Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

1.

20 декабря 2016, 18:48
Я как-то увидел, как Попович крестится перед выходом на лед.
Крестится, представляете?
Стоит сказать, что на нем тогда костюм пирата был. Латекс этот весь, и люрекс, и коньки до колен на манер сапог — и цыганская красная перевязь, блядство блядством. Вроде бы и срам прикрыть, но эффект, естественно, противоположный.
Я заржал, конечно.
Гоша в ответ глянул, как на выстрел в спину, ей-богу.
Я богохульник, я мудак, я потому и помню отлично свою бабку — а как же, единственное родное существо до Якова, наверное, если уж собак тут брать в расчет не принято — что, блядь, за страна такая… Бабка моя, Светлана, была черная, пока не вылиняла на восьмом десятке, смуглая, как будто обгоревшая вечно, и черноглазая. В ней говорили если не Блоковские скифы, то башкиры точно, и лицом, и вслух — мамаша так поспешно выскочила от нее и ее восточной натуры подальше замуж за белобрысого говнюка Никифорова, что я всю жизнь (сколько бабку знал) думал, что мама ее боится.
Еще бы не бояться.
Баба Света, даже молясь, откровенно пугала. Попробуй у такой не уверуй.
Я был деревенский из-за нее, пропах всем, чем можно пропахнуть в деревне, и очень долго старался в себе этот запах держать — теплый, молочный, неприятный, но почему-то не грязный, такой настоящий и сладкий, что тошнило от всего другого позже, когда меня утащили-таки жить в Питер. Тошнило от всего городского, дымного. Не такого, как этот запах дома, запах детства…
В общем, я был бабкин. Такие дети доставляют родителям больше всего проблем. Особенно если таких увезти от каменной стены в цветастом ситце совсем пиздюками. Сколько мне было? Четыре?
И это мамаша еще припозднилась, в катание надо бы совсем мелким…
Особенно если бабка отвесит в пустую голову раз и навсегда:
— Может, и нет его там наверху, Витя.
— Кого?
— Никого нет. Совсем. Да только неглупые люди придумали, сынок, это все, чтобы каждый ребенок скотиной не рос. Ты его на колени поставь, уговори, что за ним следят всегда — он и не станет творить пакость никакую, даже когда мамка не смотрит.
Баба Света разбиралась в экзистенциальной паранойе еще до всей этой хуйни с Большим Братом, Матрицей и даже Меченными, это дерьмо начали изучать в России в конце девяностых, как всегда, поздно и не вовремя, когда и без рака на горе все раком стоят…
— Может, и глупости это все, Витя.
У бабы Светы все могло быть.
— Да только ведь жить-то на свете так легче. Знать, что надо быть готовым, следить за собой, дожидаться, как свиданочки, прихорашиваться — не на вечер, а насовсем. Даже если не встретишь никогда, Витя, — хорошим человеком получишься. Хотя бы и для себя.
Попович упал.
Даром что крестился.
Я уже не заржал, рухнул он серьезно, голову разбил в кровь, ладно хоть прокат был тренировочный, пусть и генеральный, мы тогда чуть не ебнулись все — сотрясение, вывих запястья, и даже никаких обезболивающих толком нельзя. Он был второй, он был резерв, Гоша был важен — меня, идиота, кто знает, может, я тоже вот так вот — и кому тогда выступать?
Лежи и крестись, как придурок.
Гоша лежал и, сколько его хватило, все смотрел злыми глазами на меня, пока каталку за угол не завернули. Как будто это я виноват в том, что он упал. Как будто потому, что я засмеялся над его суеверностью, его вера с размаху сама об лед шандарахнулась… и что это за вера тогда?
Гоша в очередной раз ссорился и мирился со своей Меченной. Внешнеполитический курс уже не одобрял использование иностранных словечек в великом и могучем. Не такой, конечно, атомный пиздец, как сейчас, это был, но уже весомо. Все болели, даже я.
