Уйти, чтобы... +238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Повседневность, Hurt/comfort, Учебные заведения
Размер:
Мини, 19 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Круто! Очень!» от Uvarke
Описание:
Первая любовь... Школьные года...
В лужах голубых - стекляшки льда...
Не повторяется, не повторяется,
Не повторяется такое никогда!

ВИА "Самоцветы", 1973 г.

Посвящение:
Замечательной вдохновительнице motik71 и ее "волшебным картинкам".

Отдельное спасибо чудесной Наде Paulana за помощь!
Да, феячение иногда действует!

А мы в топе, кстати)))

1 работа в популярном
16.12.2016
№18 в топе «Слэш по жанру Учебные заведения»
17.12.2016
№12 в топе «Слэш по жанру Учебные заведения»
18.12.2016
№11 в топе «Слэш по жанру Учебные заведения»
19.12.2016
№10 в топе «Слэш по жанру Учебные заведения»
20.12.2016
№09 в топе «Слэш по жанру Учебные заведени

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
На Мотин чудесный арт и спасибище ей за вдохновение!
Обложка
http://images.vfl.ru/ii/1481743988/5d62ed03/15335777.jpg
14 декабря 2016, 22:37

***



- Лазарев, а вы так и не начали!

Димка вздрогнул, оторвался от задумчивого созерцания трещины на паркете и поднял глаза. Двойной листок в клетку – последний шанс сдать зачет по мировой литературе у самого популярного и загадочного препода в гимназии – был девственно пуст. Хотя нет, в уголке просматривалось намалеванное простым карандашом нечто маленькое и непонятное, смутно похожее на готическую букву R. Руднев стоял возле последней парты, совсем близко, настолько рядом, что до Димкиного небольшого, чуть курносого носа донесся слабый запах его одеколона. «Дорогой, наверное, - подумал неискушенный в элитной парфюмерии Лазарев и с наслаждением вдохнул терпковатый аромат. – За границей покупал, как и шмотки. Блядь, хоть бы отошел, а то снова начнется...»

- Нет еще. Думаю вот.

- Надеюсь, вы думаете о психологическом эссе «Джакомо Джойс», а не предстоящей репетиции? Музыка – это прекрасно, я уверен, на новогоднем концерте вы покорите всех барышень гимназии своим талантом гитариста, а может, и не только барышень, но здесь и сейчас - это ваша последняя попытка. И не хлопайте ресницами, три предыдущих раза вы тоже усиленно и безуспешно «думали», а я тратил на вас свое время.

- Игорь Палыч, - Димка с огромным трудом взял себя в руки и перевел взгляд на учителя, стараясь смотреть исключительно на третью сверху пуговицу белоснежной сорочки, - мне тема непонятна. Вообще. Вы объясняли, но я не помню ниху... ничего. Вот когда мы «Мастера и Маргариту» проходили, было понятно. Вот – Мастер, вот – Маргарита. Голая. И Воланд. Который типа Сатана, но прикольный. Там с темой все понятно было: вера, прощение, милосердие, и что всегда есть выбор... чего-то там еще... И Зюскинда я вашего прочитал, хотя иногда и блевать хотелось, честно. Но этот, бл... Джеймс Джойс... мозги же выё... выворачиваются! Вот и задумался, да.

- Какая у вас потрясающая избирательная память, Лазарев! – Голос Руднева, бархатистый, глубокий, обволакивал барабанные перепонки и просачивался глубоко в легкие, как неощутимый, но моментальный по силе воздействия яд. - Мы же обсуждали концепцию на уроке, а урок был вчера! Точнее – целых два урока. Странно, что это обсуждение вы не помните, зато прошлогодний разбор Булгакова в ваших серых клетках сохранился.

Руднев, вопреки собственным словам, не казался особенно удивленным. Он сделал шаг назад от Димкиной парты и присел на соседнюю, как делал каждый раз, когда они оставались вдвоем – Димка и он. Только вдвоем. За дверью вопили одноклассники, спешащие в раздевалку. Димке туда было не нужно - все хвосты по физре он сдал заблаговременно и на отлично, так старался, что проникшийся физрук освободил его от занятий до конца декабря. Выпускной класс, пусть мальчик готовится... Димка в отпущенные ему свободные часы готовиться совершенно не собирался. У него были... другие планы.

Учитель сидел на парте, как обычно, изображая всем своим видом непринужденное ожидание, и стоило немалых усилий не смотреть на стройные ноги, обтянутые отлично скроенными брюками, на кисти рук, опирающиеся о столешницу, и на все остальное тоже.
Это было не-вы-но-си-мо!

Поэтому Димка смотрел в сторону. Уже никто не удивлялся, что контрольные и самостоятельные по литературе им запарывались регулярно, как и сочинения. Или ничего не писал, или ограничивался заголовком, иногда доходил даже до эпиграфа или вступления, но дальше – пустые голубые клетки. Тетради по литературе должны были быть обязательно в клетку, и в них разрешалось рисовать. Кроме рисования можно было вклеивать туда что угодно и как угодно – лишь бы по теме урока, позволялось и даже поощрялось писать на любом из пяти языков, изучаемых в гимназии, а еще можно было делиться с преподавателем собственными мыслями. Такая тетрадь была и у Димки. Только листочков в ней осталось маловато – всего два. Остальные были вырваны его же безжалостной рукой, и на то были свои причины.

- Ну, не знаю... – протянул Димка и машинально забормотал, лишь бы не молчать: – Вчера было вчера, а сегодня – это сегодня. «Сегодня» складывается из кусочков «вчера», «вчера» состоит из мозаики мгновений, а их можно и забыть. Мыслям не прикажешь, они своей жизнью живут. Хотят – появляются, хотят – исчезают. Или мысль есть, или ее нет, или обрывки. А почему так – не знаю. Загадка... Вот есть «загадка Сфинкса», знаете? Тоже все голову ломают. Так и я... А может, это экология...

- Ну-у... вот видите, - Руднев, к ужасу Димки, прищурился, быстро, но все равно слишком ослепительно улыбнулся и медленно, словно издеваясь, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, - все же есть нечто, что роднит лично вас с самим Джойсом – вы не утруждаетесь стилем и предпочитаете интертекстуальность, у вас она в трудно определяемом зачаточном состоянии, но суть вы уловили. И не нужно концентрировать так много усилий на своей якобы отсталости. Я давно понял, что вы, Лазарев, умный и начитанный парень. Но вот зачем четвертый месяц притворяетесь дурачком – интересно. Расскажете?

Димка замер и перестал обгладывать глазами показавшийся в расстегнутом вороте темный завиток Рудневских волос. Отвернул голову - до боли в позвонках, до критической точки, чуть не уткнувшись носом в белый пластик стены, - тяжело задышал и попытался погасить в себе тот моментальный внутренний жар, который волшебным образом возникал, стоило Рудневу обратить на него свой проницательный взор. Не вышло - щеки и почему-то губы пылали, шея, наверное, тоже покраснела.

- Не уверен, что... – Димка тяжело сглотнул, словно проталкивая в себя тягучую горькую кашу, заправил за ухо длинную светлую прядь, - что вы поймете.

- Ну, если вы будете достаточно убедительны, постараюсь вникнуть в суть, - Руднев отошел к своему столу, захлопнул ноутбук. – Я знаю, сейчас вы пытаетесь придумать очередную небылицу про невозможность заниматься, маленькую сестру, не дающую спать, репетиции до одиннадцати, конъюнктивит...

