История одной принцессы

– Ай, – сдерживая вскрик, почти шепотом проговорил Джин, поднося уколенный палец ко рту, ведь даже через столько времени тренировок наловчились только руки, а кожа была все так же молода и мягка, совсем непривыкшая к боли, как и сам мальчик в целом. Недолго подув на раскрасневшуюся подушечку, Джин в очередной раз убедился, что это не поможет уже пораненному не одним десятком раз соприкосновения с иглой пальцу. Но в силу своей упёртости и предвкушения результата сей деятельности он не мог остановиться, потому продолжил вышивать свою самую любимую из всех существующих улыбку Хёнчоля на лице куклы. Это была последняя незаконченная деталь, которую он перенял у парня. Джин специально оставил её на потом, чтобы уделить больше всего внимания, заботы, сделать каждый стежок идеальным, несмотря на боль в руках и слабость в пальцах; ему в какой-то степени даже нравилось, что подушечки пульсировали, а фаланги ныли от каждого шевеления, ведь именно по этим причинам мальчик знал, что навсегда запомнит не только процесс, но и все мелочи подарка: последовательность нашивания каждой ниточки, намечание правильных мест и размеров ямочек и непосредственно само их создание – всё это останется в памяти. К этому времени Джин уже успел закончить новую одежду, сменив глубоко-синий костюм на привычные Хёнчолю и только ему вещи: самая часто встречаемая на нём свободная белая с бордовым кармашком футболка, лёгкие светло-голубые и такие же свободные джинсы и самое главное – розовый фартук. Джин провозился со всеми этими неотъемлемыми атрибутами парня около двух часов, ибо сшить все руками было сложнее, чем ему казалось ранее. Таким образом, он потратил весь тихий час, который на самом деле длится два, на одну лишь одежду, а теперь, в оставшееся время, наслаждался созданием нового лица, предварительно все распоров, чтобы теперь ушить в нужных местах для большей рельефности, схожести и реалистичности, сколько бы времени это ни заняло. А делал он всё это, потому что когда ещё недавно говорил с Хёнчолем, то уже знал, как будут звать его принца, и, чтобы открыть это живому образцу куклы, его точному подобию, игрушку нужно было привести в порядок. Проведя последний штрих иглой немного правее от улыбки, придавая ей большего обаяния ямочкой, он осторожно отрезал нить и, взяв в руки мини-Хёнчоля, решил оценить свою работу, безупречную в каждом миллиметре. Идентично парню было и лицо, и одежда – в общем, всё, кроме трёх важных, как думал мальчик, вещей: белых конверсов, которые остались просто красными ботинками, ибо на такие ноги никакого аналога обуви Джин не придумал; цвета угольных волос, которые у куклы, к огромному сожалению мальчика, были белоснежными; и самое важное – не было незабудок ни на фартуке, так как найти такую ткань просто-напросто не удалось, а вырезать кусок из оригинала было не выходом, ни на ухе. И всё бы хорошо, но Джин был не удовлетворён неполным результатом, поэтому, закончив с куклой, упрятал её в замок, у которого всё это время рукодельничал, хотя, скорее, рукоколечился, и пошёл уже в другое место, чтобы не привлекать внимания уже проснувшихся детей. Теперь его работой было непосредственное создание незабудок, отсутствующих на кукле. Просто нарисовать их на бумаге показалось Джину слишком уж простым, поэтому он задумал сделать букет. Найти разноцветную бумагу, а точней, много их наборов, чтобы обладать различными оттенками голубых и синих цветов, было просто, а вот раздобыть для них стебли оказалось сложней. Закончил бы он с куклой пораньше, до окончания тихого часа, то сейчас ему бы не пришлось исподтишка, словно крадучись, подбираться ближе к двери, чтобы выйти и остаться незамеченным. Пару