Яков, человек куда более умный и старый, конечно, смеялся:
— И не «тулуп» тогда, а «цыпа на цырлах», выходит?
Помню, мне давно, наверное, в мои больные шестнадцать, очень хотелось, чтобы моим Меченным был Яков. Вот был бы беспроблемный вариант…
Гоша скрылся за поворотом, бледный и окровавленный пират. Его музыкальную тему гоняли и гоняли по кругу, забытую в панике.
У меня в руках его перчатки остались.
Хуевый я получился человек, баба Света. Очень хуевый.

Была у меня Шурочка.
Алекс. Александра Аннабель Свит.
Американка, в общем. Белокурая, высокая, грудастая, с безупречной осанкой и широкими, как у пловца, плечами. Одиночница.
В русской сборной ее прозвали за глаза Пежичем. Наши бы и в глаза прозвали, но мы принципиально не хотели поддерживать миф о том, какая Россия лютая гомофобная страна.
Да и потом, я ведь любил ее. А остальные любили меня, а значит — заткнитесь, ущербные.
Тем более, в ту прекрасную весну с нами уже везде в кильватере таскался Юрчик, при котором неловко было выглядеть совсем уж мудаками. Ребенок, вроде как. Тогда Яков возил с собой целый звонкий выводок юниоров из России и бывшего Союза, но только Юрка был везде с нами, что-то вроде сына полка.
Плисец наш. Златолобое солнышко, белокурое чудо, тихий атомный пиздец.
Юрчик лез везде, был везде, гнулся как кот, в любую сраку без мыла — спорт любит таких. Он везде хотел быть первым, и я был одним из тех, кто точно знал — этот будет. Иные делают это правдами и неправдами, Плисец — только правдой, никак иначе, по-другому ему не позволит юношеский максимализм и талант.
Короче, Бог его поцеловал в лоб, Бог же ему отвесил знатный поджопник, юное дарование полетело без тормозов прямо на вершины большого спорта.
То ли мне хотелось его прирезать коньками, то ли обнять и шею свернуть — нежно так, любовно, уж больно в нем было много меня.
Болезненно много, он еще завел привычку ходить за мной и в рот заглядывать.
Я смотрел на него и знал, что он будет лучше легендарного Никифорова.
Он уже был лучше.
Шурочка бесила его бесконечно, я не отставал — ну сами посудите, древняя мужская забава, разозли младшего в стае самца и смотри, как он пытается сам себе хвост отгрызть, ну любо-дорого же.
Юрка очень жадно наблюдал, как я катаюсь с Шурочкой, и все боялся, что я в парное уйду.
Да мы, в общем-то, так катались с ней, что все боялись, даже умный Яков опасался. Дошел до того, что про контрацепцию напомнил.
А то, что Шурочка с меня ростом была, никого не волновало.
Американцы не такие ебанутые в плане размеров женщин-фигуристок, несмотря на поговорку про хороших танцоров.
В общем, весна у меня удалась настолько, что я стал как-то даже разделять опасения Якова нашего Давыдовича.
Мне начало казаться, что вот и я уже вижу, как по траве перед пугающе не абстрактным домом носятся белобрысые дети.
Долговязые аистята, причуды скрещивания вольных степных кровей с примесью интеллигентных питерских генов и отборных южноамериканских, конопатые, синеглазые, красивые, в общем, да, я поплыл.
Да, мне почти казалось, что на спине у Алекс мое имя этими уебанскими веснушками вдоль хребта.
Насрать мне было на ее «William G. Lincoln», уверенное, как Жириновский, четким каллиграфическим почерком на загорелой коже. Тем более, на таком месте, которое врачу-то не всякому показывают, не то что любовнику.
И ей было глубоко наплевать на мои непонятные каракули.
Баба Света, помню, давно, еще когда я мало что понимал, бросила разбирать то, что проступало на моей тощей щиколотке. Только шутила:
— Наверное, врач будет. Или медсестра.
