Монстр

       — Привет, детка, — Картман с радостной улыбкой несется к русоволосой девочке. — Я сделал это тебе.       Он протягивает ей очередную трогательную безделушку, на которую так легко покупаются девчонки, а она смущенно смеется и, конечно же, застенчиво отнекивается: «нет, дорогой, не стоило». «Конечно, не стоило», — моментально отзывается в голове Кайла, который стоит в коридоре и закрывается тетрадью, становясь невольным свидетелем разговора, полного до тошноты сладких слов. «Любимая, милашка, красавица» — выворачивает наизнанку.       Кайл бросает неодобрительный взгляд в их сторону, которому суждено остаться без внимания, берет портфель и демонстративно удаляется ближе к кабинету, лишь бы не слышать это. Кровь закипает в жилах, руки сжимаются в кулаки, скрипят зубы. Брофловски всегда думал, что здравый смысл и рациональный ум позволят ему отречься от зависти, а агрессия — всего лишь защитный механизм. Оказалось, что нет. Природа его ненависти иррациональна, а это никак не укладывалось в голове несчастного мальчика. Разве может человек чувствовать то, причины чего не в состоянии объяснить? Оказалось, что да.       Ему кажется, что он в невесомости: над его головой — бескрайняя черная затягивающая бездна, далекие звезды которой манят и кажутся единственным, недостижимым, но пленительным очарованием безжизненного места; под ним разверзлась земля, горячая и животрепещущая, жаждущая прикосновения, но до нее не достать. И вместо прелестей жизни он чувствует лишь то, как что-то пожирает его изнутри, разлагает и лишает самообладания: он все чаще срывается, в сердцах восклицая друзьям. «Кем он стал теперь?!» — спрашивает Кайл, а все лишь безмолвно пожимают плечами, и этот бессмысленный жест только ожесточает его сердце.        — Не хочешь на выходных в кино? — приторно тянет Эрик, обнимая подружку.        — Хочу, но для начала я помогу тебе сделать домашнее задание, — хихикает Хейди, прикрывая рот рукой.        — Конечно! Ты ведь у меня самая умная.       Брофловски сжимает губы и мечет яростные взгляды в их сторону, будто его только что оскорбили до глубины души. Еще минуту назад казалось, что кровь в жилах не может стать горячее, но она вновь закипает, стоит Картману произнести еще одно такое слово. «Очаровашка, малышка» — плохо, отвратительно, тошнотворно! Ладони потеют от очередной волны беспощадного гнева, который и так измотал мальчика в последние недели. Брофловски едва держит внутри себя всю накопившуюся желчь, не давая ей выплеснуться наружу.       Он изо всех сил сдерживается, чтобы не оттащить за шиворот Эрика от этой суки, схватить за лацканы, закричать так, что тот даст ему пощечину, назовет истеричкой, заткнет, а щека будет болеть и жечь еще полдня, не давая забыть об инциденте. И, господи, как всего этого желал Кайл, желал неподдельно, страстно и нездорово, будто это было единственным возможным лекарством, способным развеять мрачные мысли. Где-то в глубине души он догадывался, что это всего лишь очередная изощренная пытка, психологическое насилие, однако это было чересчур жестоко даже для такого морального урода, как Эрик Картман. Пусть он назовет его мерзким жидом, его мать — шлюхой, пусть издевается, но пусть он будет прежним, пожалуйста: мольба застряла в его горле вместе с негодованием.       И что такого он нашел в обычной девчонке? Что особенного в сероватых тусклых волосах, чего Кайл упорно не видит, но увидел Эрик? Какая необычная эмоция звучит в ее приторном голоске? Какие взгляды бросает она в его сторону? Волна нестерпимой дрожи пробегает по его телу, как только он смотрит на нее. Чего уж там — от одной мысли о ней его бросает в горячку. А ведь ему было жалко ее, когда она удалилась из соцсетей. Она видит не Картмана, а «ее пухлого котика», в упор не замечая тех ужасных вещей, которые он творил раньше. А Эрик все врет и извивается, путаясь в собственной лжи… а вдруг он желает исправиться?        — Невозможно, — вслух произносит Брофловски, слишком глубоко погрузившись в болезненные размышления, поглощающие его целиком.        — Что невозможно? — немного отстраненно интересуется Стэн, уткнувшийся в телефон, не поднимая глаз.        — Это, — Кайл пихает друга в бок, привлекая его внимание, и взмахом головы указывает в сторону воркующей пары, — невозможно.       Тот лишь закатывает глаза и тяжело вздыхает.        — Кайл, когда ты уже успокоишься? — тот с укором смотрит на приятеля. — Разве ты не рад тому, что все прекратилось? Разве ты не хотел, чтобы Картман отстал от тебя, а еще лучше — сдох?       На языке вертится резкий и колкий ответ.        — Я не хотел этого, — как-то скорбно произносит Брофловски, вперившись взглядом в Эрика, который, казалось бы, в упор не замечает его.        — С другой стороны, он ведь счастлив теперь. Он ведь даже не смотрит теперь в твою сторону.        — Ты специально это говоришь?! — тут же взрывается Кайл, забывая о том, что Стэн, скорее всего, и понятия не имеет о его чувствах к Картману — ведь даже Брофловски тщательно скрывал их от самого себя.        — Хватит психовать, — неохотно огрызается Марш. Он утыкается в телефон дальше, не замечая того, как розовеет от злобы его друг. — Не понимаю, что с тобой произошло.        — Со мной все в порядке, — отмахивается Брофловски.        — Уверен?        — Абсолютно, — Кайл врет самому себе.        — А я нет, — ложь не проскальзывает мимо Стэна.       Он убирает телефон и, повернувшись к другу, немного удивленно смотрит на него — оказаться под тяжелым злобным взглядом мальчика, с которым дружишь еще с самого детского сада, было непривычно. Этот дикий блеск в его глазах был так жуток, что невольно задаешься вопросом — что за человек стоит перед тобой?        — Скажи мне, что ты делаешь? — задает вопрос Марш и, не дожидаясь ответа, сам говорит: — Ты угрожаешь ему. Угрожаешь, что покажешь его переписку его девушке. Ты изменяешь своим принципам, чтобы добиться своего. Ты меняешься сам, чтобы изменить другого человека. Кто, по-твоему, так поступает?        — Так поступил бы настоящий друг, — пытается оправдаться Кайл, уверенно произнося каждое слово.        — Нет, Кайл, — тяжело выдыхает Стэн. — Так поступил бы Эрик Картман. Человек, которого ты, как мне казалось, всей душой ненавидишь.        — Я не похож на Эрика Картмана! — вскрикивает Брофловски так громко, что восклицание разносится по всему коридору, моментально привлекая внимание одноклассников. Они вопросительно смотрят в их сторону; напряжение стоит в воздухе.       Сам того не осознавая, он заносит ладонь, крепко сжатую в кулак, и бездумно ударяет лучшего друга — тот не успевает даже среагировать, и Кайл лишь видит в его глазах испуг. Он отворачивается и прижимает холодную руку к горячей от тяжелого и точного удара щеке — кажется, скула разбита. Буквально пару секунд Стэн ошарашено смотрит на испачканную кровью ладонь и поднимает взгляд, полный непонимания и какой-то упрямой решимости — ведь в следующую секунду он без колебаний и промедления бьет Брофловски в глаз. До Кайла доносится испуганный возглас какой-то девочки, перешептывания, неразборчивая речь. Он не обращает внимания на резкую боль, а лишь хватает Стэна за голову и прикладывает об стену, сбиваясь со счета ударов, что когда мистер Мэки, хилый и худой психолог, хватает их обоих за руки и слабо пытается оттащить друг от друга; он не сопротивляется, только нехотя вырывается. На серовато-зеленой стене школы остается едва заметный след крови, и только тогда Брофловски обращает внимание на то, что он сделал с лучшим другом — красная жидкость струилась из того места, где на скуле лопнула кожа, а на виске красовалась огромная, хоть и не глубокая ссадина и образовывался синяк.        — Брофловски, сейчас же в мой кабинет, — гнусавит Мэки под дребезжание школьного звонка. — Марш, в медпункт.       Одноклассники, возбужденно обсуждая произошедшее, неохотно заходят в класс, а долговязый психолог уводит за собой рыжеволосого мальчика, провожаемого тяжелыми и непонимающими взглядами.

***

      Кайл сидит на складном стуле, заменяющем кушетку в кабинете психолога, опустив взгляд в пол — моргать тяжело из-за острой щиплющей боли в глазу. Он прикладывает холодную ладонь к векам — оказать медицинскую помощь ему никто не удосужился.        — Кайл Брофловски, зачем ты избил своего одноклассника? — бубнит школьный психолог себе под нос.        — Простите меня, мистер Мэки, — монотонно отвечает ему Кайл, желающий как можно раньше отвязаться от скучной воспитательной беседы. — Я знаю, что я был неправ. Можно мне вернуться на урок?        — Нет, молодой человек, — долговязый мужчина складывает руки на столе. — Сколько я знаю, Стэн Марш — твой единственный друг, м-да?       Из Брофловски вырывается тяжелый вздох, он закрывает лицо ладонями, устало протирает его, пытаясь стряхнуть с себя все то, что произошло за последние двадцать минут, и отвечает:        — Можно сказать и так. Теперь.        — Вообще-то в обязанности школьного психолога входит помогать ученикам всем, чем я смогу, так что я попросил одного из твоих одноклассников проводить с тобой время чаще, чтобы тебе не было так одиноко, — робко начал мужчина. — Он очень милый.       