The End of Time: ваше время истекло

«Доктор Кто» задумывался как образовательная программа для детей, и отпечаток первоначальной задумки хранили все эпохи сериала, хотя по-настоящему это проявлялось лишь в самую первую эру. Рассел Т.Дэвис внес в образовательную часть свой честный шоураннерский вклад. Он — гуманист, гуманитарий, романтик — выбрал для образовательного компонента не науку, как в сай-файном олдскуле, а культуру, в первую очередь — литературу. В его сезонах нам встречаются Чарльз Диккенс с Агатой Кристи, а персонажи постояно читают стихи — от Кристины Россетти до Т. С. Эллиота. Один из моих любимейших моментов в сериале — это декламация в «Невозможной планете» Горация в переводе Томаса Бабингтона, когда люди, очутившиеся рядом с черной дырой, видят парящую в вакууме мертвую девушку: «And how can man die better than facing fearful odds, for the ashes of his fathers, and the temples of his Gods?» Как почтить уход человека лучше? Как показать связь времен, сохранившуюся вопреки всем возможностям, когда люди в каком-то немыслимом будущем декламируют поэзию Древнего Рима? Как тонко, деликатно, но настойчиво РТД иллюстрировал свою мысль: культура, гуманитарные науки, терпящие настоящее бедствие в XXI веке, — это самое важное для будущего нашей цивилизации. Не потеряйте это. Читайте Горация и Кристину Россетти. При Стивене Моффате делать это перестали; звучат иногда выдуманные сценаристами считалочки, стишки и песенки. Возможно, это действительно приблизило сериал к детям? Как бы то ни было, я не сомневаюсь, что в «Конце времени» РТД думал о детях в последнюю очередь. Хотя бы потому, что главные персонажи этой истории — старики, и, кроме них, в серии почти никого нет. Уиллфред Мотт и его команда, конечно. И мама Доктора. Но не только. Главный старик — это сам Доктор, который дважды думает вслух о том, что Повелители Времени живут слишком долго. Возможно, внешность Дэвида Теннанта не особенно хорошо передает идею о том, что Доктор стар. Мэтт Смит, я думаю, гораздо лучше подходит для этого, в нем что-то есть, может быть, усталые глаза на молодом гладком личике, те самые старые глаза, которые Шекспир, на мой взгляд, напрасно отметил у Тена. Ведь Дэвид и сейчас кажется каким-то мальчишкой. Поэтому иногда о возрасте Доктора приходится напоминать. В случае Уилфреда напоминать не требуется. Есть Бернард Криббинс, создавший образ, который просто — само обаяние, доброта и человечность. Чистота души. Это настолько глубоко трогательный персонаж, что, если честно, я считаю: ничего лучше в «Докторе Кто» не было (плюс Мастер, танцующий под «I Can't Decide», да, у меня свои приоритеты). И в первую очередь благодаря персонажу Уилфреда РТД удалось сохранить изначальную идею для финала Десятого Доктора. Он рассказывает в книге, что хотел написать очень тихое прощание на заброшенной маленькой планете, и лишь под влиянием своей команды принялся маскировать камерную историю под эпик: Матрица на Земле, возвращение Галлифрея, традиционный, чуточку приевшийся за частым употреблением конец света, погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как ему мало дела до всей этой суматохи. Все самые лучшие, самые важные, самые значительные сцены «Конца времени», те сцены, ради которых все и затевалось, сцены, ради которых имеет смысл смотреть и хочется любить этот эпизод, несмотря на все его недостатки, эти сцены — тихие. Тишайшие. Это разговорные сцены — лицо в лицо, с глазу на глаз, из ушей в уши, и звезда с звездою говорит. Мастер и Доктор. Уилфред и Доктор. Доктор и вселенная. В самом-самом конце, когда рядом с ним нет больше никого, зато есть — всё, и звучит музыка сфер… РТД хотел сделать тихий уход, и он его сделал, просто по долгу службы ему пришлось добавить бабахов, из-за которых некоторые кривятся на эпизод. Но вычтите бабахи, и вы получите самое интимное, самое нежное и самое открытое, что когда-либо было в «Докторе». В книжке РТД есть момент, за который мне его хочется обнять и не плакать, а смеяться от восторга, от радости понимания. «Такие вещи, как Уилф и Доктор, сидящие, наблюдающие за Землей, говорящие о Палестине, наградах, оружии и жизни, — вот почему я в первую очередь стал писателем; подобные вещи доказывают, что я должен быть писателем, что я поступаю правильно со своей жизнью». Я тоже думаю, что главное для автора — это разговоры между людьми в тишине. Конечно, Мастер пошумел вволю, иначе он не был бы Мастером. Кроме того, в «Конце времени» он превращается в чистое концентрированное безумие, у которого иногда проясняется взгляд, от чего все становится