Последняя надежда

      Небольшая комнатка с серыми стенами и потолком очень скудно обставлена. Узкая кровать с жестким матрасом и низенький столик, привалившийся к стене. Вот и вся мебель. У самого потолка пробито небольшое окно, при всем желании из него было бы невозможно выбраться, да и толстые прутья решетки этого бы не позволили. Толку от этого окна было мало, оно было слишком высоко и пропускало совсем немного света, других источников освещения внутри не было. В воздухе в маленьком лучике извне мерцают пылинки, но красивого в этом мало. В комнате давно не убирались, из-за этого дышать было практически нечем, все источники свежего воздуха были перекрыты, а от пыли вы, скорее всего, закашляетесь…       На кровати лежит юноша. С первого взгляда можно посчитать, что он мертв: его кожа бледна и имеет легкий синеватый оттенок, его тонкие руки изрезаны рваными полосками шрамов, кое-где шрамы ещё свежие, покрытые тонкой кровавой коркой. Но кровь не сочится, она словно застыла внутри. Под свежими шрамами виднеются более старые, они будто наслоились друг на друга, придавая коже пугающий рельеф. Темные волосы парня спутаны в грязный клок, состоящий из земли, пыли и чего-то красного. Его грудь впала, но редкие и резкие рывки вверх говорят о том, что парень жив, он дышит, ну, или, по крайней мере, пытается дышать.       Парень, хотя его скорее можно называть мальчиком, резко дергается и подскакивает с постели, словно его только что ударило током. Его черные глаза мечутся от стены к стене, как будто пытаются найти путь к спасению. Полный ужаса и дурных предчувствий, он тщательно осматривает окружающую обстановку и постепенно успокаивается, пока на него не накатывает новая волна паники.       — Что я сделал… — шепчет юноша, сползая с кровати, словно безвольная кукла. Его руки и ноги не хотят держать исхудавшее тело и подкашиваются под его и так небольшим весом. Мальчик стонет, то ли от боли, то ли от пронзивших его мыслей. Воспоминания прошлой ночи шквалом захлестывают его, не давая разобраться, структурировать их. Он может только постепенно захлебываться в своих поступках, в том, что вчера он убил свою приемную мать, разнес дом, в котором жил всё это время, а потом и пол Нью-Йорка. Из-за него пострадали невинные люди…       Краем сознания Криденс понимал, что факт смерти собственной матери беспокоил его меньше всего. Он даже испытал еле заметный всполох удовольствия, когда вспомнил о том, как её безвольное тело упало на твердый дощатый пол и больше не шевелилось. Но за легкой искоркой удовольствия хлынули более болезненные воспоминания… Холодная сталь словно пронзила его ладони… снова. Он так привык к этим ощущениям, что даже сейчас чувствовал их как наяву, несмотря на то, что причина всех его истязаний уже умерла, он убил её. Чтобы хоть как-то избавиться от этой фантома боли, Криденс запустил пальцы в волосы и с силой дернул, в его руках осталась пара клочков засаленных и грязных волос, в которых запеклась кровь.       Сердце яростно стучало, разгоняя кровь по венам. Руки, израненные матерью-садисткой, тут же снова начали кровоточить, на пол упали две крупные капли. В пустой комнате Криденс словно слышал, ощущал звук падения, звук того, как кровь медленно стекала по его запястью. Как будто слепой, он наблюдал за тем, как ещё одна капля медленно ползет по руке. Он пытается осознать произошедшее, но вдруг…       Криденс резко поднял лицо, широко распахнув глаза. Где он находится? Он не понимал, как он попал сюда. Последнее, что он видел это ярко-красный всполох, но после этого лишь пустота. Внезапно, ему стало душно, тесно, воздуха в груди не хватало. Парень подлетел к окну и вытянул руку вверх, пытаясь дотянуться к так называемой свободе. Там за окном светило яркое солнце. С кончиков пальцев ему на лицо упало что-то красное, вязкое, и потекло по щеке, затекая за воротник. Хотелось вдохнуть, но легкие изнутри словно сомкнулись, склеились, не давая воздуху ворваться внутрь. В груди жгло.       Он попытался успокоиться, мыслить рационально, но за эти девятнадцать лет жизни он так и не научился держать себя в руках. Он боялся, боялся не по-детски, но боялся как ребенок, он не видел выхода из сложившейся ситуации. Он не понимал, что от него хотят, он был в абсолютно незнакомом месте, где-то рядом были незнакомые люди, от которых можно было ждать чего угодно. Криденс знал, что точно будет больно, с людьми, которые убивают своих близких хорошо не обходятся. И каждую секунду он ждал этой боли, неизведанной, внезапной боли из неоткуда, которая просто его убьет.       Сейчас он как раз хотел умереть. Просто закрыть глаза и больше не чувствовать всей боли, всех страданий, которые ждали его впереди. Он остался совершенно один в этом мире. Несмотря на всю ненависть к матери, она была единственным человеком, к которому Криденс мог пойти, но теперь таких людей больше нет… как нет и дома. Да и все люди, которые жили вместе с ним в приюте, теперь его ненавидят.       «Грейвс…», — мелькнуло незнакомое слово в голове юноши, но он не знал, что оно значит. Не мог вспомнить, где его слышал. Может, это что-то плохое, а значит и помощи ждать и надеяться не стоит. Первый раз в жизни надо взять все в свои руки, быть смелым и решительным, первый раз в жизни надо совершить взрослый поступок и… убить себя.       