- У меня на самом деле был...

- Защемление нерва, отит, ушиб мениска... Однажды вы головой ударились, о пианино, кстати... Дима, вы не написали ни одной контрольной!

«Дима... - восхищенно пронеслось у Димки в голове, теплым щекочущим клубком опустилось в грудную клетку и рвануло вниз. - Он назвал меня по имени, бля...»

- Игорь Палыч, простите, но я, правда... ну, туплю...

- Нет, вы не тупите. Вы... зачем-то сопротивляетесь любым моим попыткам спасти вашу оценку по моему предмету. И это наводит на мысль - вы за что-то обижены. На меня, на Джойса, на мировую литературу? Это тоже хотелось бы понять, а если проблема существует – решить ее и избавить вас, да и меня тоже, от возможной конфронтации.

Руднев спрятал ноутбук в портфель, сложил в стопку и отодвинул в угол стола собранные на уроке тетради, вынул одну из середины, стал листать. Димка растерянно соображал. Изображать тупицу сейчас было глупо и бессмысленно - его, хоть и не сразу, но раскусили. Ну еще бы, это же Руднев. Он даже Светку Покатилову раскусил, что ей сочинения папочка писал, хотя там даже ошибки стилистические были специально допущены. Его хрен обманешь - это факт, но главного... главного он так и не понял. Пока не понял. И что же делать, что?!

- А если я скажу вам, Игорь Палыч, что вы мне нравитесь? – слова самостоятельно, без малейшего разрешения на то хозяина вырвались из Димкиных уст и замерли в потяжелевшем от напряжения воздухе. Димка вздернул вверх подбородок и уже осознанно добавил: - И я - гей, вот что мне мешает, а не Джеймс Джойс. Вот вам проблема – решайте.

Руднев, не прерывая своего занятия и не поворачивая головы, чуть приподнял брови. Не удивленно, то есть удивленно, но как бы уточняя: «ну - гей, и что из этого следует?» Димка молчал, пытаясь отвлечься от того, что у него давит в штанах, от низкого, чуть насмешливого голоса, от запаха, который он будет чувствовать даже во сне...

- Вы знали, да?

- Да, знал, - просто ответил Руднев и вдруг оставил свою излюбленную официальную манеру общения и перешел на человеческий язык. – Не пугайся, это отнюдь не очевидно. Но... раз уж наш разговор принял... скажем так... неформальную форму, может, договорим после урока? Сейчас ты все равно вряд ли в состоянии рассуждать о Джойсе или Кафке, которого тоже, кстати, мне должен. Урок заканчивается через... – он посмотрел на часы, задумался на секунду, - девятнадцать минут. Как раз хватит, чтобы... прийти в себя. А после уроков пройдемся до остановки, тебе же к центру? Ну вот и пообщаемся. Решить проблему не обещаю, но такие вещи лучше не держать в себе. Да и предмет запущен конкретно, жаль аттестат портить.

«Снова он про свою литературу чертову, - разозлился вдруг Димка. – Он вообще понял, ЧТО я ему сказал?»

- Вы, вообще, слышали, что я сказал? - озвучил Димка свои мысли, которые и правда не всегда ему подчинялись. – Я же серьезно...

- Ну, пока на слух не жалуюсь, и на зрение тоже, так что с пониманием твоей проблемы все в порядке, - снова улыбнулся Руднев, и это был удар ниже пояса в самом прямом смысле. Димка прикусил губу.

- А знаете, куда я пойду, когда выйду из кабинета? - почему-то захотелось сделать Рудневу больно - так же, как больно было самому Димке слышать в голосе насмешку. – Рассказать? Или показать?

- Полагаю, - спокойно ответил Руднев, - в этом нет необходимости. Надеюсь, ты успеешь до звонка, пока в коридоре пусто. Ну что, как тебе мое предложение?

- Будем говорить о литературе? – зло осведомился Димка, который хотел одного – свалить и подрочить уже, наконец. Голос Руднева, его невозмутимый вид и спокойные, уверенные движения изматывали. Он был совершенством. Недостижимым, заоблачным, безнадежно далеким.

- Будем говорить, о чем хочешь, - пообещал преподаватель и, уже не улыбаясь, добавил, перелистнув тетрадную страничку: - Иди, Дима, а то в прошлый раз мне было неловко. Встретимся в четыре возле кафетерия. Да, если тебе нужны салфетки...

- Не нужны! - с ненавистью бросил Димка и вскочил из-за стола, забрасывая на плечо почти пустую сумку. – Я приду!

Руднев продолжал таращиться в чертову тетрадь...

2.
Дурацкий квест под названием «успеть за восемнадцать минут» был полностью провален. Сначала еле обошел Григорьеву с ее плакатами, потом сам Геннадий Трофимыч высунул солидное пузо из кабинета алгебры – всегда словно что-то чувствует, особенно опоздавших и тех, кто рискнул прийти без галстука. Обошлось - видимо, его шестиклашки писали итоговую контрольную, и директору было не до пробегающего мимо разрумянившегося Димки, хотя ошалелые глаза он явно оценил и запомнил. Ну и хрен с ним, добежать бы.

В туалете отдышался, умылся. Подошел к зеркалу, всмотрелся в отражение – домовенок Кузя, да и только. Но тяжесть в груди и внизу живота постепенно отпускала, ну и то хорошо. В прошлый раз спустить пришлось прямо в кабинке, тогда возбуждение никак не уходило, в паху болезненно ныло, а сердце стучало, как сумасшедшее. В тот день, чтобы кончить, ему хватило двух минут, не помешала даже противная возня рядом. Причина была до ужаса смешной – Руднев неторопливо вошел в класс и с иезуитской медлительностью длиннющими пальцами (чертовы учительские пальцы стали для Димки настоящим фетишем) стал разматывать шарф. Обычный, сука, шарф - серо-черный, чуть пушистый, мягкий, наверное. Под шарфом - черная водолазка без ворота, даже не очень облегающая, но Димке всегда хватало малого для того, чтобы додумать нужное. Он "додумывал" долго, отчаянно, до пресловутых мозолей.

«У тебя слишком развито воображение, милый, - говорила мама, целуя пятилетнего Димку в щеку. – Нужно заниматься творчеством, это будет спасать тебя всю жизнь». Нихера не спасало. Сублимация в виде бесконечных гитарных импровизаций выливалась в минорно-депрессивные, тоскливые ноты, проникнутые той самой безнадежностью, которая излечивается только тогда, когда всё проходит. Димка не хотел, чтобы это проходило, пусть даже с такими мучительными "последствиями": то в школьном туалете, то в гримерке репетиционного зала, то дома в постели, когда он самоудовлетворялся, сжимая в пальцах апрельское фото – он, Руднев, и еще одиннадцать долбоебов-одноклассников на фоне вычурного фасада кинотеатра «Москва». Тогда они ходили на «Анну Каренину», фильм, который Димка не запомнил вообще. Какой там, к херам, сюжет – Руднев сидел через два сиденья и его профиль отлично просматривался в разноцветных экранных отблесках. Димке было плевать и на полный зал, и на находящихся рядом завуча и историчку... Он смотрел только в одну сторону, и где-то там, внутри, прямо под кожей пробуждалось, прорастало то, что сейчас не давало ему не только нормально учиться, но иногда даже дышать. Вот так – в одной руке фотка, а другая уже привычно совершает возвратно поступательные движения – он и спасался от внезапно накатывающего желания, возникающего иногда от одного взгляда или звука голоса. «Слишком развитое воображение» грозило испортить жизнь.