еще хуже, потому что ты знаешь — это временное явление, оно обязательно кончится, и все вернется на круги своя. Бедный Доктор. Его вторая половина, его темная сторона, его лучший враг, друг, любовник, Мориарти для его Холмса, как бы вы его ни называли, абсолютно сумасшедший, и лучше ему не станет. Как Тен представлял себе совместные полеты в космос, «я подарю тебе эту звезду», на что он надеялся, ума не приложу. Тен, ты только посмотри на него. Он сказал: поехали, и махнул рукой на все. Джон Симм, исполнивший роль Мастера, сказл: «Конечно, он был безумным и раньше, но теперь это совершенно новый уровень». В «Конце времени» этот новый уровень сумасшествия оказывается на помойке, и, надо сказать, такого в «Докторе Кто» еще не было и вряд ли будет. О, эта самая Важная Помойка во вселенной, где встречаются разбитые сердца, осколки прошлого, недобитки настоящего и прочая, никому, кроме нас самих, не нужная дрянь. «Эк вас, батеньки мои, жизнь помотала», — хочется сказать, глядя на эти сцены. Вековое противостояние, говорите? Судьбы вселенной, говорите? И прочий пафос? Ну-ну. Мастер, в редкий момент просветления, и сам все понимает. «Посмотри, что с нами стало». Особенно показательна сцена после похищения Мастера, когда Доктора уже не вселенная в лице Аделаиды Брук, а какой-то безымянный омоновец двигает по башке тяжелым предметом, от чего он совсем не героически теряет сознание. Команда людей улетает, а беспомощный Повелитель Времени остается валяться в пыли и грязи, на живописном фоне объедков и мусорных баков. Повелители Времени, эти гении, эти боги среди насекомых, эти смотрители, разрушители, завоеватели и исследователи вселенной, этот огнь и пламя, и центр солнца, эта древность и вечность, выглядят как пара бомжей. Помятый, смертельно уставший, растерявший весь блеск и забывший все самолюбование Доктор. Где твои блондинки, мальчик-бродяга, которых ты коллекционировал по разным временам и планетам? Теперь только пожилая, хотя и не утратившая задора дама захочет похлопать тебя пониже спины. Ты теперь старый, Тен. Ты — старый. Что уж говорить о Мастере. А ведь в прошлый раз, мистер Саксон, все было: блеск, и лоск, и твоя злая Роза, твоя Люси в небесах с алмазами, сладкие засосы на публику (видал, Доктор?), главная гей-группа на свете Scissor Sisters, легкий pet-play, песни, танцы. I've got the moves like Jagger. Зацени, как я хорош, а тебе не достанусь. Не для тебя моя роза, так сказать… То есть твоя Роза. Да похрен! Вот возьму и умру назло маме! Потому что могу. Тогда Мастер мог позволить себе умереть, сплясав напоследок на измученных нервах Десятого. Теперь он не может позволить себе не умереть, почувствуйте разницу. Все теперь старые и все умирают. И замученный Доктор, и Мастер-скелет, и Рассилон, который так не хочет уходить, о, как же он не хочет уходить, как и Аделаида Брук поначалу, они же с Аделаидой цитируют друг друга с разницей в одну серию: «I won't die». И Уилфред Мотт — единственный из них, кто готов уйти добровольно и не думает спорить с судьбой. Поэтому, конечно, лишь он и останется в живых. Дедушка в красной шапке, которую Бернард Криббинс сам добавил к гардеробу Уилфреда. И сам добавил рассказ о Палестине в 1948 году, а РТД, можно сказать, только записал. Вообще, я считаю, это и есть главная задача автора — правильно записывать и не очень лезть со своим мнением в историю, которая — Терри Гиллиам, безусловно, прав — всегда рассказывается сама по себе. И тогда получается что-то… настоящее? Я думаю, РТД прекрасно знал, чего стоит комическое превращение всех жителей Земли в Джона Симма и даже возвращение Галлифрея, недаром последнее заняло минут семь из двух с половиной часов экранного времени сдвоенного эпизода. Только Повелители Времени появились, как сразу же и отвалились, кругом шагом мааарш! Возвращайся в сад, Рассилон, все в сад. Не до вас сейчас, граждане, вы уже умерли, вот там и сидите, сегодня мы будем хоронить всё, что недовылезло из своих могил и, если надо, загонять туда лопатой, а вас, Доктор, я попрошу остаться. Ненадолго. Потому что все мы знаем, что ты тоже уже умер. Извини, старик, ничего личного. Просто — время истекло. Мы знаем, что тебе нелегко пришлось, и что ты потерял по дороге всё, что нажито непосильным трудом, и что ты этого не заслуживал, и что это действительно — НЕЧЕСТНО! Не потому, что это — ты, а потому, что это всегда нечестно. Но мы не можем ничего с этим сделать, кричи, не кричи. Мы можем сделать всё до наступления этого момента, но, когда он приходит, мы не можем сделать ничего, только принять и смириться. Тен, тебе