Жека

Антон смотрел мутно, так в базарную толпу вглядывается вяленая вобла с прилавка сухими полувыпавшими глазами. Жека мариновалась в темноте ночи, ворочалась, как одинокий огурец в трёхлитровой банке. Ноут отщёлкивал серии, в наушниках шумел закадровый постановочный смех; свет экрана высветлял Женькины плечи. Смешно им. Как же. Она в этой обморочной тиши случайный пассажир, дальнобойщик, стопанувший у придорожной забегаловки. В любой момент её может сорвать и перестать быть здесь; где он ждёт её, как старик золотую рыбку с мёртвыми глазами вяленой воблы. Он плохо спал, отвратительно. Чуткость до движений Жени, которой ходу до лесных троп, уведущих её от него, буквально три дома левее — один из них Пашкин, блокировал сон на всех сознательных границах. Антон боялся и сыпался к своим же ногам отбитой вандалами фреской. В эту ночь ему захотелось перестать ощущать беспомощность, приближать себя к нервному гастриту, и он пошёл разгрузиться к Паше. Водки не обещалось, ну ещё б, при Тохиной-то не сопротивляемости, общалось дружеское участие. У Пашки засиделись Алиса и Гриша. В кружках под грушей солнцеликой лампочки всплыли чайные соринки, на лицах жалость к Антону, перебитому Жениной нелюбовью хлеще Пашкиного. — Всегда один. Нашей Женечке ничего ни от кого не надо. Эгоистка, — уколола Алиса. В отсутствии Жени это почти некрасиво, но ему стало легче. Ненависть разделяли вместе с ним. Его понимали. Это ли не единение душ? За этим и пришёл. — Тварь дикая, — поддакнул Тоха и вгрызся зубами в накислившуюся антоновку. — Оставьте её в покое, она вас не объедает, — Инга вставила палку в обвинительное колесо. В дверях показалась Лиза с корзиной для пикника, оплетённой лентами. Все тянулись сквозняком к Паше. Их засасывало к нему, как свёрток документов в почтовую трубу. — Что за событие? — оживился Антон, домучив огрызок яблока. Обернулся на край кухонного гарнитура у мойки, в который он некогда всем телом вжимал Женю. Воспоминание нагрело низ живота, увеличило приток крови. Как не кстати. Пришлось положить ногу на ногу. Если он не сведёт напор в джинсах к нормальным показателям, Лиза может принять его волнения на свой счёт, а в этом уже нет никакой правды. — Эй, ты здесь? — Нестер пощёлкал пальцами перед его лицом, призывая бдить. Не время предаваться раздумьям. — Вроде того. Что за праздник? Я ж, типа, твой друг, а пришёл по случайности. Жека тебе вообще подруга из подруг, а здесь не наблюдаю. — Мы станем родителями, — произнёс невыразительно, словно ещё ничего не известно, а это лишь прогноз. — С Ингой. — Спасибо за уточнение. Скажете Жене? Его волновала Женя. Женю же не волновало ничего. — Мы хотели пригласить вас на обед. — Попало не в то горло. Слышал выражение? И близость к острым предметам, так себе идейка. — Ну у тебя и мнение о Жене. — Слушайте, я заберу её по-тихому в город, и всё уляжется. Не надо говорить ей. Пожалуйста. — Забились, — как-то с лёгкостью согласился Паша. Кажется, он отпустил Женю. — Почему не говорить? — встряла Лиза. — Потому что я её люблю, вот почему, — надулся Антон. Лиза отвела глаза от него. Ему некогда заботиться о её чувствах, уже нет. — На будущее двери закрывайте, родители, — Жека в дверях навела ужас, как влетевший в парник овод, как отозвавшаяся в жилом блоке пионерлагеря Пиковая дама. — Поздравляю, развивайтесь и растите здоровыми, — она тепло улыбнулась Паше, затем Инге, фигура которой ничем не выдавала беременность; об искренности пожелания оставалось догадываться самим, Антону была предложена менее дружелюбная улыбка, выбирать не приходилось. — Тох, пойдём домой. — Ты за мной пришла? — один в один, как детсадовец, которого забирают самым последним из группы и он неверяще смотрит на равнодушную мать, которая пришла пораньше. — Нет, за дедушкой Лениным, поднимать его на революцию. Идём. В саду холод, забравшись под футболку, лизнул мокрым собачьим языком вдоль позвоночника. Антон от Жени ждал эмоций, а получил секс. Чем не сублимированная эмоция? Закончив к половине пятого утра рекордно долгий для них секс, они молча покурили, раскидав взгляды в разные стороны, Тохе досталась западная стена с этюдиком — серые акварельные горы под едва уловимым небом. Натрахались они всласть, раза три он кончил точно, умаяв член и исчерпав резервы организма, мышцы под кожей ещё подрагивали, слабость приказывала лечь спать, или хотя бы просто лечь, не сидеть выжидательно, караульно. И не то чтобы доступность к телу Жени была ограничена, что он набросился на неё чередой оргазмов, нет, наоборот, она отдавалась при любом удобном случае. В этом-то он видел проблему: всё решалось через секс, затыкалось им, как ванна пробкой. Слова делались второстепенными и теряли смысл, стоило им с Жекой с силой врезаться друг в друга. Что-то долгое непременно вело к концу. Нехорошее предчувствие затерзало его изнутри. — Охренеть, в ней формируется часть Пашки, — она положила начало своей исповеди, протяжённостью во всю транссибирскую магистраль, так ему сначала показалось, но Женя ограничилась парой выразительных предложений. — Курьёз, правда же? — Ты стала развитием чего-то нового, радуйся, — он тряханул плечами, сквозняк щекотал тело. Чёртова изба. — Напиться б от такого развития, — Жека раскрылась, повалились сплошь тузы. — Ты его не любила никогда, да откуда в тебе эта ревностная херня? Сколько мы ещё с тобой так просуществуем, на сексе? — Зачем вообще ему придавать телесному наслаждению смысл? — Ты дура или не понимаешь? — он перемахнул со своей стороны к Жене и вдавил её в кровать, грубо навалившись сверху. — Мне так не надо. Если всё останется на прежнем уровне, мне это не надо. — Всё останется, — она отвернулась от него, подставила его носу щёку. Он очертил им скулу, вобрав в себя её запах, и поднялся на ноги. Время уходить. Потеряться. — Пока, Жень. — Пока. . Паша позвал его с крыльца. Антон мотнул головой, мол, не сейчас, но Паша нагнал его у дома бабы Насти и стребовал объяснений. — Что у вас там? — Закончили, — поникши, как пакет в луже, сказал страшное для себя Антон. — На хер её, на хер нас. Я всё, блять. — Извини, Тох, — он придержал его за руку и рванул было обнять это по-знакомому уставшее сердце, но Антон отступил назад. — За что? — Что не замечал, что у тебя к ней чувства были. — Были — сплыли. — Это же неправда. — Будет правдой, вот увидишь. Мы ещё повоюем, — Антон улыбнулся. Улыбка далась ему тяжело, словно на уголках губ по многотонной фуре. Он вздохнул и огляделся. И что теперь? Что, а?