А сейчас, когда родилась Люська, стало еще сложнее. Мать почти всегда дома – пеленки, памперсы, блядские слинги и бутылочки... деться, кроме как свалить на репетицию, некуда. Да, в занятиях музыкой все же были и свои плюсы. Хорошо, что Эдик пообещал с подработкой помочь, очень кстати оказалось. Деньги были нужны, чтобы снять комнату в общаге, дядя Женя, второй мамин муж, уж точно был бы не против – двое мужиков в стандартной двушке уживались с трудом. Трехмесячная сестра на самом деле орала почти круглосуточно, взять в руки инструмент удавалось только тогда, когда малышку выгуливали на улице, да и его самого нередко нагружали обязанностями няньки – укачивая Люську, Димка иногда умудрялся даже уроки делать. Не сейчас, конечно, раньше. До того, как началось.

Новый препод потряс своей креативностью не только Диму Лазарева. В марте прошлого года гимназия была покорена в полном составе: шушукалась и невольно оборачивалась на нового учителя литературы - харизматичного мужчину, похожего на голливудского киноактера. Дамы надевали красивые платья и накладывали изощренный макияж, мужики вздыхали и уныло посматривали в сторону спортзала. Геннадий Трофимыч загадочно улыбался, строго зыркал на секретаря Катюшу и не делился информацией даже с завучами - откуда приехал и кто, вообще, такой этот Игорь Павлович Руднев, так до сих пор никто толком и не знал. С огромным трудом, путем сложнейших подковерных интриг медсестры и обеих техничек стало известно, что ему сорок лет, учился в МГУ и еще где-то - то ли в Германии, то ли во Франции. Во всяком случае, и немецким, и французским языками новый преподаватель владел – ушлые отличники уже успели прикусить языки в тщетных попытках подловить его на непрофессионализме. Наивные. Это же Руднев!

Методы обучения Игорь Павлович применял своеобразные: кроме тетрадей, больше похожих на творческие дневники, он практиковал коллективные обсуждения изучаемых произведений, но не в обычной допросно-отчетной форме, а произвольно, без всяких правил, иногда и без участия самого Руднева. Ученики спорили друг с другом, ссорились, иногда в ход шли нецензурные слова и даже жалобы, но заканчивалось все одинаково – все дружно бросались к тетрадкам, чтобы как можно быстрее оформить мысли в письменном виде и «уесть» противника собственными гениальными аргументами. Потом это все зачитывалось, были новые бурные обсуждения, и в целом уроки походили на творческие собрания литературного клуба начала века - для антуража декаданса не хватало только дыма сигарет и пепельниц на столе. Димка, поначалу с энтузиазмом включившийся в необычный вид занятий, в этом году совершенно сник и стал изображать равнодушную отстраненность, позднее перешедшую в имитацию полной дебильности. Руднев терпеливо заходил то с одного боку, то с другого, периодически предлагая разные варианты изучения предмета, но Лазареву не подходил ни один. Как можно общаться на тему поэзии, если за лето в тебе вызрело и обосновалось то самое, о чем Руднев рассказывал на уроках, посвященных поэзии Блока: «Ты обо мне, быть может, грезишь в эти Часы. Идут часы походкою столетий, И сны встают в земной дали».
Димка грезил, мечтал, желал... Во сне было изумительно прекрасно и гораздо круче, чем в жизни – Руднев брал его сзади и сбоку, стоя и сидя, обнимал, ласкал... Сны приносили острое, быстрое наслаждение, временное облегчение и мокрые простыни.
Так глупо, пошло... и невыносимо безнадежно. Тупик.

За весну и лето Лазарев потерял статус девственника, а невнятное, расплывчатое нечто оформилось в конкретное и совершенно определенное. Ему нравились и девочки, секс с ними был приятен, но не особо эмоционален, зато те несколько раз, когда он трахался с парнями из ночного клуба, окончательно поставили точку в ориентации: гей, универсал, любая позиция, любая точка доступа. Сверху, снизу, дать, принять, почувствовать в себе или под собой чужое, живое и сильное мужское тело. Тут вопросов не было, да и в группе у них иногда играли приглашенные парнишки из музучилища с такими же «особенностями» и без комплексов, было на ком попрактиковаться. Вместе с Давидом Симаняном и Лешкой Островским запустили наконец группу: отыграли два концерта - в школе и в подшефном детдоме, - после чего Димочка Лазарев стал популярной личностью и перестал просить у матери деньги. Отец после долгих уговоров (мама очень боялась) взял его на рафтинг по Южному Бугу, и эти сумасшедшие впечатления до сих пор не стерлись из памяти, вызывая стойкое восхищение родным человеком и жгучую зависть к мерзкой тетке, похитившей, захапавшей чужое. Димка ненавидел ее саму и ее издевательское: «Димочка, ты такой чу-удный мальчик, сюсюсю... а тебе точно нравятся девочки?» Диана, новая папина пассия, была чудовищем, но не дурой.

К осени "мальчик" повзрослел, раздался в плечах, стал басить и отрастил волосы. Одновременно с осознанием собственной сути в нем проснулась злость, точнее, не злость – какая-то внутренняя жесткость, ранее ему не свойственная. Он перестал дарить маме цветы – для этого у нее был новый муж, не считал нужным отчитываться о своих отлучках, иногда грубил, не обращая внимания ни на мамины слезы, ни на злобные взгляды дяди Жени. И только рождение сестренки смягчило мятежную душу – крошечное теплое существо с такими же светлыми, как у него, волосами и упрямым подбородком было по-настоящему родным. Ее появление успокоило, но не излечило.

Восхитительный и непонятный Руднев со своей загадочной улыбкой, профилем Джеймса Бонда и мудростью Сократа зацепил, внедрился в кровь и лимфу, да там и остался. В октябре, чтобы хоть как-то перебить наваждение, Димка замутил с одним рыжиком из медколледжа, девятнадцатилетним Коленькой Решетниковым. Ника был тихим и кротким существом, невероятно терпеливым, постоянно делающим вид, что всем доволен, что Димку скорее раздражало. Кроме всего прочего, в отношениях с Никой был огромный бонус – почти постоянно свободная квартира. Он жил с отцом дальнобойщиком, который был в вечных разъездах, Никина мама умерла. Парнишка, как зачарованный, тянулся к любому подобию «нормальной семьи» и был готов создавать уют и покой в любом месте и в любое время. Дома у них был идеальный порядок, все три комнаты вылизаны до блеска, в приезды отца Ника готовил роскошные обеды, а к Димкиным нечастым приходам относился, как к маленьким праздникам в своей, в общем-то, не очень веселой жизни. Он поражал Димку патологической готовностью жертвовать и подстраиваться, что тоже частенько бесило. Нику было жалко, с ним было легко и приятно, но иногда скучно.

