как будто это хоть что-нибудь мне объясняло.
Объяснила полная форма имени - Кэтлин. Её отец, профессор Джонатан Мердок, читал лекции по английской словесности, которые я на выпускном курсе слушал в качестве факультатива. Не то, чтобы тогда я знал о нем много, только то, что студенты его любили, как за то, что на его занятиях было действительно интересно, так и за то, что курить он выходил вместе с ними, а на рождественскую гулянку в какой-то год притащился с гитарой с автографом Хэтфилда. Жена - хирург в отделении кардиологии. Блестящая карьера, прекрасная семья.
Остальное я услышал уже от Зейна: воплощенный вооруженный нейтралитет, человек, знающий больше, чем кто-либо, ученый в специфической области, женатый на женщине, которую называют едва ли не самой сильной ведьмой на этом континенте. Поговаривали, что к красоте своей дочери она приложила руку.
На момент нашего знакомства Кэт курила длинные дамские сигареты и брала книги в качестве легкой литературы на ночь. Об истории их знакомства или сотрудничества Зейн распространялся неохотно, а я не настаивал.
Следующий раз был телефонный звонок, услышав который, я не задумываясь, снял трубку, и сдержанно ироничный молодой женский голос.
"Сытой ночи! Мне нужна техническая база ФБР и чистый "ствол," сможешь сделать?".
Отобрав у меня трубку, эту девушку он назвал Алисой и уехал на два дня, ничего не рассказав впоследствии.
Я снова не спросил.
Через полгода я начал писать, спонтанно выплеснул на бумагу все, что пришло в мою голову после раскуренного с Кэт косяка. Каникулы закончились, и она вернулась в колледж, а это глупое навязчивое желание осталось, перерастая в привычку. Странные и наивные истории, в которых мне мерещилось нечто волшебное, хотя и далеко не новое. Побег... не от реальности, конечно. Скорее, от прошлого, отрезка жизни длиной в два года, который мне очень хотелось стереть, компенсация самому себе за тошнотворно унизительное "отказник", которым меня долгое время определили.
Зейн заглянул мне через плечо случайно, проходя мимо, пробежал глазами, и настоял на издательстве. Не то, чтобы я всерьез на что-то рассчитывал, когда отправлял первый текст, просто он так хотел, а я, в свою очередь, хотел сделать ему приятное. В самом начале я был уверен в том, что этот успех он оплатил, а после постепенно пришло осознание того, что это действительно неплохо.
"Популярный автор детских сказок" звучит много лучше, чем "врач-недоучка, на последнем курсе вылетевший из колледжа за пьянку".
Доход от этих книг вполне мог бы изменить ставший привычным уклад моей жизни, и странно, должно быть, что я ни разу не задумывался об этом всерьез.
Еще более странным могло бы показаться отсутствие каких бы то ни было запретов с его стороны. Единственное "нет", услышанное мною от Зейна, касалось моих ночевок в его комнате, потому что после, когда он проснется... Вампир в полусне слишком опасен, чтобы оставаться с ним наедине.
Принимая во внимание истинную природу вещей и то, кем он был и по сей день остался, я так и не смог сформулировать правдоподобную версию того, почему он так бережно ко мне относится.
Один из средневековых мастеров охоты на нечисть писал, что мирное сосуществование вампира с человеком столь же противоестественно и невозможно, сколько и привязанность хищника к своей жертве. Вампир, проживший, по его собственной версии, без малого полтысячи лет, перебив при этом собственноручно всех, кого сам же и обращал, и его забота о существе, которое мог бы разорвать голыми руками... Этот вопрос занимал меня лишь на несколько недель дольше, чем факт того, что мы вместе спим.
Эрих... Он появился на пороге, когда мы жили вместе чуть больше года, - как будто целую жизнь. Два коротких звонка, по которым я пошел открывать. В этот дом приходили... разные. От заезжих вампиров, ищущих сытой жизни в большом городе, до нечисти посерьезнее, заглядывающей засвидетельствовать почтение.
Первым, что я увидел, было короткое темно-серое пальто, не знаю, почему, но именно за эту вещь я изначально зацепился взглядом. Уже потом рассмотрел остальное: красивое тонкое лицо, темно-русые волосы до середины шеи, зеленые, слишком яркие для человеческих, глаза. К тому времени я уже научился отличать живых от вампиров, а вампиров безнадежных от тех, кто имеет или может иметь какой-то авторитет.
Перешагивая возрастной рубеж в две с половиной сотни лет, они уже считаются старыми, и стоящий на пороге был определенно из числа таковых. Не знаю, что заставило меня позволить ему заговорить первым тогда, не трепет перед бессмертным уж точно. Должно быть, очередная неосознанная догадка, на этот раз о том, что передо мной некто далеко не случайный.
"Местные болтают, что он завел себе ручного человека. Мне было любопытно взглянуть," - цель своего визита он объяснил как нечто, само собой разумеющееся, прислонился к дверному косяку, не вынимая рук из карманов и разглядывая меня.
"Любопытство удовлетворено?"
Должно быть, это было невежливо. Очевидно, глупо.
Я ни секунды не верил в то, что Зейн хотя бы отчасти принадлежит мне и не ждал от него ничего подобного. Я даже не брался угадывать его вкусы, но огрызнуться тогда... Я просто не знал, что еще мог бы ему ответить.