Брофловски не обращает внимания на его слова. Он бы с радостью возразил ему, указав на то, что психолог должен давать советы, а не всецело решать проблемы учащихся, что ему не нужны никакие новые друзья из одноклассников, и что он тратит время урока, но Кайл лишь протирает глаз кулаком. Он слышит еле различимый скрип, и в дверном проеме появляется тот, кто сводил и сводит Брофловски с ума — Эрик Картман собственной персоной. В первую секунду его лицо озаряется улыбкой — наконец-то, Картман снова угодил в кабинет школьного психолога, что он натворил в этот раз?!        — Добрый день, мистер Мэки, — вежливо чеканит каждое слово мальчик. — Вы вызывали меня? Я в чем-то провинился?        — Нет, я хотел попросить, чтобы ты отвел своего друга в медпункт, — Мэки внезапно вспоминает о травме Кайла. Тот встает, не убирая руки от глаза, и, понуро опустив голову, подходит к Картману, сталкиваясь с его колючим потухшим взглядом.       Они уходят вместе в мучительной непоколебимой тишине; Картман, к удивлению Кайла, ждет его у медпункта, выпрямив спину и сложив руки на груди. Мальчик выходит, приложив холодный компресс изо льда к глазу, кидает презрительный взгляд в сторону Эрика и спрашивает:        — Мне сказали пока не идти на урок, а постоять в туалете и подержать компресс, — сухо проговаривает он, наблюдая за тем, как Картман одобрительно кивает, спокойно и умиротворенно, будто буря в нем улеглась и умерла окончательно.       Холодный лед обжигает кожу и, тая, стекает по пальцам вниз, мочит рукав куртки. Зеркальное отражение самого себя смотрит на Брофловски отстраненно, будто гипнотизируя, как это бывает, когда человек не в состоянии ни о чем думать, и из транса его выводит тихий голос позади:        — Может, мне уже в класс пойти? Ты и сам отлично справляешься, Кайл.       Его голос проходит мимо ушей, не раздражает слух, но он заставляет сердце обливаться кровью, будто этот голос — чей-то чужой, чей-то голос из толпы. Голос, которым окликает тебя школьный дежурный, голос, который ты слышишь в автобусе, когда едешь в школу — чей угодно голос, но не голос Эрика Картмана, пускай он и принадлежал ему.        — Нет, жиртрест, тебя приставили ко мне, так что ты тут будешь, пока мне не станет лучше.        — Может, дашь посмотреть, что с твоим глазом? — он осторожно придвигается, и Кайл слышит едва знакомые нотки заботы.        — Нет уж, отвали, — огрызается мальчик, протирая чешущийся глаз ладонью.        — Не чеши глаз, туда может попасть инфекция.        — Какая тебе разница?! — Брофловски в сердцах откидывает от себя прочь компресс. Все равно он просидел слишком долго в кабинете школьного психолога, и неизбежностью стал большой фиолетово-синий синяк. Из лопнувших капилляров в глаз вылилась кровь, затмившая собой половину белка — потому он так старательно скрывал болезненную травму.        — Ужасно выглядишь, — сухо и немного презрительно констатирует Эрик, на что Кайл отвечает лишь раздраженным утвердительным мычанием.        — И без тебя знаю, — недовольно бурчит Брофловски.        — Ты в последнее время сам не свой, — эта наставляющая фраза вновь изводит мальчика, заставляя снова взвыть:        — Заткнись, жиртрест, просто заткнись. Ты превратился в того, кого ты всегда ненавидел! Видел бы ты себя со стороны…        — Тише, Кайл, тише, — прерывает его Эрик. — Мне кажется, или про тебя первым сказали, что ты стал тем, кого всегда ненавидел? Между прочим, было обидно, — казалось, что в первый раз в его жизни Картман действительно счел что-то оскорбительным и расстраивающим настолько, что даже не разозлился.        — Хватит, — голос Брофловски срывается, — прошу тебя, хватит. Не пытайся меня ни в чем обвинить. Я ведь знаю, что это не ты. Знаю, что ты снова что-то затеваешь. Пожалуйста, раз уж мы наедине, и никто не раскроет твоего плана, будь собой. Будь Эриком Картманом, которого я знал. Оскорби меня, унизь, я позволяю тебе это сделать.       Картман сохраняет серьезное выражение лица, смотря на одноклассника, как на душевнобольного; он делает шаг навстречу, заставляя Кайла прижаться к стене и с мольбой смотреть ему прямо в потухшие глаза.        — Кайл, — мягко начинает он, — я не знаю, что происходит с тобой, но я вижу, во что ты превращаешься. Кем ты стал? Посмотри на себя: ты избиваешь своего лучшего друга, срываешься, кричишь, умоляешь меня сделать что-то и еще обвиняешь. Знаешь, единственный, кто здесь стал лучше, единственный, кто преследует высшие цели, это я. Куда делась твоя выдержка, гордость и чувство собственного достоинства? Я не узнаю тебя, Кайл Брофловски. Не знаю, что за монстром ты стал.       Рыжеволосый мальчик опустошенно потупляет взор, нарочно уводя взгляд.        — Но ты мой маленький монстр, — и Эрик нежно треплет Брофловски за щеку; озорные неугасаемые огоньки, танцующие в глазах Картмана, сразу же прячутся, стоит Кайлу поднять взгляд и удивленно заглянуть однокласснику в лицо.