Некоторых людей стоило бы придумать +1836

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

2.

21 декабря 2016, 12:04
Иногда вы задумываетесь, кому вы обязаны всем, и этот процесс всегда делится на две стадии.
Первая — церемония награждения «Оскара». Предсказуемая часть. Спасибо матери с отцом, что я родился пацаном.
Вторая — Нобелевская по ядерной физике. До сих пор не верю, что я тут стою, и не до конца понимаю, какого черта я тут стою, как хуй на именинах, а главное — вы могли бы представить, что мое счастье будет зависеть от плешивого профессора из универа? Вот и я нет.
Вторая часть всегда честнее, пораскинув мозгами, вы с удивлением обнаруживаете, что должны вы совсем не тем людям, которым готовы задолжать.
Не тем людям, которые попросят что-то взамен.
Вот Крис, к примеру. Вроде бы мы друг другу и никто. Крис влюблен в другого человека, я влюблен в себя, и кому, как не этому гондону, я обязан даже этим откровением?
Это ведь Крис, лениво валяясь в кровати, как-то раз закурил и засмеялся как пьяный, глядя через дым:
— Жаль, зеркало не трахнешь, а, Вик?
Крис и раскачал меня тогда, после помутнения с Шурочкой — а как назвать это еще?
Крис выбил заднюю дверь. На его-то счет никто вообще не сомневался, на мой — тоже, а стоило бы. Я был абсолютно верен женскому идеалу много лет, самому теперь смешно. Какая в жопу разница-то? Рот у всех тоже устроен примерно одинаково, дело только в технике, и кому, как не спортсмену, это оценить.
Я это оценил.
Еще на юношеских были звоночки, Крис вообще всегда развивался быстрее, благослови Господи просвещенный Запад, Яков бы сказал — загнивающий.
Я как-то и не заметил, как он догнал, перегнал, подкрался, перегнул. Бухнулся как-то в лифте на колени, дав по кнопке экстренной остановки, сказал — хватит страдать, смотреть противно. И ширинку мою расстегнул.
Я забыл тогда, на какой этаж собирался ехать.
Даже легче так.
Вот еще один идеальный кандидат, будь Крис моим Меченным, проблем бы не было.
Но Крис не был. Самое смешное, не был. Я был бы рад. Единственной буквой в корявой росписи на моей ноге — темно-коричневым пигментом, как хной, — которую можно было разобрать, была как раз «К».
— «Кристофф» пишется через «Цэ», — как школьнику, объяснил мне он как-то раз, закатив глаза. — Может, конечно, надо бы уточнить у маман, если она в хиппи-годы своей молодости не гуляла с немецкими льʼэтудьян, тогда-то конечно, тогда-то, я, как Кобейн, через «Кей», твоя судьба…
А то я не знал, спасибо. Нахуй такую судьбу.
Любую судьбу.
А Криса — буквально на хуй.
Или Яков Давыдович. Мать, отец, брат и сестра, и тетка из Рязани — все в одном. Как я его, наверное, заёб. Я себе сам не представляю. Я бы себя прибил.
Или вот Юрка, простота моя святая белобрысая, спасибо ему большое, господа и дамы. Если бы не он и не его сраная чемпионская лодыжка, я был бы уже год как счастливо женат, не пил бы сейчас шампанское в компании швейцарского говнюка, не смотрел бы на толпу гостей, с тоской понимая, что русские женщины самые красивые, а русские журналисты — самая ебливая дрянь в этой жизни.
Ушел бы из спорта уже. Купил бы дочери крохотные коньки — у меня бы в них даже кулак не влез.
Не вот это вот все.
— Кризис среднего возраста, — Крис пожал плечами. — У тебя золото, тебя любят, тебя ждут дома. Ты, мой русский друг, зажрался, как вы это говорите.
— Собака ждет, — я лыбился, а что делать-то еще, если постоянно фотографируют? Пресса уйдет через полчаса, оставив нас с законным правом на разнузданный русский корпоратив. Не будь я человеком приличным — прямо бы сфотографировал бы эту несчастную толпу иностранцев, которые уже чуют висящее в воздухе предчувствие беды, это просто на лицах написано. Даже Крису не по себе.
— Пусть и собака, — легко согласился Крис. — Все знают, что собаки лучше людей.
— Я не буду это комментировать.
— Уж сделай милость, извращенец.
— Но ты лучше собаки, Малыш.
— Что?
— Ничего.
Крис ушел куда-то, и быстро, он всегда так делал, когда я начинал пялиться в пространство и говорить по-русски.
Правильно делал.
Юрка опаздывал, я не впрягался его привозить, он должен был быть с Яковом, но без него было скучно. Юрка вел себя забавно, попав во взрослую лигу — он мучительно стеснялся и прятал это за разухабистой бравадой. Краснел, как девица, матерился, как грузчик. Хлестал шампанское так забавно, махом, и вообще будто вывалился из дивных девяностых.
