Жека

На летней трассе быстро мелькают кадры, Меняя осень на зиму. Время на 23, Ты полюби меня хотя бы на половину. Ассаи — Дача *

Пашка закрыл калитку последним. Тоха играючи двинул ему по рёбрам — «всё нормально, пиздострадалец?», Паша досадливо кивнул, выбросив руку в темноту, надеялся наподдать другу, но тот ловко увернулся, и от Антона остались плавающие черты и сигнальная точка зажжённой сигареты, удаляющиеся в сторону Нестеровского дома. — Лизка сука, да? Сцапала себе Женьку, а ты сиди, пока хер дырку в штанах не просверлит, — Тоха смачно сплюнул в огороды. — О Жеке, ясен день, и речи нет, амёбная какая-то приехала, замороженная рыба, только и ждёшь, что в обморок хлопнется. И тебе сдалось всё это? — он был не из тех, кто давал Пашке по роже, когда стало известно, что Жекис рвёт железнодорожное полотно в их деревенский комплекс, наоборот, «не лезь в это дерьмо, с ним же и потонешь». — То, что Лиза бросила тебя, ещё не делает её сукой, правда? — Паша поддел, прижал водяную мозоль в мешочке тонкой кожицы, и она лопнула, растеклась, Антон сделался резче в пролазной мгле, выстветлился заточенными углами; «пиздострадать» в предрассветные часы в одиночку ему не улыбалось. — Жека замужем была, хрен разбери, какой там у неё брак был, зная её норов… — По виду, брак не из счастливых, — Антон не удивился Женькиным статусом жены, такая не пропадёт, да ещё и выпотрошит, перемелет и пропадёт в луговой луни. Что она собственно с успехом и сделала. — А про себя рассказал ей? — присел на спиленный берёзовый пенёк, трухлявый в боках, и пытливо уставился на товарища. — Про завязку и неврозы, заброшенную скотобойню? — Паша некрасиво усмехнулся, ночь позволила, загорелое лицо погнало красноту к шее; ещё подумал, как он сдержался и не пробухал в полном затмении ту бутылку, которая сейчас тёрла углублённым днищем стол в доме напротив, для него эта «сила воли» оставалась загадкой, так как пил он всё, что мало-мальски пламенело. — Это же наследственное. — Неправда, — сигарета провиражировала по подошве кроссовка, потухла, сбросив в укороченную к дорожке траву зоркие рыжие искры. — Всё просто, мужик, — Жекис выебала тебя на расстоянии. Размазало конкретно тебя без неё. Поэтому я её и ненавижу, и катилась бы она отсюда вот этой сливой, — приподнятым, лучезарным голосом произнёс Тоха, пнув грязный лиловый бок фрукта; от Тохи пошли бы прорицательные лучи, будь он святым. — А наследственность… отговорка для слабаков. Тебя буквально за жопу вытащила Алиса, и она даже не пришла. Я звонил. Она сказала — «предлагаешь мне смотреть, как он отдаляется от терапии рядом с ней?». Так и сказала. — Мне трахнуть Лису в благодарность, чтобы она потом присоединилась к нашему меланхоличному клубу? Завязывай, Тох, — Паша отворил дверь, зажёг в предбаннике свет, прохлада с сада тут же отрезалась телом Антона, неуклюже вошедшим следом, потому что вскочил бешено на ступеньки и повалился вперёд, вестибулярка помогла устоять на ногах. — Сам-то ты давно от Лизки отошёл? — Лиза — другое, — вспылил, получилось не специально грубо; послал извинительный жест, вскользь махнув рукой за спиной, словно сбрасывая ситуацию. — Другой формат отношений. — мгновенно прикинулся усталым, или усыпляющее вино нехотя забродило в организме, прошаркал в комнату, раздеваясь на ходу, и завалился на диван. — Спокойно ночи. — От Лизки тебя тоже размазало, дай боже. — Не, братан, это вино.