Что-то размашистое, косое, недописанное — как будто не хватило пасты, терпения, времени нормально вывести буквы. Кажется, на английском, а может, все же кириллицей. Блядский автограф — на тебе, отъебись только, Витя, ты не одинок, тебя кто-то ждет, будь добр, не расти отмороженным совсем.
Ну как это не отмороженным, попрошу, я же фигурист.
В общем, при доле старания можно было разобрать в этой вязи что угодно, и моя прекрасная маленькая счастливая жизнь с Шурочкой туда тоже вмещалась.
Шурочка проявляла понимание и мою надпись не трогала. Ни во время секса, ни в разговоре — никогда. Когда мы подали документы в посольство США, нога болела так, что я на месте во все поверил.
Самой Шурочке с ее надписью на коже бедра, там, изнутри, где женщинам обычно целовать приятно, пришлось еще хуже, но она храбрилась, моя бедная американская неслучившаяся жена.
Эта сраная песня из «Стиляг» в тот день знатно еще привязалась — Гоша нашел-таки случай отомстить мне за все и сразу.
Плисец нам помолвку сорвал.
Позвонил из больницы, сообщил могильным голосом, что умудрился упасть за неделю до соревнований, до отъезда в Москву — и я бросил все, помчался. Прямо из ресторана. В бабочке.
Юрка говорил, как из могилы.
— Приезжай, Вить, я их английский нихрена не разберу, они так тараторят, а меня кроет, как им сказать-то, что мне ничего прокапывать нельзя, Вить, скажи им, отъебись от меня, блядь, не трогай! Вить, быстрей приедь, Яков в пробке там стоит, Вить…
И черт возьми, она бежала рядом, она вызывала такси, она быстрее меня действовала. Позвонила кому-то, наорала в трубку — я любовался, Господи, я так ее хотел.
А руки тряслись. В голове стучало: «Юрка, Юрка, Юрка», наверное, многое в нем было, наверное, мне льстило его внимание, наверное, я все-таки видел в нем второго себя, видел, каким он станет.
Наверное, я хотел в этом участвовать.
Ну или я просто привязался.
Не хотел, а привязался.
Алекс держала меня за руку, у нее слезливо блестели глаза, ярко-красные ногти впивались мне в запястье под хрустящими манжетами.
— Всьо будьет хорошо, Вик, — говорила она. До сих пор помню.
Уильям Джи Линкольн был главным хирургом-травматологом отделения скорой помощи. Он влетел вихрем, рыжий и высоченный, разогнал всех медсестер, отобрал шприц у санитарки и сам заполнил карточку на Юрку.
Попросил автограф у меня и у Плисецкого. Заверил, что никто ничего ему не будет давать и колоть, что он большой поклонник, что он в полном восторге и сделает все возможное, чтобы растянутая лодыжка к утру была в рабочем состоянии.
Я подписал ему именной бэйдж сотрудника, маркером прямо поверх пластика. Прямо поверх надписи, которую видел всякий раз, опускаясь на колени перед своей невестой, чтобы ей отлизать. Тем же машинным аккуратным шрифтом.
Линкольн пожал мне руку и перевел взгляд за мое плечо.
Знаете этот жанр порно — сэндвич? Кажется, больше всех везет пареньку или девчонке посередине — и вашим, и нашим.
Кажется.
Вам просто не показывают этот момент, где этот несчастный орет — тормозните, я схожу, дальше без меня.
Всю душу выебали. В одну секунду. Всю.
Я обернулся и посмотрел на Шурочку. Шурочка меня не видела. Она смотрела на бэйдж, у нее подрагивали пальцы — наверное, если бы это не был приемный покой, она бы начала задирать платье, чтобы показать всем свою метку, свой приговор.
Соулмэйт. Так это у них, у американцев, называется. Она мне все уши протерла, насколько ей насрать на это все, насколько это все дело не судьбы, а генетики, которую они, американцы, давно обошли и оставили позади и подчинили себе.
Генетики, да?
Я стоял, смотрел, как моя Шурочка горит заживо, и вспоминал свою бабу Свету.