раз оглядевшись по сторонам в поисках Минхи или Хёнчоля, он ничего не высмотрел, поэтому мигом юркнул сначала в прихожую группы, а следом и за дверь, не нацепив ничего сверху, хоть на улице и было холодно. К счастью, далеко идти не пришлось, так как уже у крыльца росли, хотя, скорее, просто стояли голые из-за зимы кусты. Не держась за поручни, мальчик резво соскочил с лесенок и принялся ломать ветки кустов, сгибая и выворачивая их под всеми углами, но это так и не приносило успеха. У Джина было не только мало времени, ибо его пропажу могли заметить, но и становилось все холоднее, поэтому мальчик немедля достал ножницы из кармана шорт, заранее припрятав их там, зная, что попытка для добывания стеблей незабудок будет только одна. Так процесс пошёл заметно быстрее, потому, нарезав в ладонь охапку тонких и не сильно длинных веточек, поторопился в помещение. К счастью мальчика, который уже выглядывал из-за косяка двери в группу, вернуться можно было так же безопасно, как и сбежать, так как воспитатели были заняты полдником. Проникнув внутрь, мальчик не забыл прихватить к бумаге клея и побрёл в сторону игрушечного замка, где его ждали не только нитки, которыми он, скорее всего, и решил скреплять бутоны с ножкой, но и мини-Хёнчоль. Первым делом Джин решил нарисовать сами синие соцветия, поэтому начал рыскать хёна глазами во всех углах группы, чтобы постараться нарисовать практически так же, как и у него на фартуке. Остановил он свой взор у обеденных столов, у которых Хёнчоль снимал скамеечки. Он вертелся, зачастую останавливался и был развернут спиной к Джину, который всё-таки умудрялся разглядеть очертания цветков и, не глядя на бумагу, пытался запечатлеть увиденное, не отводя взгляда от вечно движущегося Хёнчоля. В совершенстве изобразив незамысловатую форму будущих бутонов, он хорошенько обвел её, а следом нарисовал ещё десяток таких, выводя каждый штрих с предельной внимательностью, легко, привыкая к виду цветка с каждым последующим рисунком. Он относился серьёзно даже к выбору оттенков в слоях соцветий, чтобы то было превосходно во всех отношениях. Вырезал он всё, казалось, сконцентрировавшись лишь только на ножницах и цветах, полностью игнорируя что-либо, включая даже то, что существенно мешало. Привязывал бутоны к прутьям Джин одиночным, тугим и сплошным, без единой щели, слоем, предварительно нанизав цветок на ветку, проткнув ею бумагу в вычисленной середине и аккуратно разровняв маленькими детскими пальчиками будущие лазурные лепестки. В центре, где из бутона торчал прутик, он прикрепил на клей желтый лоскуток ткани, не замазав ни один из цветков, тем самым не испортив, поэтому на все одиннадцать ножек пришлось по одному, не похожему ни на один другой, разной степени голубизны или синевы цветок. Скрепил он весь этот букет одной из многих в шкафу Джи розовой лентой для волос, причём опять ища нужный оттенок, остановившись на нежно-розовом, в тон фартука Хёнчоля. Держа в руках своё очередное творение, Джин разглядывал детали и поправлял бутоны, думая о недавнем рассказе хёна об этих цветах. В его голове всплывали слова «память», «недолговечность», «любовь». Пусть насчёт последнего Джин и не был уверен, по крайней мере, со стороны Хёнчоля, но был убеждён, что такой никогда не увядающий букет, да еще и из незабудок, вычеркнуть из памяти хён не сможет. Вот только для чего же это всё? А как раз для той вещи, в которой мальчик был не уверен, – любви. Всё это от большой любви к Хёнчолю, тому, что он появился у него, а пусть и не у него, пусть просто рядом, но младший всё равно смог говорить с ним, играть, смотреть, слушать, наблюдать издалека. Хён стал его самым большим другом и главным защитником