Сам Димка ни в какой жертвенности не нуждался и подстраиваться не любил, с легкостью нес бремя лидера, легко учился, не заморачивался моральными терзаниями по поводу ориентации и верил в свою звезду. Хотелось драйва, риска, сумасшествия, а в сексе - опытного, мудрого партнера. Перед глазами всегда был идеал – отец, которого Димка считал не только самым красивым мужчиной, но и вообще – МУЖЧИНОЙ. После появления в своей жизни Руднева Димка чуть поостыл, переступил Эдипов комплекс и приобрел другой - осознание собственного несовершенства. Рядом с Рудневым он чувствовал себя маленьким и потерянным, иногда на него находило странноватое чувство, вроде сладостного томления, смешанного с вожделением, причем Димка был абсолютно уверен - это не просто сексуальное возбуждение. Руднева хотелось слушать, вдыхать, осязать. Никаких других способов, кроме как прикинуться дурачком, чтобы увеличить хоть какое-то подобие контакта, не существовало.

За полгода влюбленности Димка так и не разобрался в предмете своих чувств. Гей? Не гей? Если не гей, то почему так классно одевается, так шикарно пахнет, отчего весь пропитан стилем - от аккуратно стриженой макушки до элегантно закругленных носков модных ботинок? Почему иногда улыбается, словно кому-то невидимому, чей номер набирает в пустой учительской, с кем говорит приглушенным шепотом? Почему вздрагивает, когда к нему подойдешь внезапно? Почему у него такие волосы, губы, глаза, улыбка? Почему рядом с ним хочется одновременно петь, плакать, драться и любить всех на свете? Что в нем такого, заставляющего кровь носиться по сосудам с бешеной скоростью, почему так хочется прикоснуться, почему даже просто побыть рядом – кайф? Кайф, который иногда некрасиво, как сегодня, заканчивается.

Во всей этой внезапно свалившейся на красивую Димкину голову напасти было мало счастья. Он никогда не был глупым или наивным и отлично понимал: любые попытки обречены, желаемое слишком невозможно. И сегодняшняя неудачная попытка «пообщаться наедине» была очередным тому подтверждением. Руднев был слишком взрослым для дружбы, слишком порядочным для интимной связи, слишком идеальным для всего остального.

Было бы проще - осознавал Димка очевидную истину, - если бы Руднев оказался мудаком. Тупым сволочным бездельником, богатеньким плейбоем или просто скучающим по острым ощущениям (школа же!) мужиком с педобразованием. Но порядочности и понимания хватало даже на тупых дебилок с пирсингом в языке и полным отсутствием мыслей, он даже Димку с его вечно пустыми листочками для сочинений терпел. Почему? И на непроизвольно вырвавшееся «я гей» отреагировал странно. Даже если давно понял, почему никак не прокомментировал реальное, четко артикулированное признание? Не посчитал Димку опасным для себя? Не принял всерьез?

Этих «почему?» было слишком много, а времени оставалось мало. Лазарев прополоскал рот, причесал волосы - казавшаяся раньше мегакрутой, густая грива теперь мешала, и сам себе Димка не нравился. Да, симпатичный, да, блондин – это сейчас модно, да, мог бы стать моделью, если бы захотел, да, девчонки вешаются, хотя стали уже что-то подозревать, да, неглупый, с кругозором все в порядке... Но этого мало, ничтожно мало, чтобы...

Вот же угораздило...

Сбежав по ступенькам на крыльцо, Димка вдруг вспомнил, что оставил зимнюю куртку в раздевалке. Хотел вернуться, но передумал. Ему и так было слишком жарко.

3.
Возле кафетерия, расположенного сразу за стоянкой, было пусто: гимназисты разбежались по репетиторам и тренировкам, преподаватели заканчивали последние отчеты и пока еще не добрались до своих автомобилей. Солнце садилось, легкий ветер жонглировал прелыми листьями и трепал волосы, но Димке не было холодно. Немного трясло, наверное, сказывалось нервное возбуждение, но он сумел взять себя в руки – умение мобилизовываться в нужный момент, развитое многочисленными музыкальными конкурсами, помогало.

Руднева нигде не было видно, хотя часы на мобильнике показывали четверть пятого. Не придет? Но Лазарев был уверен – явится. Такой, если даст слово, сдержит любой ценой. Осознав последнюю мысль, Димка болезненно поморщился – вспомнил, что обещал Нике позвонить после уроков, что-то там у рыжика в очередной раз случилось... А что могло случиться у всегда осторожного и благоразумного Решетникова, разве что на практике очередной трупак увидел и в обморок грохнулся. Ника рассказывал, что его решение учиться на медика было вызвано долгой и мучительной болезнью мамы, такое самопожертвование Димка уважал. Но слабость характера и вечные охи-ахи не одобрял. Нет, не будет он звонить, а Ника обойдется. Или подождет, не впервой.

Игорь Павлович появился откуда-то сзади, так внезапно, что Димка, который пялился на застекленные двери вестибюля, вздрогнул.

- Прости, что опоздал, нужно было отойти, - весело начал Руднев, но тут же замолк, внимательно осматривая Димку. – Ты что, так и пришел? В этой куртке?

- Она теплая, - улыбнулся в ответ Димка, и в подтверждение своих слов потянул вниз собачку змейки. – И я закаленный, так что все ок. Пошли?

- Ну, идем, - недоверчиво покосился Руднев на Димкину серую куртку, купленную папой два года назад в Штатах и нежно любимую. – Но если вдруг замерзнешь, могу поделиться шарфом. В моем пальто, прости, ты утонешь.

- Я что, грудной? - возмутился Димка, но на шарф посмотрел с некоторым сожалением. И тут же выдал заготовленный во время ожидания вопрос: - А у вас есть машина? Ну, в смысле, вы тоже на автобусе?

Руднев вопроса в лоб явно не ожидал и даже хмыкнул, но посмотрел на Димку с этим своим прищуром а-ля Колин Ферт и покачал головой:

- Это завуалированная попытка узнать, где я живу? Дима, тебе с такими стратегическими способностями нужно работать в ФБР.

- Мне просто интересно, - Димка продолжал наступление, снова чувствуя странное окрыление. – Если не секрет.

- Здесь у меня нет машины, - сообщил Игорь Павлович, когда они притормозили у светофора. – А вообще - есть.

- А марка какая? – зачем-то спросил Димка, уже не по плану, а просто так, мысли снова вели себя по-хулигански.

- А это уже попытка определить мой материальный статус, – Руднев снова засмеялся. – Нет, не секрет, у меня Тесла. Ненавижу портить окружающую среду.

- А-а-а-а... да? – удивленно проговорил Димка, на секунду растерявшись. – Они же тормознутые...

- Дим, давай договоримся, - Руднев легко перепрыгнул небольшую лужу, и Димка в очередной раз удивился стройности его фигуры и гармоничности движений. Танцами он, что ли, занимался... – Я, конечно, пообещал тебе говорить на вольную тему, но справедливо будет, если хотя бы часть времени займет обсуждение литературы. Как думаешь?

«Хорошо спрыгнул с ответа», - позавидовал Димка и кивнул. - Ага, ладно, - и тут же снова невпопад брякнул: - Я думал, у вас мерс, или что-то такое...

- Какое?

- Ну, статусное, - объяснил Лазарев, которого вдруг понесло совершенно не в ту степь. – И вообще... Что вы у нас в гимназии делаете? Тут же половина мажоров, половина идиотов, которые считают себя отличниками, но не способны на элементарный анализ, только зубрят, как роботы. Шли бы в универ, там хоть контингент вменяемый... Или вы, как эти... средневековые христиане, которые среди дикарей проповедовали? Так вряд ли кто оценит...