Для этого, значит, растешь духовно, воспитываешь себя, ждешь встречи, готовишься всю жизнь.
Чтобы потом для себя самого хорошим человеком и остаться.
Я кольцо ей отдал. Прямо там. Посмотрел на них обоих еще по разу, снял с пальца обручальное и отдал этому Линкольну. Один размер, представляете?
Шурочку я больше не видел. До отъезда в Москву сидел возле Юрки и просто ждал.
Говорят, я охуенно откатал на американском этапе Гран-При. Я этого не помню, но зная себя, Якову верю.
Юрка, бледный до прозрачности, радовался жизни. Он даже катался, этого я тоже не помню.
— Кобыла, — говорил он громко, лежа в палате, наверное, хотел, чтобы все медсестры слышали, — хорошо, что отвадили.
Если бы я его тогда ударил, у него бы голова разлетелась на части, таким он выглядел хрупким. Прямо в красную кашу по всей подушке — только патлы бы белобрысые метнулись. И ручки-ножки — одна здесь, другая там.
Я посидел и вышел, Яков нагнал меня в коридоре.
Думал, я плакать в него буду там, или что?
В Москве я взял золото.

У Юрки метки не было. Он хвастался этим так, как будто это была лично его заслуга.
Я не стал ему говорить, что это не означает, что с ним никогда ни за что не приключится никакой хуйни.
Он был весь в своем катании, он готовился к восхождению — не иначе, — к взрослой лиге, его тащило, по-другому и не скажешь. Ему не было дела ни до кого, кроме себя, и я просто как в зеркало смотрелся — за исключением некоторых небольших отличий.
Юрка, например, в силу подросткового возраста, отрицал секс как концепт (очень интересовался, но не знал, на какой козе к этой теме подъехать), любовь (фу, для девок!), отношения (некогда, серьезно, откуда у звезды на такую поебень время?).
Я точно знал, что написало у Криса на пояснице, и как он кричит в голос, будто каленым железом приложили, если провести по надписи языком.
Я коллекционировал метки, я трахал все, что согласно было со мной трахнуться, я брал и давал, мне ни разу не попался немеченный. Более того, на новом этапе в Канаде я нашел девушку из обслуги, которая носила метку с моим именем.
Круче секса у меня никогда не было.
Никогда.
Круче этого всего был только лед, он превратился в потрясающую метафору того, что бывает, когда человек старается быть плохим изо всех сил.
Я даже не мучился.
Просто подумайте — его царапают, на нем оставляют метки каждый день, но в целом, издалека он все еще отлично выглядит и блестит.
Каждая отдельно взятая метка не имеет значения.
Яков, кажется, выдохнул — меня не интересовал никто, кроме себя, это ли не мечта тренера? Только расти, только двигаться, не отвлекаясь.
Я не понимал — или не хотел понимать, почему он недоволен.
— Не для себя катаются, — Якову пить позволяла позиция тренера, я смотрел и завидовал, клятвенно обещая себе надраться в слюни при первой же возможности. С каким выпердом судьбы должна быть связана такая возможность, я разрешил себе не думать.
Есть перед тридцатником такое золотое время, когда тебе кажется, что всегда будет двадцать семь.
Это как раз тогда, когда всякая блядь считает своим долгом напомнить, что тебе уже тридцать, Витек, что с тобой не так?
Со мной все так, вот так и еще вот так можно, если ты, конечно, не устал, мой друг.
— Для кого-то.
— Я для тебя катаюсь, Яков, что тебе еще надо?
Я думал, он разозлится, для него это было как два пальца, с пол-оборота. Но Яков засмеялся.
— Я надеюсь, доживу до дня, когда и на тебя свой найдется.
Я хотел сказать — на тебя вон нашлась, и что? Доволен ты? Счастлив?
Я хотел сказать — и что тогда будет, дядя Яша?
Я хотел сказать — дай Юрке два года, и он меня нагнет как Бог черепаху, и никакая метка для этого ему не нужна будет.
Я сказал:
— Не доживешь.