от других детей, которые с появлением парня перестали задираться и, наоборот, начали общаться с мальчиком. Хён изменил не только жизнь мальчика, но и понимание о ней, ценности и цели, и в большей степени таким образом Хёнчоль стал своеобразным смыслом существования Джина. Ему достаточно было просто любить его и находиться рядом, но теперь он решил ещё и показать, как хён ему дорог. – Уже можно кушать! – прокричала Минха, выходя из кухни, указывая детям на накрытые полдником столы, не давая возможности насладиться Джину проделанной работой и вручить всё Хёнчолю, который как раз в этот момент направился в прихожую группы, и Джин последовал его примеру, прихватив оба подарка с собой. Дети, хоть и не все, потихоньку подтягивались к столам, поэтому в этом потоке было легко проскользнуть в прихожую, в которой парня, как и его конверсов, исчезнувших с верхней полки, не оказалось. Джин смекнул, что тот вышел на улицу, поэтому, подойдя к входной двери, слегка приоткрыл её, но, не успев выглянуть, застал разговор: – Ну что, скучал? – Джин чётко идентифицировал, что это фраза девушки, отчего желание открыть дверь отпало полностью, а руки сжали букет и игрушку покрепче. – Если бы при встрече ты обнимала меня не так сильно, то соскучился бы ещё больше, чем сейчас. – Это всё для того, чтобы ты не хотел обнимать кого-то, кроме меня. – Джин тлел от этих слов, а сердце тревожно трепетало, что кто-то, а не он, может обнимать его хёна, чего они ещё, кстати, ни разу и не делали. Как бы мальчику ни хотелось, всё обходилось лишь прикосновениями и обычным трепанием волос, что раньше приносило огромное удивление и радость, но вскоре уже вошло в привычку, и хотелось чего-то большего. Чего-то, чего не хватало: близости. – А то кто знает, что ты делаешь тут в моё отсутствие. – А Джин как раз и начал перебирать вещи, которые они делали вместе, отчего пришёл к выводу, что даже если и делать всё это еще десять лет, то в любом случае ничто результат не приравняет к даже одним обниманиям. От этой мысли настроение испортилось совершенно от осознания собственной бесценности и ненужности, а уверенность в себе упала, как букет незабудок на пол. – Да с кем мне тут обниматься? Я в детском саду. – От этих слов уверенность упала куда-то еще ниже, чем цветы, а губы мальчика начали подрагивать и изгибаться от душевной боли, а сам Джин уже понимал, что слезы понемногу подступают, поэтому, как настоящий мужчина, начал не стирать их ладошками, а гордо закинул голову назад, не давая каплям упасть и промочить розовые от обиды щёки. – Знаю я тебя: тебе и жениться не долго, – шутя, произнесла девушка, но Джин уже старался не слушать, не хотел, а сил сдвинуться просто не было. – Кстати, а как тебе свитшот, понравился, смотрю, раз надел. – Джин все ещё томно и с надеждой, что слёзы перестанут идти, смотрел в потолок, не отходя от уже ненавистной ему двери, которая открыла ненужную мальчику правду. Он пытался припомнить, во что же был одет хён, и девушка ему любезно напомнила: – Ты ведь знал, что надпись на спине переводится «Болен любовью»? Как же сильно ты меня любишь, что все-таки надел его. – А ты самоуверенна, раз даришь такие вещи, именно поэтому я тебя и люблю, милая. – Как бы Джин ни старался не разреветься, убедить себя, что слова хёна неправда, но он уже всё узнал, сам выбрал остаться, а не уйти, только услышав женский голос, это было его решение, последствия которого он прямо сейчас предотвращал, стоя у двери, запрокинув голову и стирая скатывающиеся со щёк слёзы куклой, которая хоть для чего-то да пригодилась, попутно прикрывая ею же доносящиеся изо рта тихие, жалостливые всхлипы. – Давай зайдём внутрь, тебе, наверное, холодно без