Он и раньше думал об этом, но тогда это казалось ему грехом, тем, за что он будет вечно гореть в аду. Но теперь это мало его волновало, его личный ад уже был здесь, он окунулся в него полностью, и вряд ли то, что его ждет после смерти, будет хуже того, что он испытал тут. Смерть была единственным выходом.       Криденс был уверен в правильности этого решения. Оторвавшись от стены, к которой он припал, чтобы не упасть, нетвердым шагом, ссутулив плечи, он пошел к столу, который казался вполне подходящим, чтобы разбить об него голову. Ноги не шли, поэтому молодой человек шлепнулся на колени, которые издали противный хруст, и продолжил свой путь к цели. Эти полметра показались Криденсу мукой. Он медленно передвигал конечности, оставляя за собой кровавую полоску, колени с каждым шагом отдавали по нервам не хуже металлической пряжки. Пыль попадала в раны, колола, резала… В этот момент он мечтал просто упасть виском на острый край стола и закончить всё это.       Добравшись до стола, Криденс устало уронил голову на его поверхность, которая оказалась холодной. Лицо горело, поэтому Криденс несколько минут просто прижимался к поверхности щекой, пока стол не стал одной с ним температуры.       В голове Криденса крутились разные мысли, которые постепенно стали складываться во вполне понятные картинки.       Он помнил жуткую тьму, которая холодными пальцами утягивала его куда-то далеко, куда-то туда, где было тепло и спокойно, где никто не хотел тебя ударить, никто не испытывал ненависть. Это место было идеальным, чтобы забыться. Но сейчас эта тьма была недоступна… Он чувствовал её внутри, но что-то сдерживало её, не давая вырваться. Может это был он сам? Он и есть темнота…       Вторая картинка сложилась в голове Криденса воедино, отчего голова парня тут же поехала в сторону, словно больше не хотела оставаться тут с грешным телом.       — Я убил человека, — пересохшими губами прошептал Криденс, если бы в комнате был ещё кто-то, кроме него, он бы не услышал ни слова, всё это больше походило на бормотания сумасшедшего. Но для Криденса эти слова значили очень много. — Я убийца. Меня будут судить.       Голова молодого человека откинулась назад, словно повисла на невидимой веревочке, которую удерживал неумелый кукловод. Его плечи ещё сильнее сжались, а кожа приобрела более нездоровый синеватый оттенок, чем раньше.       — Меня накажут… мне снова будет больно, — постепенно повышая голос, зашептал парень, пытаясь подняться на ноги. И ему это удалось.       Это было похоже на внезапно наступившее безумие, прилив сил, парень метнулся от одной стены к другой, с силой ударив кулаком по штукатурке, оставив еле заметную вмятину и красный след на поверхности. Он царапался и вгрызался ногтями в твердый камень, не понимая, чего он хочет этим добиться. Просто вырваться наружу… Не получив никакого результата, Криденс кинулся на кровать, пытаясь найти что-то понятное лишь ему одному.       Изогнувшись в неестественной позе, он выгнул спину, втянув шею в плечи так, что казалось, что голова растет прямо из тела, и закричал. Этот крик принадлежал не человеку, нет, он принадлежал загнанному зверьку, зверьку, который просто хочет, чтобы его убили, но для его мучителей это слишком просто. Он знает, что перед смертью над ним хорошенько поиздеваются, прежде чем снимут шкуру.       Вцепившись ногтями в свои предплечья, Криденс с силой рванул в сторону, оставляя под ногтями свою кожу, сдирая почти зажившие раны и создавая новые. Справа и слева на руках появились красные полосы, из которых кое-где начала сочиться кровь. Никогда Криденс так не нуждался в физической боли как сейчас. Она возвращала его к реальности, не давала забыть о том, что он должен сделать, не давала провалиться в омут жалости к себе, в омут болезненных воспоминаний о прошлом.       — Я должен убить себя, — уже громко сказал парень. В его голове стали возникать смутные воспоминания о том, о чем он не должен был знать. Но он знал. Он догадывался, что он находится в руках у волшебников, скорее всего в тюрьме. И от них он не дождется жалости за свои поступки. Он знал, какие наказания в мире волшебников несут убийцы. От одного этого слова у Криденса по телу пробежался холодок. Дементоры. Он не знал, что это значит, больно ли это, он знал лишь то, что он не должен этого допустить. Он накажет себя сам. За свои девятнадцать лет он твердо усвоил, как это делается. Наказание соизмеримо с преступлением, а наказание за убийство может быть только одним…       Дверная ручка едва заметно дернулась, но Криденс уловил это движение. Рванувшись вперед, он схватился за неё, понимая, что времени больше не осталось, что это его последний шанс… Но он был упущен. Две пары крепких мужских рук скрутили его и оттащили обратно на кровать. Он не мог сопротивляться, он снова был тряпичной куклой на ниточках. Он не чувствовал большую часть своего тела, руки были сведены сзади, а в поясницу упиралась чья-то твердая коленка, прямо туда, где до сих пор болели шрамы от побоев матери. Его голова сиротливо повисла, словно нить, удерживающая её, порвалась.       В комнату зашли трое: женщина в темном пальто и двое мужчин, один ещё молодой, в смешном пиджаке, а второй постарше, в строгом костюме и с тростью. Он держался слегка позади, словно боялся подходить ближе и прятал взгляд. Сквозь застланные пеленой глаза Криденс смог разглядеть отдельные черты его лица, правильную форму носа, точеные скулы и пухлые губы. Эти черты были очень хорошо ему знакомы. Он любил эти черты.       — Мистер Грейвс, — прошептал мальчик, перед ним стоял его последний лучик надежды.