- Вот чего не ожидал от тебя, Дима, - вздохнул Руднев, - так это хамства. Не стоит, тебе это не идет.

- Простите, - Димка вдруг понял, что зашел слишком далеко, и поспешно добавил: - Меня иногда заносит, несу всякую чушь, не обращайте внимания. При вас мне трудно... вы понимаете.

- Понимаю, - ответил Руднев негромко, не глядя на собеседника. – Точнее – пытаюсь понять. Но и ты пойми – со мной такое впервые.

- Со мной тоже, - признался Димка едва слышно. – И спасибо, что не послали меня подальше, там, в классе. Вообще, я не собирался...

- Нет, это хорошо, это отлично, что ты решился. Но все же давай постараемся придерживаться хотя бы относительной субординации. Надеюсь, причину не нужно объяснять.

- Я постараюсь, - разочарованно буркнул Димка. – А о чем будем говорить? О писателях? О зануде Брехте? Богемном алкаше Хемингуэе? Или про конформиста Маяковского, который, лично для меня, из всех пишущих мужиков самый вменяемый? Кстати, жалко, что вас не было, когда мы проходили Достоевского, тоже тот еще параноик. Почему как ни писатель, так сразу псих, вы не знаете? – Димка повернулся к Рудневу и вдруг заметил, как тот беззвучно хохочет.

- Да ты, я смотрю, неплохо осведомлен, - продолжал веселиться Руднев, подмигивая Димке. – Ты читал, что ли, всё? По академической программе? До Брехта мы даже не дошли.

- Читал, - вздохнул Димка. – Но мне мало что понравилось, сразу говорю.

- Попробую угадать, - Игорь Павлович взял Димку за руку, удерживая от попытки рвануть на красный свет. Лазарев весь сжался, Руднев сразу почувствовал и отпустил его руку. – Спокойнее, Дима. Мы никуда не спешим, и я не убегу.

- И кто, по-вашему, мне понравился? – Димка нахмурился, но выдохнул облегченно. – Так и быть. Даю подсказку - их только двое.

- Допустим, Милорад Павич, - задумчиво произнес Руднев. – И... Ясунари Кавабата. Да?

- Э-э-э... – Димка недоверчиво захлопал глазами. – А как вы...

- Ну, Павич, потому что хоть там и постмодернизм с необычной структурой, но присутствует логика, да и сейчас он в моде, а ты парень продвинутый. А Кавабата... не знаю, просто угадал, - Руднев снова улыбнулся, вызвав у Димки очередное томление организма, добавил: - Возьмешь меня к себе в ЦРУ работать?

- В ФБР... - машинально поправил Димка. – А вообще... я тоже не понимаю, что меня зацепило. «Тысячекрылый журавль» - стремный какой-то, а «Стон горы», вообще, будто извращенец писал. Не знаю, почему, но понравилось. А Павича я в прошлом году прочел, папа посоветовал.

- А чем занимается твой папа? – невинно спросил Руднев, хитро поглядывая на Димку. – Ну, ты же моей личной жизнью интересуешься, значит, мне тоже можно.

- Он адвокат, у него своя контора, но сейчас редко берет дела - так, в основном по мелочи...

- Угу, ну ясно теперь, от кого этот проницательный взгляд и любовь к необычной прозе. Но чем в таком случае объяснимы пустые тетради и гробовое молчание на уроках? Я, конечно, понимаю, что говорить иногда не хочется, но написал бы...

- А я и писал, дома, - неохотно сознался Димка. – Но такая, извините, херня получалась, бешеный просто поток сознания, похлеще Джойсовского, да и лишнего там было много, приходилось все вырывать и выбрасывать.

- Лишнего? – заинтересовался Руднев. – В каком смысле?

- Не по теме. Короче... вам бы не понравилось.

- Жаль, - у Руднева был такой вид, будто он и в самом деле огорчился. – Дима, мне правда, очень жаль. Мне было бы очень интересно узнать твое мнение о прочитанном, ты единственный, кто ни разу мне его не открыл. Может, сейчас что-нибудь...

- Нет, - твердо сказал Димка. – Лучше не надо. Хотя, если вы настаиваете, можно, конечно, попробовать. Но тогда я начну вам хамить, и станет только хуже.

- А без хамства... никак нельзя?

- Вот вы упертый, - усмехнулся Димка. – Хамство - это всего лишь... типа заместительной терапии, как метадон для нариков. На самом деле мне кое-что другое хочется вам сказать. Например, что я уже который месяц мечтаю вам отсо...

- Перестань, не надо, - Руднев внезапно остановился. – Дима, прости, я не хотел тебя спровоцировать... Не знал, что все так...

- Серьезно? - Димка стал напротив, перекрывая дорогу и мешая Рудневу пойти дальше, набрал в грудь воздуха, уставился прямо в глаза. Руднев был немного бледен, но спокоен. Его красивое лицо сейчас напоминало лик библейского пророка – неподвижное, с ноткой скорби, словно он видел что-то, чего Димка увидеть никак не мог. И все равно невообразимо сексуальное - до дрожи, до ватных коленей. Лазарев поежился, автоматически, словно притянутый сильнейшим магнитом, поднял руку и дотронулся до рукава учительского пальто, потянулся ближе. Повторил:

– Да, все серьезно. Очень...

- Дима, субординация, помнишь? – Руднев мягко отвел его ладонь. – Держи себя в руках.

- А если не получается? – разозлился Димка. – Вы что, не понимаете? Там, в классе сегодня, и прошлый раз, и остальные... Да я уже заебался...

- Дима, остынь, - Руднев взял его за плечо и сжал. - Ты можешь собой управлять, я знаю. Да, это трудно, но у тебя нет выхода.

- Вы так думаете? – Димка вырвал руку, спрятал в карман. – А может, стоит попробовать другой вариант? Догадываетесь какой? Объяснить?

- Мы мешаем людям, - глухо произнес Руднев, резко повернулся и пошел вперед, запахивая по пути пальто. Димка, глотая нарастающее раздражение, засеменил следом.

- Сбегаете от ответа? – крикнул он издевательским тоном, который непонятно откуда взялся. – Некрасиво как-то. Вы же учитель, и, кстати, обещали выслушать.

- Да, сбегаю, - согласился Руднев, ускоряя шаг настолько, что Димка, который был почти на голову ниже, едва за ним успевал. – Я надеялся, что смогу удержать наш диалог в допустимых рамках, но...

- И вот вы опять! – Димка снова заорал, но спохватился, продышался и попер дальше, но уже тише: - Этот ваш тон, блядь, менторский, еще по фамилии меня назовите! Я думал мы... я думал, вы меня...

- Что ты думал, Дима? И пожалуйста, попробуй успокоиться.

Руднев остановился возле парковой ограды. Черные чугунные завитушки маячили за его спиной словно крылья, и вид был не то затравленный, не то усталый... Почти совсем стемнело, редкие прохожие не останавливались и не обращали внимания на странную парочку у ворот.

- Думал, вы поймете, как мне хреново...
- Я понимаю...

- Ну, тогда выслушайте! – Димка от страха зажмурился и пошел ва-банк. – Я знаю, вы старше, но и я уже не ребенок. У меня... были мужчины. Не много, но были... Я все умею... я вас... я...