Стоило подумать об этом — подвезли его тут же, подтверждая поговорку про говно.
Юрка был красный и встрепанный, в гладко посаженном костюмчике выпускника на миллион, я поправил ему галстук и, приняв эстафету, кивнул Якову, который явно томился и хотел уйти в боярский угол к большим пузатым дядям-тренерам.
Я в тот угол боялся даже смотреть.
Никифоров тоже человек, как бы оно ни выглядело. Я боялся тридцати, боялся, что буду вот так стоять, смеяться с одышкой, пуговицу на пупке застегивать, смотреть на своих подопечных с припизднутой собачьей любовью, голос сядет — ээээээх, молодежжжжжжь.
Поэтому я уставился на Юрку, который выглядел как за шкирку притащенный к директору хулиган.
Интересно, как он учится?
— Пошел ты, — Юрка покосился на широкую спину Якова и схватил с первого же попавшегося официанта бокал. — Мудак.
Я отобрал бокал. Просто так, потому что это красиво, потому что Юрка взвился, как петарда, тут же, потому что я знал, что он все равно налакается тайком, просто в силу своих шестнадцати, но грех был не.
— Что опять натворил? — бокал я распечатал сам, облизал губы, поймал взгляд какой-то девушки, — кажется, канадская одиночница, — и обрадовался, как ребенок. Сегодня будет парница, все бывает в этой жизни. — Такой вид, как будто подрался. Журналиста хуями обложил?
— Нет, — Юрка хмуро вертел башкой. — Пизды там дал одному в туалете. Выбесил.
— Ты побил человека в туалете, — уточнил я. — Юрочка, ты дошел.
— Не побил даже, так, шуганул. Выхожу из сортира, а дядя Яша стоит уже, дожидается. Нюх у него, видите ли, на всякое дерьмо. Говорит, это неспортивно, опасно, можно дойти до международки, до дисквалификации, ко-ко-ко… стану я руки марать, блядь…
— Юрий Андреевич, — я уже снял с подноса бокал сам и дал ему, — ты давай-ка на поворотах полегче. Люди смотрят, дамы слушают, не говоря уже о том, что драться нехорошо. Особенно со спортивным противником. Особенно вне арены.
— Ой, иди, а, — Юрка смешно наморщил лоб и цокнул языком. — Помер он там, что ли, на толчке, вон, живой-здоровый, стоит глушит, как мой батя в Новый год, как не в себя. Халява, плиз.
Я повернулся. Юрка показывал на какого-то невысокого мужичка — со спины вообще сопляка, — который стоял в углу к лесу передом, ко всем задом и целенаправленно надирался корпоративным «брютом». От зрелища разбирало пополам восхищением и тоской. Бедняга бухал с мрачным очарованием, почти кинематографическим, хотелось присоединиться. Или дождаться, пока тело упадет, и организовать вынос — почему-то я проникся к нему сочувствием. Это мог быть Виктор Никифоров года через два, один в один.
Виктор Никифоров сегодня отвернулся, назидательно хлопнул по плечу Юрку и отвратительным голосом пропел в краснеющее ухо:
— Ты, Юрочка, наверное, решил, что ты звезда. Так оно и есть. Только, мой маленький, пока не Кремлевская, а елочная.
— Это ты к чему?
— Это я к тому, что ты охуел, милый ребенок. Давай-ка больше не подставляй ни сборную, ни меня, ни Якова, а то поедешь к деду в Москву в строительный колледж поступать, утренним поездом. Понял меня?
Юрка понял.
Он молча кивнул, поставил бокал на столик, развернулся чеканно и зашагал прямой наводкой в тот самый угол, где напивался его незадачливый противник.
Я решил туда не смотреть до поры до времени. Допил оставленное шампанское, решил поискать Криса, устроить себе классический вечер, которым собирался быть доволен впоследствии, в меру пьяный, в меру приличный, в меру приятный. Не прислушиваясь к музыке и болтовне, не запоминая лица, оттарабанив на камеру дежурные реплики, отработав официальную часть с фотографиями, уйдя по-английски.
Не натворив никакой срамной хуйни на публике. Я всегда, как и полагается джентльмену и публичному человеку, творил ее только в молчаливых и понимающих стенах гостиниц и закрытых банкетных залов.
Репутация репутацией, мне было мерзко от себя, но я понимал, что из головы просто так не выбить эту дурь про Меченных, спасибо бабуле.
Может, я еще и ждал. Не хотел быть скотиной, если вдруг что.
Вы замечали, что люди почему-то с огромным талантом, фантазией и немецкой продуманностью шагов делают именно то, что делать не собирались ни при каких обстоятельствах?