*

Из комнаты было видно, как раннее солнце схоронилось в грязных чашках, блеснуло на винной этикетке, зарылось в светлых, почти перламутровых Лизкиных волосах. Лиза курила в раковину, облокотившись на пожелтевший чугунный край, о чём-то размышляла в рассеявшемся по кухне лёгком дыму, неожиданно развернулась, перехватив зелёную бутылку, и двинулась на Женьку. — Разопьём Пашкину бутылку? — Лиза сиганула в обуви на старый диван, настолько старый, что пружина, не сдержав давления, слегка распрямилась, клюнула в поясницу. — Теперь уж точно разопьём! — она обиженно потёрла спину. — В шесть утра? — Женька вздохнула, кинув взгляд на наручные часы в кожаной удавке ремешка, обтёршей запястье. — Чего бы и нет, — Лиза рванула за штопором, он лежал на разделочной доске, смотря винтом в недоеденные, заветрившиеся куски говядины и увядшие луковые перья. — Я не хожу на службы, а так хоть причастимся номинально. — Из наших кто-то еженедельно посещает воскресные службы? — само упоминание церкви бездуховной Лизой насторожило Женьку, а тут уравновесила знания словами церковного обихода. — Паша, Алиса, Антон иногда, Миша за компанию, Гриша, если проснётся к семи. Первые двое вообще исповедуются и причащаются каждую неделю, — чпок, вино выдохнуло пробку. — Пашка же когда пробухался в нулину, до каматоза, сломанной ноги, выбитых зубов… дом ему основательно разворотили… Гошка… — Лиза мгновенно бросила перечислять пьяные исходы друга. — Упс, вы с ним ещё не обсуждали это? Подставненько, блин, — Лиза спряталась за отросшей чёлкой, будто это как-то могло помочь Женькиному лицу не исчезать ломким мартовским льдом в синей реке. — Я подумала, раз он раньше пришёл к тебе, то успел всё рассказать… — Продолжай. Ты продолжай. — Чего здесь продолжать, эм, церковь помогла ему, аминь, — Лиза не заметила, как сделала глоток из горлышка. Облажалась знатно, надо запить. — Было хуже? Что-то кроме алкоголя? Женя знала Нестерова довольно хорошо, несмотря на стёртые границы семи лет, чтобы не поверить в единичные эпизоды, которые не имели под собой продолжения. Пашке со дна должны были обязательно настойчиво постучать, он — натура увлечённая, трагичная. Паша постоянно что-то доказывал окружающим в цену своего здоровья. О том говорила тарзанка в весеннюю грозу со штормовым ливнем, река размывала берега, бежала, как проклятая, а он, худой мальчишка, болтался червём на сухом крючковатом дереве, поражённым молнией, неудачно спрыгнул, итогом сотрясение мозга, закрытый перелом ноги. Ещё существовало избиение авторитетного Гоши с третьей деревенской линии, бил по большей части Гошка, и снова пострадала голова. Такого бездумства у Паши было в избытке, успевай протоколировать. Но он никогда никому не стал бы демонстрировать превращение в алкоголика, в своего усопшего деда Игната, доказывать вертикальную наследственность. Алкоголизм не повод для гордости, хвастливости, зависти, это слюни, недержание и подзаборность. А сейчас… Что изменилось? — Было и хуже, была скотобойня, неприятное место, — Лиза хрумкала откушенным на нервяке ногтем. — Ты же помнишь заброшенную кирпичку, мы туда не совались никогда, обходили тремя дорогами, а Нестеров сунулся. Вышел он оттуда анатомической куклой в состоянии частичного разбора. — Они ходят в церковь Архангела Михаила? — Женька быстро влезла в юбку, скрадывающую колени, запихнула за резинку юбки плотную праздничную блузку, пока утвердительно кивнувшая подруга испуганно зыркала на неё, суетящуюся юлу.