Димка неожиданно всхлипнул и тихо, совсем по-детски разрыдался, уткнувшись лицом в пушистый и на самом деле мягкий шарф Руднева.

- Вы-ы... – слезы текли, и остановить их, казалось, не сможет даже чудо... - вы... мне... снитесь постоянно. И я... черт, я просто не знаю, что мне делать...

- Ну тихо, тихо, всё, всё... – Руднев гладил Димку по голове, приглаживая длинные пушистые пряди, прижимая к себе худые мальчишеские плечи. – Я понимаю, понимаю. Я тоже через это прошел, как и многие. Тут ничего не поделаешь, просто нужно пережить.

Лазарев замер, не двигался, боялся даже вдохнуть. Сейчас, в это самое время, его обнимал тот, кого он так долго и мучительно желал. Только бы не нарушить хрупкое, возможно, последнее прикосновение...

- Я хочу вас... поцеловать, - пробормотал Димка не очень членораздельно, потому что в рот набились ворсинки от шарфа. – Никто никогда не узнает, я обещаю, я лучше сдохну, чем вас подведу, клянусь... Пожалуйста, только один раз, я только...

- Не думаю, что это разумное предло...

Руднев не успел закончить. Димка ужом вывернулся из его рук, обнял за шею, приподнялся на цыпочки и прикоснулся к вожделенным губам. Губы были упругие, холодные, немного пахли ментолом. Руднев не двигался. Димка закрыл глаза, чуть наклонил голову, лизнул осторожно, потом сильнее, весь затрясся от жгучего, болезненного нетерпения, попытался языком проникнуть глубже. Руднев быстро отстранился, но тут же обнял дрожащего Димку, попытался пошутить:
- У тебя хорошая реакция, отличный бы голкипер получился. Ты в футбол не играешь?

- Оч-ч-чень см-мешно... – с трудом выдавил из себя Димка, стуча зубами. – Не играю, тупая игра.

- Так я и думал. Послушай... Некоторые вещи нельзя делать. Нельзя совсем, даже если очень хочется. Даже если кажется: не сделаешь – умрешь. Нельзя и всё. На, возьми мой платок.

Димка громко высморкался, благодаря сумерки за почти полную их невидимость – фонари в этой части парка отсутствовали. Спрятал платок в карман куртки, оторвался от Руднева, облокотился на ограду и попробовал восстановить дыхание. Как ни странно, прийти в себя получилось быстро.

- Это несправедливо... Почему я должен мучиться...

- Ну, - подал голос едва видимый Руднев, - я теперь как бы тоже... своеобразно себя чувствую.

Он снял шарф, намотал Димке на шею.

- На память тебе. Только осторожно – это натуральный кашемир. Стирать при тридцати градусах руками.
- Откуда он? – Димка послушно закутался в теплый трикотаж, пахнущий Рудневым, блаженно вдохнул, прижал к лицу. – Это что-то брендовое?

- Привезли мне его из Италии, не ноунейм, но вряд ли очень дорогой. А что?

- Вам идет, - засопел Димка ревниво. – Хотя вам все идет. А кто привез?
- Дима, Дима... – засмеялся Руднев, видимо, довольный, что Лазарев его больше не домогается. – Давай обмен. Я отвечу, а ты больше не будешь пытаться меня соблазнить.

- Ага, соблазнишь вас, как же, - буркнул расстроенный Димка и без особой надежды попытался применить тяжелую артиллерию. – Между прочим, в прошлом году я выиграл конкурс «Мистер десятый класс». Так что...

- Ты красивый мальчик, кто же спорит, - Руднев тоже успокоился, приподнял воротник пальто, застегнул до конца змейку Димкиной куртки. – А шарф мне купил любимый человек.

- А-а-а... – Димка закашлялся и, не скрывая срывающегося голоса, уточнил: - А любимый человек - мужчина или женщина?
- Это важно? – Руднев подвинулся ближе, шутливо толкнул замершего Димку в бок. – Эй, агент ноль-ноль семь, ты здесь?

- Для меня важно, - прошептал Димка убито. – Скажите... Я, идиот, ведь даже не спросил, вы, может, вообще...

- Мужчина, - ответил Руднев. – Ну, вопрос исчерпан?

- Нет, - Димка то ли продолжал на что-то надеяться, то ли просто из упрямства, – не исчерпан! И где же он? Вы ведь один приехали в наш город, без него? Лучше бы вообще не приезжали...

- Ну... это ты зря, - обиделся Руднев, или сделал вид, что обиделся. – Мне кажется, чего-то я все же достиг за эти месяцы. Жаль, что с тобой вот так получилось... неправильно...

- А уж мне как жаль, - сыронизировал Димка, – не передать. Значит, вы меня... из-за этого вашего... не хотите? Совсем-совсем не нравлюсь?
- Нравишься, конечно, - с готовностью закивал Руднев, но Димке показалось, что над ним снова смеются. - Мне вообще ваш класс нравится, и зря ты одноклассников считаешь дебилами, многие из них...

- Так я и зна-ал, - разочарованно протянул Димка. - Сейчас начнется навешивание унылой лапши: "Я учитель, а ты ученик, поэтому ни-ни, а то статья". Дурость. Ленка Скворцова трахалась с физруком, два раза. И что? И ничего...

- Дима, ну нельзя же опускаться до сплетен, - брезгливо поморщился Руднев. - Не разочаровывай меня. Да, именно так: ты – ученик, баста, на этом – всё. Табу.
- И что, даже нельзя сказать человеку правду?
- Какую правду, Дима? - устало бросил Руднев. - До сих пор я тебе вроде не врал.
- Что я вам нравлюсь. Не как ученик. Боитесь?
- С чего ты взял, что... Дима, ты серьезно считаешь, что любой половозрелый гей, увидев симпатичную мордашку, тут же проникается похотью? Серьезно?
- Ну... да, - Димка уже понял, что в очередной раз сглупил, но уже не смог остановиться: - Я же вас хочу...

- Господи, - застонал Руднев. - Пожалуйста, давай только без натурализма.
- Не получится, - безжалостно заявил Димка, нащупав слабое звено в стальной Рудневской цепи. - Хочу и дрочу каждый день. На фотку.

- Нет, такие поразительные новости нужно выслушивать сидя и не в темноте, - Руднев схватил Димку за руку и поволок в сторону светящейся вывески кафе. - А то мало ли... что тебе в голову взбредет.

- Ну, изнасиловать я вас все равно не смогу, вы сильнее, - Димка продолжал с воодушевлением нести чушь. - Хотя, если честно, очень бы хотелось.

- Тем более тогда нужно к людям, - Руднев действительно притащил его к непритязательному заведению общепита. - У тебя во сколько репетиция?

- В семь... - удивился Димка. - А что?

- Так... Сейчас пять, мы спокойно, без рукоприкладства и истерик поговорим, а потом я провожу тебя к школе. Тебя дома когда ждут?

- Да, в общем-то, без разницы, - пожал плечами Димка. - Отчим сегодня дома, так что с Люськой будет кому помочь. Но я есть хочу. Мама, наверное...

- Здесь и поешь, - заявил Руднев, охватывая критическим взглядом небольшое скромное помещение. - Слава богу, в этом заведении не курят. Садись.