Скотина из меня в тот вечер вышла просто на загляденье.

Кацуки Юри танцевал так, как будто точно знал, что завтра его разобьет паралич.
Если бы он так катался, он бы нас всех опрокинул.
Я свернул на телефоне запись его выступления — средненько, но не лишено потенциала, — и засунул телефон в штаны.
Грохот музыки долетал через тонкие стенки туалета даже до моей кабинки, заставляя тонкий пластик идти легкой дрожью.
Вернулся в зал я не сразу, проверил по карманам презервативы, поправил волосы, развязал и убрал в карман пиджака свой галстук.
Иногда я жалею, что нет со мной рядом человека, который бы снимал меня на камеру круглые сутки и время от времени мне показывал.
Какой бы я был тогда замечательный человек, аж самому противно.
Кто бы ни отвечал в тот вечер за музыку на приеме, он был форменный мудак.
Кацуки двигался, встряхивая головой, подтверждая стереотип о врожденной музыкальности своей нации, дергая бедрами и извиваясь так старательно, как будто еще что-то понимал и осознавал окружающую действительность.
Юрка отплясывал за все проебанные в своей жизни утренники, выпускные прошедшие и будущие, свадьбы, на которые его не взяли, и дни рождения, которых у него не было в силу занятости и армейского воспитания деда. Деда его даже я побаивался.
Вдвоем они смотрелись отлично, время от времени к ним пытались присоединиться другие танцующие, но темпа не выдерживали и поддержки не тянули.
Я малодушно вспоминал студенческих годов дискотечный миф о том, что девушка в постели такая, какая она на танцполе.
Вспоминал и не мог не улыбаться.
Я даже пошел к ним, я сделал пару-тройку па, за которые мне до сих пор неимоверно стыдно — что-то пошлое и такое неизобретательное, что удивительно.
Кто-то, явно издеваясь, включил танго. Юрка захохотал откровенно злым смехом, сделал шаг из круга и захлопал, изображая кастаньеты.
Я хотел его убить — это было не впервой, я часто этого хотел. В новинку было другое.
Ебанутый японец сориентировался мгновенно, он ловил меня за руку, раскручивал, ронял в прогиб, гладил по спине, переламывая в талии, вел пьяно, но уверено.
Все фигуристы рано или поздно проходят курс парного катания.
Я просто не собирался делать этого здесь и сегодня. Не в роли партнерши. Не с ним. Он вообще кто?
В силу натуры я легко завожу друзей, и не завожу при этом друзей вообще. Очень удобно, легко и, пожалуй, да, я приспособленец, но знаете ли, я на ошибках отлично учусь. Иногда даже на чужих.
В общем, я чувствовал, что друзьями мы будем. Того сорта, которые улыбаются при встрече, вместе фотографируются на камеру журналистов, иногда радуют подписчиков в Инстаграм, громко рассказывают на пресс-конференциях о великолепии, таланте, чувстве юмора друг друга, короче, о них еще делают забавные выводы девочки и некоторые мальчики-фанаты: «По-любому, они трахаются».
Я и собирался, в общем-то, по-любому, во всех позах, начав с коленно-локтевой. Кацуки располагал к таким мыслям, он был горячий, спина влажная под рубашкой, плечи крепкие и удобные в том самом отчаянном приятном захвате, и рост был самый нужный, чуть ниже меня, идеально, и бедра — тугие, сильные, я почувствовал это в очередной поддержке. И лицо, если разглядеть, приятное, когда не щурится. Не люблю людей с плохим зрением — всегда эта дурацкая безотчетная жалость к щурящемуся бедолаге, к его беззащитности.
Нельзя выставлять беззащитность напоказ и ей не пользоваться.
Кацуки, кажется, пользовался, потому что его слепое лицо хотелось обхватить ладонями и поцеловать так, чтобы он забыл, где пол, где потолок. Я так умел, я так и собирался.
Он ведь в хлам, даже не вспомнит. Может быть, не вспомню и я.
Дурак.
Перемирие казалось окончательным и бесповоротным, и стоило бы пожать руки и разойтись, но сменилась музыка — на какой-то тягучий джазовый сироп, и Юрка тут же в силу возрастной аллергии на медленные танцы, сдался, отойдя в сторону и обмахиваясь галстуком.
Он улыбнулся и помахал Якову — смотри, я хорошо себя веду. Я воочию увидел, как старик тает. Даже я так не умел.
Я повернулся к Кацуки.
Кацуки смотрел на меня.
Велика важность, скажете вы, кто ж на тебя не смотрит, Никифоров, ты же без этого захиреешь, тебе же как воздух это надо — смотрите все на меня! Еще с детства, когда тебя на стульчик мама ставила стихи рассказывать — не дай Бог какому пьяному гостю отвернуться!
