Две стороны одной души

Всю свою жизнь я был второй частью предложения, которое начиналось с него. И я всегда помнил то, какие чувства это во мне вызывало. Сперва меня раздражало его первенство, я завидовал, протестовал. А потом понял, что напрасно.

«Селим, побудь с братом»

Понял это, когда он откладывал свои важные дела и планы, оставаясь со мной. Когда слушал Валиде и приходил ко мне, чтобы поддержать, укрепить, подставить плечо. Ему не всегда нравилось это — возиться со мной, но он всё равно был рядом. Был рядом, когда я болел и раздражался на свою немощь; терпел, когда в порыве злости на болезнь срывался и на него; помогал, когда я отбивался от помощи, не понимая, что она нужна мне. Селим был рядом и в минуты моего здравия, разделяя мои фантазии и замыслы. Усмехался моему бурному воображению, когда я вдохновенно, сбиваясь от скорости мысли, рассказывал ему что-то, что взволновало меня в тот миг. Был рядом и тогда, когда я этого не хотел, держа гнев на весь мир. Я только позже понял, что в эти минуты сильнее всего нуждался в нём. В нём нуждалась моя душа — неспокойная от переживаний и терзаний, которые овладевали мною. Брат разделял со мною и горькие, и радостные минуты моей жизни. ***

«Селим, ты должен беречь брата»

И он выполнял свой долг. Как мог, прилагая все усилия, хоть и стараясь не показывать вида. Я понимал, что он беспокоился обо мне, и прятал своё волнение за маской отстранённости. Селим резко одёргивал меня, когда я не слушал. И лишь потом я понял, что в те моменты в нём говорил страх за меня. Мне известно, что за множеством масок всегда оставалось его истинное лицо, которое он не любил являть окружению. Он берёг меня от меня самого, когда убеждал не буянить, когда просил остудить пыл, послушать разум, а не эмоции. Слишком часто это спасало меня от праведного гнева родителей. Он берёг меня от ночных кошмаров, выдёргивая меня из них посреди ночи осторожным касанием. Берёг от заблуждений, в кои я впадал, будучи под влиянием собственных измышлений… И продолжает беречь до сих пор. И потом будет, я знаю. ***

«Селим, он же твой брат!»

Очень просто угодить в ловушку, примкнув к тёмной стороне своей души. Мне следовало бы крепче держаться за это предупреждение, но горячий норов всегда пересиливал. Как сейчас помню события многолетней давности: вот я стою перед матерью, обличаемый ею, а после и запоздало откликнувшейся совестью. Валиде кричит на меня, упрекает в необдуманности и дерзости. Мне нечего сказать — она права. Не стоило тогда перечить отцу в присутствии всей семьи, этим я лишь подвёл матушку. Я готов к наказанию: мне запретили покидать покои несколько дней, лишив на это время развлечений и запретив кого-либо впускать ко мне. Остаток дня и предстоящую ночь я был вынужден провести одиноким пленником в собственных покоях. Некому будет излить душу, никто за меня не заступится. Сперва мне казалось, что это пустяк. Но день тягуче клонился к вечеру, а я оставался в четырёх стенах, совсем не желая встречать угрюмую ночь. Мыслей было много, но все они не спасали, а лишь тянули ко дну. Сейчас бы прогуляться по цветущему саду, втянуть ночной аромат благоуханий… Или подговорить Селима на какую-нибудь затейливую игру, да только меркнущий дневной свет погасил остатки храбрости в моей душе. Ночь сцапала меня слишком быстро и совсем неласково. Сон не шёл, в сердце заскреблась притаившаяся обида. Я ведь не хотел оскорблять отца, но почему-то мои слова приняли за грубость… Тишину скрадывали потрескивающие в камине поленья. Заполночь на душе стало совсем грустно и одиноко. К утру я понял, что эти дни пережить будет сложнее, чем я надеялся. Следующий день напоминал простудную болезнь: не остановить, не избавиться, а только ждать, пока медлительное время затянет раны. Я с тоской посматривал в окно, подперев подбородок. Заняться было нечем. Чтением я не увлекался — это Селим мог днями пропадать за книгами, выуживая для себя пользу из сухого текста, стянутого в один фолиант, а мне надо двигаться, постигать новый день в движении. Кое-как дожив до вечера, я искал спасения в предстоящем сне, как вдруг двери покоев тихонько скрипнули, и в проём быстро юркнул кто-то, тут же задвинув засов. Я с большим удивлением и радостью увидел перед собой Селима, хитро и немного надменно ухмыляющегося то ли мне, то ли кому-то, кого он обманул.  — Ты как тут очутился? — выдохнул я, приближаясь к нему.  — Будто ты не знаешь, как я могу обвести вокруг пальца охрану! — с явным превосходством отозвался он. — Впрочем, это не так важно, главное я здесь. Я хотел обнять его, но зная, что Селим будет ворчать, сдержался.  — Зачем ты тут? Если матушка узнает, тебе попадёт, — присаживаясь на край постели проговорил я. Селим надменно фыркнул, опускаясь рядом со мной.  — Не думай об этом. Гляди вот, что я принёс тебе, — с этими словами он выудил из-за пазухи нечто, завёрнутое в шёлковый платок. Оказалось, Селим умыкнул для меня несколько кусочков лукума, который мне запретили в качестве наказания. Щемящая радость, восторг и благодарность смешались в моей душе. Мне было приятно сознавать, что Селим не остался равнодушным к моей «ссылке». Чувство таинственного превосходства над всеми объяло меня. Это станет нашим с братом секретом. Вероятно, все эмоции явно отразились на моём лице, так как Селим откровенно улыбался, а потом потрепал меня по плечу, как бы говоря: «да, станет нашим секретом». До сих пор помню, что тот лукум, который принёс тогда Селим, показался мне самым вкусным из всех. Ночь мы провели за разговорами и шутками. Селим между делом сказал, что матушка слишком сурово меня наказала, и я воспрянул духом, зная, что не одинок. Брат вернулся к себе под утро, а я выведал-таки, каким образом он прошёл мимо охраны — обычный подкуп. Мне стало смешно и легко одновременно. О проступке Селима Валиде узнала на исходе моего наказания, посетив меня в тот момент, когда брат был со мной. Гнев матушки едва ли уместился в покоях.  — Что за дерзость, Селим? Как ты посмел ослушаться меня? Разве я разрешала тебе приходить сюда, или ты считаешь себя выше моих слов? Вопросы разбивались о молчание Селима. Валиде ругала его за то, что он послабляет моё наказание, мешает моим совести и разуму делать правильные выводы. Он покорно выслушивал матушку до тех пор, пока она не задала свой главный вопрос:  — Селим, почему ты так поступил? Он наконец вскинул голову, и в его взгляде отразилось лёгкое недоумение и одновременная решительность:  — Он же мой брат. Матушка замерла, услышав непоколебимость слов. Несмотря на всё недовольство, я смог уловить тень гордости в её глазах. А в моей душе разлился такой покой и радостное умиротворение, что я долго ещё ходил окрылённый словами брата, и той уверенностью, с какой он эти слова произнёс. Теперь я ещё больше укрепился в осознании того, что у меня есть старший брат, который сможет защитить меня, придти на выручку, даже рискуя собой. Теперь я понимал, что мне очень важно быть второй частью предложения, которое начиналось с него.