Жека

Странно, когда мой дом это не ты, а просто комната. Ассаи — Мелани *

Пашка смотрел, как ворона склёвывала яблоко, прежде перекатывала белое тельце по мокрой сытой траве, важничала остороносая, по-боксёрски подскакивала, отскакивала, пялила глаза в стороны, а потом заколотила чёрным клювом по рыхлой окружности. Нестеров занимал себя всем вокруг, чтобы не сорваться обострённо злым взглядом на Женькин дом, кажущимся поосевшим после истории с Женькиным блядством. Информация о трахе в его доме, где главным лицом он не являлся, вирусно разнеслась по компании, не знала разве что Гришина кошка, и то, потому что рожала. Лиза не болтала, как и Антон, его не растрезвон удивлял, не похоже, что он защищал честь Жени, но, тем неменее, выгодно для неё молчал, взболтнула Алиска. Её можно понять, что-то сугубо фееричное здесь происходило до крайности редко, сказывались пресность бытия и однообразность компании; что и говорить, если Жекин отъезд в большой город обсуждался до сих пор. Одно Пашка понял точно — Женькой не переболеть, и злоба, пёкшая зрачки, какая-то приятная, томящая. — Тараканов и то реальнее вывести, чем твои чувства к ней, — поведал Тоха, припёршись к Паше после обеда; летнее солнце подъело всю его фирменную бледность, и эта бледность теперь пробивалась подснежником сквозь шелушащуюся коричневую кожицу на носу. — Боже, даже при ядерном ударе выживут тараканы и твоя любовь, — продолжал сравнивать Антон, глухо шлёпнувшись задницей на ступеньки террасы. — Зачем ты так всё… — Нестеров не хотел заводить с ним разговор о произошедшем, но само вырвалось, через не хочу. — Сарафанчик у неё короткий, это охуеть какая причина, — Тоха обвил руками потную шею. — Нестер, ты, это самое, не сердись на неё, взбляднул человек, с кем не бывает, — вот со мной не бывает, чуть не вырвалось у Пашки. — И она вернулась сюда от бывшего мужа, а не к тебе. Антон открывался с новой стороны. Обычно плоский и равнобедренный —поставь на просвет, всё видно будет, — он на глазах обрастал многогранностью и объёмом. Некогда ненавидевший Женьку с такой разрушительной силой, что трахнул её, теперь заделался ей в бесплатные адвокаты. Сказать, что Пашка охеревал, — ничего не сказать. Любить, как Лизку, как женщину, подавляя, маскируя за картонным фасадом неприязни, чувства, Тоха Жеку не мог. Это было бы до смешного банально, штампово и вообще не имело ничего общего с Исаковым. На том и успокоился. Ибо бред и профанация.

*

Августовские дни снова стали монохромными, как в начале лета, когда о Жеке напоминал лишь её необузданный скучающий сад. Солнце также плюхалось желтком над чердачным оконцем и распирало затылок в знойный полдень, изредка шли дожди, совсем не было гроз. Вместе с Жекой на социальной выселке в сад пришли суета и пляска. За забором что-то трещало, гремело, жужжало, колотилось, бросалось, не доделывалось, разматывалось. Жизнь шла полным ходом. Так Жека не извинялась. Никаких — «извини, Лизка, я не знала, что у тебя с Антоном история». Готова была изгваздаться по локоть в саду, хотя с роду там не прибиралась, всем заправляла покойная Тамара Николаевна, но не признать своей вины. Но Пашка ошибся. Жека пришла поздно вечером, пролезла в трещину забора. Паша заметил копошение в малиннике и из-за вихрастых чёрных кустов показалась Женька в болотных сапогах, штормовке и короткой комбинации. Синтетика прилипла к телу. В плывущем свете фонарей у придомовой дорожки можно было рассмотреть круглые точки сосков, волнующий провал внизу живота. Пашкин организм отреагировал мгновенно, приветственно выдал стояком с террасы. Секс у Пашки бывал, отличный, немного грубый, односторонний, с девушкой из соседнего посёлка. Связываться с кем-то из компании не хотелось, вон, Тоха с Лизой попытались что-то изобразить из своих отношений, побарахтались, побарахтались, не вышло, сплошной артхаус, обходят друг друга третьими дорогами. Для себя Нестеров такого не желал, особенно после Жеки. И хороший необязыващий трах он нашёл у Инги. Сплошная механика без чувств. Но после приезда Женьки он начал избегать Ингу, всё ему мерещилось, что эти кувыркания приравниваются к изменам. Напридумывал себе… А теперь Женька стояла беленьким парусом на краю сада. Возьми и в шторм. Она подходила к нему медленно, размеренно, на каких-то шагах особенно боязливо. Ступеньки вверх и скользкий материал комбинации коснулся джинс. Пашка терзал кадык, сглатывая. Снова и снова. Изнывал от прилива желания, общей с Жекой тесноты, но, погодя, что-то переключилось в нём, пошли титры — Женька на его кухне с Тохиным хуём между ног, — он начал остывать, как охлаждённый радиатор. — Ты же хотел этой близости, — заморгала, часто порхали ресницы, будто в глазах встали поперёк линзы. Не понимала. Раз, и Пашка тебя не хочет. Такую запоздалую, убывающе летнюю. В его джинсах стало глаже самого низкого холма, а Жеке гаже самой проходной шлюхи. — Наверное, не сегодня, — сгорбился, отсупив под налитую светом электрическую лампочку; словно этот жёлтый купол спас бы его от выгорания. — Всё плохо, да? Между нами… Я всё испортила? — Жека запахнулась, из бабочки превратилась в длинную гусеницу. — Просто ты дала мне отличную возможность преодолеть тебя. Меня перетряхнуло, — сам слабо верил в то, что говорил, но язык поворачивался лихо. Сейчас она уйдёт, а он зайдёт на новый круг своей привязанности, может, вздрочнёт на воспоминание Женьки в саду. — Пора, Паш, пора. Найди девушку, создай семью. Ты уже не маленький, не мне объяснять, — её руки опутали Нестеровскую красноватую шею, холод пальцев просочился под кожу, кристаллизировался льдинками. Позвонить Инге? Попробовать? — А ты? Что с тобой будет? — губы наслепую отыскали скос челюсти, невинно тронули и отпустили. — Будет хорошо, обещаю. Малинник зашуршал и поглотил Женьку. Скрипнула доска забора. Стало тихо и пусто. Голо.

*

Женьке хотелось рыдать и смеяться. Такой дикий разброс по эмоциям казался ей сплошным непридуманным сумасшествием. Придя от Пашки, она даже не включила в доме свет, сидела в наплывистой сырой темноте, припугивающий с углов скользящими тенями. От тёмной стены открепилась фигура, зашла к Жеке с плеч, заперла рот рукой, прошептала Тохиным надсадным голосом — «крутанул тебя Пашка, Долинина?». — Ты чего здесь? — спросила она, когда с губ к ключицам сползла Антонова ладонь. — Секс по ненависти? Зря наряжалась что ли… —…что ли. Это был подлокотник дивана и марёная темнота с кусками печёного света из окна. Антон разложил Жеку прям там, устроился между бёдер. И им было удобно, хоть они и не подходили друг другу. После перепиха они выпили, покурили и легли в одну кровать, откатившись в разные стороны.

*

Утром Женя смотрела на повёрнутое, словно подсолнух, к солнцу Антоново лицо. Потом растолкала, вручила комок вещей и выставила в сад. Тратить еду на него не хотелось. Исаков проматерился на весь огород. С соседней террасы дружественно махнул рукой Пашка.  — Тох, заходи. Инга блинчики готовит…