очень сильно досталось. Целенаправленно, раз за разом, тебя било по всем больным местам. И смертями тех, кого ты любил, и расставаниями, и этим вашим Галлифреем, который после речи Шестого в «Суде над Повелителем Времени» не пожелал ничего, сука, слушать, а пожелал деградировать окончательно, поэтому его место — на свалке истории, куда ты его и отправил. И я сделаю вид, что потом не доставал в юбилейной серии; мальчик, не трогай гадость, положи на место и отойди, и слушайся дядю Дина Винчестера: «What's dead should stay dead», а не дядю Стивена, у него какой-то свой личный бзик на эту тему, в результате его сериал приобрел следующий вид: мертвые с косами вдоль дороги стоят и — тишина! Ни единого признака жизни. Но ты, Тен, ты-то жил на полную катушку. Под конец так даже совсем покатился и ушел в отрыв. Но вовремя одумался, или тебя одумали, это как раз неважно. Ты жил, and it was fantastic! «Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира — зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого». Я думаю, что главная заслуга РТД — это вклад даже не в британскую ТВ-драму, а в ощущение мира, восстающего против зла, которое Честертон описывает в приведенном отрывке. Возродив сериал, РТД честно, искренне, с какой-то юной весенней верой хорошего человека, который — не профессия, вдохновенно накидал на старый холст новых, своих собственных, красок к портрету такого мира: где побеждает добро, и нужно быть честными, и не бояться чувствовать, потому что тогда сердце одолевает страх, и жизнь оказывается сильнее смерти. Безумно перепуганный, отчаянно не желающий умирать Десятый Доктор, откричав, отсопротивлявшись, отплакав свое и отжалев себя, принимает свою судьбу — и жизнь, и смерть. Он отправляется получать «награду». Что, в его представлении, означает — в последний раз спасти тех, кто ему дорог или просто увидеться без слов и жалоб. С мистером и миссис Смит, которых так внезапно свели за кадром, что я до сих пор не знаю, как к этому относиться. А еще они стали солдатами и носят оружие. Похоже, что-то тут пошло не так, Доктор, но сейчас об этом уже поздно думать. Нужно еще успеть вытолкнуть из-под колес зазевавшегося подростка. Взять автограф у своей несостоявшейся судьбы. Подсунуть Джеку в баре случайное знакомство, потому что — да, после «Детей Земли» это именно то, что ему надо. Перепих с незнакомым мужиком. С Джеком ты, Тен, всю дорогу был, как свинья в апельсинах, и вообще, хотел бы помочь, лучше бы сам с ним переспал. Впрочем, сейчас Джеку даже это бы не помогло, так что какая разница, пусть у него будет ушастый мальчик на ночь и похмелье наутро. Глянуть со стороны на одну рыжую хабалку, которая заполняет оставшуюся после тебя дыру маленькими радостями существования. Денег нет, но вы держитесь. Счастья, здоровья и хорошего настроения. О, даже денег привалило. Правда, счастья нет, но я не уверена, что у человека можно забрать его предназначение, а потом попытаться компенсировать счастьем в личной жизни, и все будет хорошо. Но иногда — будет. А тебе, Доктор, еще нужно получить прощальный салют от самого лучшего, самого обычного человека, который стал твоей погибелью, но ты простил его, и мы тоже его прощаем, хотя это очень жестокий выбор — между Уилфредом Моттом и тобой. Но ты выбрал правильно. Каждый должен следовать своей судьбе и делать свою работу в мире, и ты занимался этим до точки, до упора. Поэтому осталось только пожелать лондонской гопоте Розе Тайлер — фантастической жизни, которая у нее уже почти началась. Потом он оказывается один. Все умирают в одиночестве, имей ты хоть сто рублей, хоть сто друзей, хоть сто галактик под присмотром или в подчинении. И в этом уходе нет сиропного воодушевления и благостности, над которыми так приятно умилиться, когда создатели все вам разжевали, положили в ротик и дали закусить шоколадкой. Одинокая смерть в разбитом теле — это не радость со слезами на глазах, не светлые улыбки и не летящие в рапиде на пол ТАРДИС предметы туалета. Это больно физически, неподъемно морально и по-прежнему безумно страшно. Ты не хочешь уходить, несмотря ни на что. Не хочешь. Никто не хотел умирать. Никто. И никогда не захочет. Но музыка сфер, складывающаяся в колыбельную песню Вселенной, и невысказанная, прозрачная и призрачная, уже вряд ли имеющая отношение к Доктору или сценаристу, но ощутимая всеми нами надежда, а также мой любимый поэт Губерман дают услышать напоследок: (тихо тихо-тихо тишайше и потом — еще тише) «Мы после смерти — верю в это — Опять становимся нетленной Частицей мыслящего света, который льется во Вселенной».