Он хмыкнул, качнул головой, и вытащил наконец руки из карманов. Сетка белых шрамов на тыльной стороне левой ладони...
"Эрих. Если подружимся, можешь звать Рик."
"Я не ищу друзей".
Он постоял еще секунду, а потом перешагнул порог квартиры, наплевав на полагающееся приглашение и на поставленную мною защиту, так естественно, что мне большого труда стоило не шарахнуться назад. Подцепил пальцами подбородок, заглядывая в лицо, читая так, будто имел на то право.
Страшно не было. Непривычно, неуютно, и от этой неловкости я уставился ему в глаза, словно предупреждая... Хотя, о чем я мог его предупреждать?
Мимолетная понимающая улыбка на его лице, и Рик отпустил.
Почему-то я до сих пор не могу привыкнуть к чему-то одному, называя его то Эрихом, то Риком. Второе идет ему больше, короткое, резкое. Первое безопаснее, хотя бы потому, что Зейну второго он так и не позволил.
А тогда воображение само собой подсунуло картины, при виде которых невозможно стало дышать, и хотелось так же глупо оттолкнуть его. Шелковые простыни или драные матрасы и кучи тряпья... Ничего конкретного, просто он весь, такой, какой есть, не оставлял простора для сомнений.
"И как его только угораздило?.."
Кривоватая улыбка, которая то ли была, то ли померещилась.
"Я вовремя подстелился".
Я не лгу, он это знает.
Глаза цвета застывшей во льду летней зелени.
"Интересно, успеешь ли ты сбежать от него до того, как он тебя убьет".
Он ушел, скользнув на прощание слишком неопределенным взглядом.
Вместе с Зейном я впервые увидел их на противоположной стороне улицы, когда через несколько минут подошел к окну. Оказалось, Эрих почти незаметно, всего на пару дюймов, но выше ростом.
"Если ты еще раз к нему приблизишься... "
"Я вырву тебе глотку, если ты его обидишь".
Этот разговор я услышал много позже, не тогда.
Тогда... Рик, красивый, циничный, не подходящий ни под одно из существующих определений, стал нашим общим кошмаром. Он появлялся и исчезал, оставляя после себя выжженное поле. Слишком мрачного Зейна, на лице которого я научился читать малую часть того, что он до сих пор так умело от меня скрывал. Слишком потерянного меня. Сколько между ними было... крови и времени, я не решался спросить.
Их простую до банальности историю он рассказал мне через два дня, когда стало окончательно очевидно, что образ прошлого не растворится в очередной ночи. Просто сидел и рассказывал, не отворачиваясь и не меняя интонации. О безнадежной влюбленности, жестоком и глупом развлечении, обернувшемся бездонной пропастью между неграмотным кузнецом и "мне было любопытно взглянуть". Это ничего не объяснило, потому что невозможно понять до конца то, что не можешь принять и прожить. Десятилетия боли, насилия и стыда... Я никогда не опускался до той степени наивности, при которой смог бы сказать себе, что все это не правда. В этом и состоит самая главная проблема сказок: ты просто не знаешь, что делать, если неприятный тип оказывается остроумным и обаятельным собеседником, а прекрасный принц, спасший тебя только потому, что мог это сделать - насильником и садистом, соседство с которым подозрительно напоминает жизнь на ядерном реакторе.
Впрочем, я не могу сказать, что тяжело переживал все это. "Что ты планируешь делать дальше?" - самое осмысленное, что я смог ему сказать. Я не хотел анализировать собственные догадки о том, что у них тогда произошло на самом деле. И трусливо не задумывался, как Зейн справится с тем, что рожденный от его крови вампир вдруг возник из небытия вместо того, чтобы сотню лет назад благополучно развеяться пеплом.
Тяжелее всего мне далось осознание того, что все это по-настоящему. Что они - во всех смыслах одной крови, и наверняка, самым правильным было бы просто исчезнуть. Зейн достаточно уважал меня изначально для того, чтобы не искать.
Вместо этого я стал задыхаться в постели, теряя ориентацию в пространстве и разум в попытке отвлечь от мыслей и переключить на себя. Бесполезное, по сути своей, занятие, потому что места для меня не стало меньше.
Когда пишешь истории для детей, невольно стараешься делать это так, чтобы было интересно и взрослым. Даже задействовав все свое красноречие, я не могу подобрать правильных слов, чтобы определить то, что происходит между ними, а сорванное дыхание, - от бешеного, на грани откровенной грубости, ритма движений, или же от незнакомой и так странно узнанной руки Рика на плече, - это всего лишь детали, незначительные, не стоящие внимания.
Я выслушал все, что Зейн счел нужным рассказать мне, и очень быстро научился радоваться тому, что они не пытаются и в самом деле вцепиться друг другу в глотки.
Моя главная беда, должно быть, в том, что я слишком хорошо все помню. И самая главная опасность - там, где я хочу узнать, во что эта память выльется.
Согласно всем законам теории о не случайных случайностях, такие как Рик не возвращаются не небытия спонтанно. Слишком умно и едко он шутит над моими сказками, слишком очевидного труда ему стоит сдержаться и не плюнуть Мастеру этого города в лицо. Прямо скажем, не самый лучший вариант для создания хотя бы нейтральной атмосферы. Особенно там, где не только мне становится слишком тесно втроем.