куртки, – проговорила девушка, отчего Джин быстрее принялся отбегать, не обтирая слёз, так как те просто растворялись на ветру и тут же высыхали, но мальчик остановился и мигом рванул обратно, опомнившись, что оставил у дверей уже теперь никому не нужный жалкий хлам бумаги и веток. Подняв этот мусор, мальчик не успел скрыться, так как тут же дверь распахнулась перед его лицом, открывая Джину незнакомую девушку и хёна – такого близкого, но и уже одновременно далёкого и непостижимого, скрывшегося за нависшими между ними словами «я тебя люблю, милая», адресованными совершенно не Джину. – Ух ты, какие красивые цветы, это мне? – потянулась к букету девушка, который Джин был готов бросит ей прямо в лицо, выбросить, разорвать, сжечь, возможно, и отдать кому угодно, но только не ей, поэтому он просто убрал цветы за спину, одернув вовремя руки, не сводя глаз с уничтожающих душу слов, произнесённых Хёнчолем. Джин понимал, что, благодаря незабудкам, ещё побаливающим пальцам из-за сшивания куклы, он никогда не забудет этот день, девушку, эти отвратительные слова, которые уже пропечатались не только в памяти, но и наяву. – Ты хочешь сказать мне, как зовут принца, верно? – услышал Джин весёлый и звенящий в ушах голос Хёнчоля, который дважды отдался эхом «я тебя люблю, милая», калеча теперь уже и уши, как тот ксилофон, своими фальшивыми звуками. Парень смотрел на содрогающуюся руку почти плачущего мальчика, которая держала точную копию его самого. – Конечно, – горько и сквозь силу выдавил Джин минимально искреннюю улыбку, что Хёнчоль сразу же заметил, а мальчик пытался придать губам такую форму, чтобы и глаза подстроились под неё, не давая ни шанса слезинке упасть. – Никак, – всхлипывая и произнося чётко из последних сил, давил Джин слова, чтобы ненароком не выдавить слёз. – Такой принц мне больше не нужен, – почти крича, словно бросаясь словами, чтобы хоть как-то защититься от боли, выжал мальчик с огромными усилиями и решил убежать раньше, чем показать свою слабость Хёнчолю – человеку, которого он любит, он не хотел запомниться хёну посредством букета незабудок плаксой и девчонкой. Уж лучше никак, быть именно вянущими незабудками, чем бумажным мусором, который не запомнится никак и ничего не то чтобы не стоит, но и совершенно не значит. Именно с таким мыслями мальчик бежал в спальню, оставляя за собой Хёнчоля и спадающие при беге потоки слезинок, запираясь за дверью пустой комнаты. Он не смог пойти дальше: не было ни сил, ни необходимости, хотелось просто сесть и плакать, что Джин и сделал. Мальчик сполз вниз по стене и отчаянно разрыдался, уже не сдерживая ни дрожи, ни всхлипов. А зачем? В своих глазах он уже упал, а стыдиться больше некого. Он плакал и плакал, утираясь сшитой куклой, а вторую половину удара уже падающих капель принимал на себя голубой букет, промокая под гнётом солёной воды. Но ловили бутоны солёную росу недолго, так как мальчик от безысходности начал разрывать бумагу в клочья, чтобы хоть как-то себя успокоить. Букета хватило ненадолго, но это действительно помогло, и вот Джин уже сидит в окружении синих лепестков незабудок, которые никогда не завянут, не умрут, а просто застынут во времени, как любовь мальчика к Хёнчолю. Теперь Джин уже сидел спокойно, он не испытывал никаких чувств, выместив все на букете, по его лицу медленно скатывались солёные неконтролируемые дорожки. Мальчику не было жаль, нет, и грусти он совсем не испытывал – наступила пустота. Последний раз смахнув остатки слёз с лица уже полностью мокрой игрушкой, Джин, собрав весь голубой мусор и ветки с еще кое-где оставшейся на них синей бумагой, выбросил всё это в рядом стоящую урну. Он поднял куклу с пола, посмотрел на неё, словно