Они сели за столик, на удивление, чистый, изучили меню и заказали для Димки отбивную с картошкой, апельсиновый сок и яблочный штрудель, а для Руднева сливочный бисквит и черный кофе. Разговор завязался сразу же, пока готовили заказ, они успели обсудить Кафку и Томаса Манна, Ахматову и Цветаеву, и даже зачем-то нелюбимого Димкой Лукьяненко затронули. Лазарев высказал все, что думал о «писанине» упомянутых товарищей, и Руднев, судя по приподнятым уголкам губ, был явно доволен. Он оказался прав – в присутствии немногочисленных посторонних Димка вел себя прилично и только иногда переходил на шепот.

- Не понимаю, - прошептал Димка, откусывая гигантский кусок хорошо прожаренного мяса, - ну почему нельзя? Никто ведь не узнает. Мы же не натуралы, нам не нужно заморачиваться беременностью и прочей хренью...

- Твое упрямство достойно восхищения, - вздохнул Руднев. – Дима, ты вообще помнишь, что я тебе говорил?

- Да помню, - отмахнулся Лазарев, с наслаждением отхлебывая сок. – У вас кто-то есть...

- Да при чем тут... - Руднев подавился своим кофе, махнул официанту, попросил еще. – Дима, ты для меня – ребенок. Даже со всей этой твоей бравадой, опытностью и... целеустремленностью. У меня мог быть сын твоего возраста, теоретически. Я не стану убеждать тебя, что беспорядочные половые связи – зло, все равно не послушаешь, но поверь, далеко не все гомосексуалисты – педофилы, готовые на все, лишь бы воткнуться в юное тело. Дело не в страхе, это элементарно – заботиться, но не использовать.

- Ребенок, да... между прочим... – Димка поднял глаза от тарелки и облизал вилку. – Через два месяца мне исполняется восемнадцать. Вот так. И вы, кстати, все верно сказали про целеустремленность. Когда в музыкальной школе маме сказали, что у ее сына нет слуха и он безнадежен, я очень огорчился. Прямо разозлился. И сказал, что все равно буду ходить. Мама испугалась, что я так и сделаю, отвела меня к учителю. Он тоже был не в восторге, но я старался. Я так, сука, старался, что через год в той же музыкалке вокруг нас ходили на цыпочках и кудахтали: «Ах, какое чудо!» И приняли. Поэтому... Игорь Палыч... может, сейчас я не очень вам интересен, но я привык добиваться, чего хочу. Вы... еще оцените меня, а я буду очень-очень стараться...

- Звучит, как угроза, - прокомментировал Руднев, промокнул губы и отставил чашку. – Дима... послушай. Через два месяца меня здесь не будет.

- И куда это вы денетесь? – поинтересовался Димка и вдруг запнулся. – В каком смысле «не будет»?

- Возвращаюсь домой, - улыбнулся Руднев и посмотрел как-то уж очень ласково. Или жалостливо, Димка не понял.

- Домой? – это было так странно слышать, что у Руднева еще где-то, в непонятном, загадочном городе есть свой дом. – А где ваш дом?

- В одной небольшой прибалтийской стране. Там ждет меня тот самый человек, который привез этот шарф. Да, и уезжаю я совсем скоро – сегодня. Вещи давно сложены, осталось только запереть дверь и отдать ключи Геннадию Трофимовичу. Самолет в девять ноль семь. Хорошо, что получилось поговорить с тобой, а то не знал бы, чем свободное время занять...

Димка не мог произнести ни слова. Услышанное оглушило, уничтожило. Глаза снова повлажнели, в носу предательски запершило. Разозлившись на себя, на Руднева, на весь мир, Димка прошипел:

- Но почему так быстро? Учебный год заканчивается в мае, почему вы хотите уехать сейчас? Нет... не понимаю...

- Я расскажу тебе... – Руднев чуть склонился над столом, поправил волосы, упавшие Димке на лицо, погладил по плечу. – Расскажу. Но с условием...

- Вы опять за свое, - Димка вытер нос Рудневским платком, - снова торгуетесь - ты мне то, я тебе это... вам бы в Нацбанке работать.

- Ты сдашь литературу, сдашь все хвосты Надежде Романовне, я с ней уже договорился, на среду.

- Вы... с ней... ничего себе, - поразился Димка такому обороту и даже на секунду забыл о горестной новости. – Какая поразительная дальновидность!
- Ну, не так чтобы поразительная, - как бы смутился Руднев, но глаза его довольно блестели. – Я с Геннадием Трофимычем консультировался. Он рассказал, что ты парень перспективный, умный, хотя и себе на уме. И оценки твои показал. Так что... скатиться в пучину невежества и провалить тесты никто тебе не позволит, так и знай.

- Не знал, что он в курсе, что я вообще существую, - хмуро буркнул Димка. – Но... все равно. И вот... вы уедете... и что мне делать? Черт, вы все это время знали, и... Так не честно, так... блядь...

- Дима, привыкай. В жизни не всегда будут розы и аплодисменты. - Голос Руднева стал жестким, жалость исчезла. – Учись быть мужчиной и умей принимать удары.

- Вы обещали что-то рассказать, - Димка отодвинул недоеденный штрудель и уставился на Руднева. – Про то, почему вы сбегаете от нас. Я слушаю.

- Я не сбегаю, - начал Руднев, но вдруг посмотрел на Димку, вздохнул. – А, в общем, делай выводы сам.
Димка подавленно молчал.

- Я здесь родился. Прожил до десяти лет, а потом родители увезли меня в Москву. Папа был военным, его повысили в звании... Там доучился, поступил в институт, закончил. А потом...

- А потом вы женились и уехали за границу, да? – Димка смотрел на Руднева, стараясь не отрывать глаз.

- Почти. Я встретил одного человека... Понимаешь, это была не совсем любовь... В то время сам факт нашей с тобой ориентации мог послужить причиной тюремного срока, и я просто мечтал уехать хотя бы куда-нибудь. Моего... друга звали Леон, он был французом. Обеспеченным, довольно привлекательным. Он и пригласил меня к себе. Во Франции я прожил пять лет, потом уехал в Англию.

- Тоже к любовнику? – поинтересовался Димка сердито. – И сколько же у вас их было?

- Это не важно, - покачал головой Руднев. – Меня пригласили на работу.
- На работу? И какую же?

- Я должен был написать книгу, мемуары. О жизни русского эмигранта, бывшего белого офицера. Об этом давно мечтала его дочь, она была уже старой и очень больной, боялась, не успеет передать то, что помнила с детства. Книгу мы написали за полгода, успели. Ее издали, и она даже имела успех в определенных кругах. У меня появились новые клиенты, в том числе из других стран Европы. Я жил в Германии, во Франции и Швейцарии. Писал, в основном, для русскоязычных клиентов, эмигрантов послевоенной волны.

- Охренеть, - Димка судорожно вздохнул. - А как же Леон?

- Ну, он к тому времени уже не имел ко мне отношения.

- И почему же вы вернулись?

- Ты не поверишь, - голос Руднева снова изменился, потеплел. – Я влюбился.

- Да неужели? – Димка продолжал пристально вглядываться в ставшие родными черты. – И кому же так повезло?

- Мы встретились в Женеве, на конференции, посвященной русской словесности. Но он не из литературной тусовки, врач по профессии, сосудистый хирург. Был там с мамой. Мама, как оказалось, читала мою книгу, в общем... благодаря книге мы и познакомились. И больше не расставались. Я уехал в Прибалтику, преподавал в местном институте, мы прожили три года, я уже собрался оформлять документы на ПМЖ, но...