*

Пашка долго проворочался в кровати, сон не шёл, буксовал за затылком, когда по саду уже расползлась пена утреннего тумана, пригладившая ершистые кусты крыжовника, Антон тракторно всхрапывал на диване, а к шести и вовсе пришла Алиса, отворив дверь запасным ключом. Она со всей дури пихнула Тоху в плечо, чтобы он перестал дребезжать, и сварила Нестерову кофе в турке, недобро косясь на тихий Жекин дом. Заприметила в окне снующую с сигаретой белокурую, как снежноягодник, Лизку. Пашка спустился в кухню приодетым, но могильно усталым лицом, под глазами наковыряна чёрная слитная чешуя, как из прошлого. Он не мог так кошмарно просесть за неделю, Алиса столько его и не видела, упустила, съездила бабке грядки прополоть, вернулась, а тут и Нестер пропахан. Она выходила его, как недоношенного щенка, а он сдаёт позиции, еле дышит. — Пил? — взяла Пашку за подбородок, подстроив его глаза под свой строгий наставнический взгляд. — Нет, не хочу растерять результаты, давшиеся мне с трудом, просто не выспался, — Пашка и сам себя беспокойно пас в зеркале, с того самого времени, когда прознал о возвращении Женьки, заметил, что стал просвеченным. Питался кое-как, бухнувшем под ноги яблоком, тохиными недельными чипсами, выдохшейся газировкой; спал отвратительно мало. Накопилось. Наверное, сильно сдал внешне. — Удалось поговорить с Женькой? — Лиса опустила руки, отвернулась. О Жене не хотелось в лицо. Никак не хотелось, ни в анфас, ни в профиль, тут она была согласна с Антоном, единственным который воспринимал приезд Долининой насмешкой над Пашей. Охуенная, блять, шутка вышла. Алиса принялась намывать чашки, ей плохо давалось скрывать досаду и разочарование от возвращения Пашкиной подруги; будь она смелее, высказала обоим, что думает об их так называемой дружбе. — Поверхностно, — Паша махом опрокинул в себя кофе и потыкался в дверь, но так и не вышел. Алисе этого ёмкого ответа было вполне достаточно, слушать о межгалактических странствиях Жеки невозможно, вся её жизнь отдавала одним космическим идиотизмом. Как, если не вшитыми пришельцами датчиками, объяснить её уклонение от ответственности за Пашкины чувства. Дура она, сказала бы Лисина бабка, не разгибая скрипящей поясницы, и пришельцы тут бессильны со своими сигналами и установками, против дурости сложно переть тараном. Они вышли на улицу, разорвав телами редеющую дымную поволоку. Пашка автоматически, не осознавая в полной мере своего подсознательного действия, обернулся на Женькин сад, будто проверил всё ли в порядке, не ломятся ли на урожайную территорию. Что-что, а брошенный сад у Жеки был самостоятельным, постоянно в нём что-то зацветало, аллело и пестрело. Скорее всего Нестеров старался по его душу. Алиса вся передёрнулась от его физического беспокойства. Ну что может случиться с этими чудилками картонными?

*

Жека осела, так и не притронувшись к дверной ручке. Цветастый, масленичный платок свесился с крючка, юбка была сброшена через ноги, не со зла втоптана во входной коврик. Лизка, в стойке провожающего с вокзала, хмыкнула, вытянула руку с бутылкой вина. Женька охотно отпила красного. — И что я ему скажу, в самом-то деле?.. — проговорила она, оттягивая губы от бутылочной воронки. — Я даже не заметила его, наверное, очевидного прихрамывания… Пялилась всё на красивое летнее лицо. Он же красивый и самобытный до чёрта. Был и сохранил. — Охуенная из тебя подруга, дорогуша. И не заметила, что Алисы нет, она же вилась вокруг него с поры твоего отъезда. От наркоты его отмыла. Под себя вылепила. Я его слепила из того, что было. Пашенько то, Пашенька сё. У нас с Пашенькой служба. Мы с Пашенькой в паломнический тур. И тут ты слезаешь со своей метлы, пригнала. Ведьма! — Алиска меня никогда не любила. Помню, писала мне всё в личные сообщения — «ты в ответе за его чувства, возвращайся», и бла-бла-бла. Мы тогда с Макаром поругались, мои вещи летали по бульвару, устроил красочный фестиваль воздушных змеев. «Что за Паша, какие чувства». И матерок пулемётной лентой. Слушай, пойду-ка я к нему… слова, они ведь найдутся, должны найтись. В их комплекте «исторических» бутылок ещё оставалось на полноценную беседу без прикрас и затирания постыдных фактов.