запечатлев в памяти, прошёлся пальцами по мокрой одежде, изгибам мягкого лица, остановившись на улыбке, проведя пару раз по всей её длине, следом и ямочкам, описывая круговые движения все ещё пульсирующей подушечкой. Напоследок мальчик взял маленького принца в обе руки и приложил к груди, словно заключая в объятия, закрыв глаза в усладе, представляя не просто копию, а самого Хёнчоля, как бы тот возвышался над ним, крепко обнял своими сильными руками мальчика, который бы старался словить как можно больше ароматов с все ещё любимого им розового фартука. Недолго грезя, Джин всё-таки снова взял куклу в одну руку и, на секунду зажав её в кулаке, тут же бросил в урну, как и предыдущий мусор. Он, посмотрев в глубь гробницы с дорогими ему вещами, быстрее отвернулся, чтобы поскорее перестать сожалеть, а далее просто вышел в игровую комнату, закрывая за собой дверь, видимо, полдничать. Теперь мальчик, всё это время прятавшийся за кроватью, смог выйти, но он не пошёл есть, а сначала подбежал к урне с когда-то дорогими вещами Джину. Он достал оттуда куклу, а потом начал рыскать там и дальше в поисках хоть одного уцелевшего цветка. Таких, к его глубокому разочарованию, не оказалось, поэтому он достал наиболее сохранившийся, пусть и без двух лепестков, которые он также подобрал, в надежде позже склеить. Прихватив также розовую ленту, он опять подбежал к своей кровати и, спрятав там свои «сокровища» под тяжёлой и большой подушкой, уже спокойно направился есть.

***

Парень подхватывал лист за листом, только напечатанные уже бывалым принтером, что повидал сотни описаний одной и той же истории, и вот уже в этот раз выдавал окончательную картину, завершенную и удовлетворяющую автора хоть и не в полной мере, но относительно сносно, ибо та была так же красива, как и сама жизнь. Парень ловил страницы налету, только те успевали до последней строчки измазаться в чернилах. Он напряженно впивался в эту бумагу, пробегая слово за словом под негромкий шум принтера. Парень не мог упустить ничего, читал каждое слово как в отдельности, так и по предложению, словно не мог насладиться, обдумывал, не пропустил ли чего-то, а может, просто забыл упомянуть, ведь все в этой истории было значимо, даже мельчайшая деталь, ведь она все-таки запомнилась парню. И вот на подходе был последний лист, который, казалось, словно сам уже не терпел попасть в руки творцу, поэтому, не успев пропечататься и до середины, но получив запись более крупным шрифтом «Конец?..» уже подлетал в руки мастера. Изучив и его, парень выдавил улыбку облегчения и, что ли, надежды, отложил этот последний кусочек истории в стопку таких же осколков яркого детского воспоминания, рядом с которыми лежала масляная картина. На ней была изображена огромная темная дверь, а перед ней – сказочно крохотный мальчик. Он стоял лицом к этой самой чуть приоткрытой двери, поэтому сложно было понять, девочка это или все-таки мальчик, только лишь по одному затылку. Но было кое-что другое. Мальчик, что держал за своей еще детской спиной синий букет и игрушку, не по годам обладал чрезвычайно крепкими, почти взрослыми плечами, которые уже через пару мгновений приняли бы груз, что даже они не смогли удержать. Парень поднялся с пола, прижимая к груди часть своей жизни и иллюстрацию к ней, подобрал ключи со стола, что лежали у потрепанного, самодельного, обвязанного розовой лентой синего цветка с двумя едва держащимися на нем лепестками, и, закрыв квартиру всего на оборот, звучно спустился вниз. Через пару минут парня было видно из окон его же квартиры, то, как он вбежал в большое здание напротив, на втором этаже которого на одном из панорамных окон располагалась видная вывеска «Типография».