- ...но вместо этого зачем-то приехали сюда.

- Да, почти так. Мы сильно поссорились, неважно почему, но он уехал первый - подписал годичный контракт с медицинской компанией в ЮАР, хотя я был категорически против. А мне... мне стало так тошно одному в доме, ты представить себе не можешь. Ничего не мог делать, слонялся из угла в угол, как привидение, даже читать перестал, а это для меня как дышать. Геннадий Трофимыч – старый друг отца, мы всегда поддерживали отношения, после смерти папы он меня немного опекал, беспокоился. Благодаря ему я и оказался в этом городе и в этой школе. Вы – твои одноклассники и работа, которую я очень люблю, - просто спасли меня. А недавно я узнал, что контракт с ЮАР прерван, мой друг уже выплатил неустойку и собирается возвращаться. Геннадий Трофимыч, конечно, не в восторге, но... Вот такая, Дима, история.

- Нехорошо он сделал, что уехал, - заявил Димка, откидываясь на стуле и скрещивая руки на груди. – Я бы никогда в жизни вас вот так не бросил.

- В жизни всякое случается, я уже говорил тебе, - Руднев подмигнул Димке и отпил последний глоток кофе. – Особенно между двумя мужчинами. Если тебе когда-нибудь захочется отношений... нужно будет многое принять. Чужие привычки, характер, недостатки. Иногда это нелегко.

- У вас нет недостатков, - Димка вздохнул, попробовал представить Руднева в халате у камина, но не смог.

- В вашем доме есть камин? – снова озадачил вопросом.

- Да, есть. Зимой там довольно холодно...

- И где же это? – небрежно проронил Димка, но Руднев только головой покачал.

- Тебе не нужно об этом знать, Дима... поверь. Живи своей жизнью, учись, люби... Конечно, здесь многое непросто. Но за тебя я почти спокоен – с таким настойчивым характером ты найдешь свой путь. И свое счастье.

- Ну и ладно, - согласился Димка. – Не хотите говорить, не нужно. Спасибо.

- За что? - не понял Руднев.

- За ужин! – напомнил Димка. – Моих денег все равно не хватит, так что... вы же за меня заплатите?

- Конечно. Кстати, если ты уже поел, давай-ка собираться...

Димка согласно наклонил голову. Настроение постепенно приходило в норму.

На улице оказалось так холодно, что Димка замотался шарфом по самый нос. Руднев был молчалив, серьезен, периодически поглядывал на молчащий телефон.

- Пропущу сегодня репетицию, - сообщил ему Димка, доставая свой Самсунг, - сейчас Давиду позвоню, предупрежу.

- Это еще зачем? – удивился Руднев. – У тебя достаточно времени...

- Хочу вас проводить. Только не спорьте! Геннадий Трофимыч вряд ли меня за это убьет, а вы будете уже недоступны для его гнева. Не волнуйтесь, буду вести себя идеально.

- Это лишнее, Дима, поверь, совершенно...

И тут у Игоря Палыча зазвонил телефон. Димке показалось, что на маленьком пятачке перед остановкой, где они ждали трамвая, стало светлее - Руднев весь подобрался, его лицо засияло.

- Ну привет, - сказал он таким невероятным голосом, что Димка устыдился и отошел подальше. Пусть пообщаются, давно ведь не виделись. Пусть.

Руднев говорил и говорил, нарезая круги вокруг трамвайного кольца, дергал себя за полы пальто, поправлял волосы, машинально искал отсутствующий шарф. Его лица видно не было, но Димка представлял себе волнение и радость, которые на нем отражались. Пусть.

Он проводит Руднева на самолет и узнает маршрут. Достаточно знать название города, все остальное – решаемо. Школу, конечно, нужно закончить, а летом... летом он будет свободен. Эдик обещал, что в кабаке, куда их с группой приглашали выступать, клиенты настолько щедрые, что поднять пару штук за месяц вообще не вопрос. Конечно, Ника будет ныть, что петь в ресторане опасно, но кто его слушать будет... Заработает денег, оденется нормально и поедет в тот город. А найти человека, зная имя и фамилию, не такая уж сложная задача. У него получится, всегда получалось...

Руднев все еще общался со своей «любовью», когда ожил и Димкин телефон. Ника! Легок на помине...

- Да, - сердито бросил Димка, давая понять, что не расположен извиняться и вообще разговаривать. – Что?

- Да... ничего, - испугался Ника, обескураженный резким Димкиным тоном. – Дим, ты не позвонил, у тебя что-то случилось?

- Ничего не случилось, занят был, ты же знаешь, у меня репетиции и куча хвостов в гимназии. Я сто раз тебе говорил...

- Да я помню, помню... – виновато проговорил Ника. – Прости, пожалуйста.

- Ну, чего ты хотел? – нетерпеливо спросил Димка, боясь, что Руднев сейчас возьмет такси и смоется. - Зачем просил позвонить?

- А, да! - затараторил Ника. – Что сегодня было! В общаге на Космонавтов девочка родила, прямо в душевой. Воды отошли, а она не стала в скорую звонить, побоялась, дурочка, что из общаги погонят! Мы с Мишкой Шубиным, это ее парень, немного дружим. Он мне позвонил, я же рядом живу, и мы...

- Ты... роды, что ли, принимал? - потрясенный Димка чуть не выронил трубку. - Блядь, только с тобой такое могло случиться!

- Нет, то есть да... мы только начали, когда скорая приехала, но головка уже вышла, даже с волосиками! И я очень помог, врач даже пообещал, что позвонит в колледж и расскажет, как мы с Мишкой... Дим, это такое... я тебе передать не могу! Я видел, как он появился, малыш, мальчик! Крошечный, красный весь, сморщенный. Настоящее чудо! И здоровенький! Я плакал, только не сердись, ладно...

- Ну, в этом я даже не сомневался, - вздохнул Димка, уже мягче. – Ты где, вообще? Что-то там у тебя шумно...

- Мишка же отцом стал, пригласил отметить... Он уже, правда, не соображает ничего, но тут его друзья подтянулись, домой сами отвезут. Я просто так сижу, за компанию... Дим... я знаю, что ты устал и у тебя репетиция, но... ты не можешь приехать? Так хочется тебя увидеть, сил нет. Или, хочешь, я приеду? Только скажи, что купить? Ты, наверное, голодный?

В этом был весь Ника. Вряд ли за день он съел больше, чем две-три маслины из коктейля, но о Димке должен был побеспокоиться. Что с тобой делать, Ника...

- Дим, точно все в порядке? Ты какой-то...

- Да устал просто, - Димка снова выхватил взглядом стройную фигуру Руднева, прижимающего к уху телефон. – Ладно, приеду... только я не голодный.

- Правда? - Ника от счастья, казалось, готов был запеть. – Господи, как же я соскучился... Ничего по дороге не покупай, слышишь! Купишь какую-то гадость, как всегда. А у меня борщ есть и софоровый мед, сегодня в поликлинике угостили. Вкуснющий! Если вдруг приедешь раньше, ключ на старом месте, только дверь хорошенько захлопни. Я буду примерно через...

Когда Руднев вернулся к остановке, Димки на месте не было. Он сидел у окна в маршрутном такси, кутался в шарф и махал ему рукой.





Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.