*

Жека миновала живописные теплицы (дело рук Тамары Викторовны, мамы Павла), когда услышала возню в Пашкином доме. В окне прошмыгнула матерящаяся тень, у неё был оформившийся грудной глубиной голос Тохи и изощрённый подход к выбору маргинальной лексики. За порожком летали сковородки, сыпались тарелки, оказалось со стены слетел шкаф, ухнулся с петлями в рукомойник, с лёгкостью катапультировав из неё керамический ковшик. — Иначе быть не могло, — заметил Антон, растирая ушибы; он не добро воззрился на Женьку. — Ты — беда, Долинина, знаешь? «Чума на оба ваших дома!» — ты с этими мыслями заходишь походу. — Ты не изменился… — Жека намочила полотенчико в захламлённой раковине и дёрнулась к Исакову, намереваясь обтереть кровь, выступившую у границы лба и линии волос; видно, угол шкафа неприятно задел Тоху. — Нарываешься? — он изворотливо увернулся от Жекиной нахрапистости, желания посочувствовать в развернувшейся кухонной трагедии. — Ты же знаешь, что я тебя не люблю, — Антон кувыркнулся ей за спину, невольно уволакивая за собой край сарафанчика в потоке рванувшего ленивого ветерка, — не то, нет, не то слово, слишком яркая эмоциональная окраска. Ненавижу, во! Вытрепала ты его. Систематично. Позволять себя любить — это низко, Долинина. Ветер почему-то не отпустил сарафан, задрал до поясницы, заставив неконтролируемо прогнуться, подставиться; сдёрнул крепкой натруженной рукой с треугольной груди под нижние рёбра свободный лиф, подловил вытащенные маленькие грудки ладонью. Женька крутанула шеей за звуком разомкнувшейся молнии на джинсах, чирканувшей по рельсе застёжки, как колёсико зажигалки по бетону. Женька упустила себя и ситуацию в целом. Антон привалил её на рукомойник, слепо, не разбираясь, тыкал обслюнявленным членом в промежности, возбуждённо сопел, раздувая ноздри в Жекиных волосах, бесцеремонно вошёл в краткой, но резкой форме, и перестал кряхтеть, наладил дыхание, заменив яростность на вибрирущую чувственность. Женя упёрлась пальцами в крепежи на оголённой стене, теснее попятилась к Тохе, раздразнивания, желая ощутить клитором влажные пошлёпывавания яйцами, а задницей туговатый рельеф скошенных к паху косых мышц. Антон брал контрастами, то вколачивался так, что шейные позвонки звенели в затылке, то томил, увлечённо исследуя её изнутри, дав редкую возможность ощутить каждую набухшую венку на члене. Кончилось всё быстро, одним серьёзным Тохиным всхлипом, Женькиной опущенной головой, нырнувшими волосами в открыту дверцу рухнувшего шкафчика. Жека поcтояла ещё минуту в положении «женщины-пятиминутки» и потянулась за верхней частью сарафана, приладила к груди и подняла голову. В окне портретом упрочилось лицо Пашки, зло пружиня желваками. У слив, прощаясь, мигнула тёмная голова Антона и пропала за забором. — Хорошенечко потрахались, довольна? — Пашка быстро метнулся с терраски в дом, покосился на учинённый Тохой беспорядок. Старался зажевать своё бешенство, пробивающееся сквозь скулы. Тщетно. Выглядел он разъярённым. — По мне — вы не плохо закончили. Хлопок, будто брюшко целлофанового пакетика лопнуло, это прозвучала пощёчина. Жека избрала не лучшую тактику. Пашка замер, лицо разгладилось, не топорщились желваки, не острились скулы. — Я ж херня, Жек, да? Ты меня настолько не уважаешь, что ебёшься в моём доме с моим лучшим другом, который тебя ненавидит и поимел в доказательство, чтобы опустить сильнее? — голос набирал крепости, твёрдости, решительности; сдетонировал ещё один пакетик. — Проживаешь всю жизнь в моменте? Тихое молчание с цокотом стрелок в грузных напольных часах, что в гостиной. Солнце прорезалось в тёплые щели, в оконном уголке, жужжа, рылась толстобрюхая муха. Пахло засушенным к осени зверобоем, пучками растянувшемся на верёвке по старой печке. До ощущения детства не доставало пара, отошедшего с крынки молока, и Пашки в гусарских сливочных усах. Прожить в моменте. Так это называется? В момент не вписывалось — «убирайся», «убирайся, пока цела», — и за Нестеровым выросшая Алиса в церковном платке «спаси и сохрани» — «что стряслось, ребят?».

*

— Антон любил говорить, когда я заводилась — «поори, поори, устанешь, остынешь, а я пока продолжу тебя любить, прямо здесь, тихонечко» и напротив моей истерики садился. Ты же помнишь, что ваши с Пашкой дома напросвет видно, что из его окон, что из твоих? — Лизка прошла садом, оглянулась на Жеку уже у калитки, смотревшей деревянной дверцей на улицу. — А теперь ни у тебя, ни у меня нет — «а я пока продолжу тебя любить, прямо здесь, тихонечко».