Кацуки смотрел на меня. Пугающе трезвыми глазами.
Облизал губы.
Стянул через голову отвратительный дешевый галстук.
Потянул руку к ширинке штанов и технично от них избавился, метнув не куда-нибудь, а Юрке в голову.
Улыбнулись мы друг другу с таким пониманием, что я опьянел мгновенно бокала на два.
Галстук Кацуки накинул на свою голую ногу, поднял до бедра, затянул, отпустил и пошел, развернувшись, куда-то. Толпа, хлопая, дала дорогу. Крис засвистел. Кто-то в голос ругнулся.
Кацуки «отключился» — покинул зону, где он видел меня четко, видел хоть кого-то, блаженны, наверное, все-таки все близорукие сволочи, — и все шел, как по воде, в почти тишине, под затаенное дыхание.
К пилону в центре зала.

Я собирался его выебать. Малодушно сложил и разложил в мыслях, радуясь как раз нужной кондиции — не он первый, не он последний, что он, малолетний? Сам знает, что это такое всё. Все знают, корпоративная этика…
Крис присоединился к нему, кто-то поймал их одежду, за одной медленной песней последовала другая, персонал оперативно подтащил пару бутылок шампанского, и вечеринка превратилась в пенную.
Картина стоит у меня перед глазами до сих пор.
Как Кацуки выгибается, обняв ногами пилон, подметает волосами залитый шампанским пол, глядя на перевернутый вверх ногами мир счастливо и пьяно. Выпрямляется рывком и медленно водит по шесту бедрами — пахом, вверх и вниз, неторопливо и совершенно недвусмысленно. Трахает прохладный металл, оставляя на нем влажные отпечатки голых бедер и ладоней.
Хотелось зажмуриться.
Закрыть глаза стоящему рядом Юрке.
Заорать, чтобы это кто-нибудь прекратил.
А потом придурок рухнул — соскользнул, руки были мокрыми от разлитого шампанского, может быть, или просто он был уже пьян до скотского состояния.
Я чувствовал это падение, как будто это подо мной пропала опора, пол кто-то убрал. Этот микроинфаркт, когда пропускаешь ступеньку под ногой.
Крис его поймал. Зал захлопал. Музыка снова сменилась на быстрый дабстеп — ужасающий ремикс на АББУ, — люди медленно расходились.
Я стоял и смотрел в одну точку.
Хороши были бы заголовки — «Проваливший Гран-при японский фигурист убился насмерть на сочинском закрытом корпоративе. Очевидцы проходят реабилитацию в клинике».
«Легенда русского фигурного катания двинулся умом, попав на случайный стриптиз».
«Амнезия как способ уйти от ответственности? Пьяная оргия фигуристов».
— Виктор, — весил он неожиданно много для таких легких движений, впрочем, приземлялся он тяжело, это я заметил еще на видео, — Вик-тор Ни-ки-фо-ров.
— Да, так получилось, — что я мог сделать? Я поймал его поперек спины, чтобы он не разбил башку где-нибудь еще. На меня смотрели все. Гоша издалека показал большой палец. Юрка следил тревожными глазами, красный, как рак. Яков по-доброму посмеивался.
— Ни капли в рот, ни сантиметра… — пробормотал я и сам себя одернул, придержал придурка за плечи второй рукой, еле выпростав — хватка у Кацуки была бульдожья. — Навернешься, бедолага, стой ты ровно…
— Виктор! — повторил он громче, его косоглазая и пьяная в дым рожа светилась каким-то запредельным счастьем, английский отчаянно смазывался набирающим обороты акцентом. — Виктор, надо поговорить!
— Говори, — я медленно обвел взглядом зал. Солома, казалось, была постелена везде, падай, Никифоров, не хочу. Я показал кулак мудаку из Таиланда, и тот медленно и неохотно убрал свой смартфон. Хороший мудак, понятливый.
Кацуки говорил.
Я стоял, слушал, надеялся, что он ничего не вспомнит наутро.
Если бы я такого наговорил незнакомому мужику, я бы застрелился, протрезвев. Или застрелил бы его.
С другой стороны, сложно считать незнакомым мужика, с которым ты жарил пьяное танго на глазах сотни людей.
Сложно считать его незнакомым после всего, что я сделал с ним в своей голове, да?
Вот каким бы я ни был за всю свою жизнь — я никогда не был сентиментальным. Тут, скорее, наоборот — Яков в глаза, остальные за глаза припечатали без особых стараний даже с моей стороны — ничего святого.
Ничего живого.
Хватит, я уже пробовал.
Мне не понравилось.
Я могу ждать мифического Меченного, и в глубине души надеяться, что это какой-нибудь одноногий негр из Бруклина, который, к нашему обоюдному счастью, никогда оттуда не выползет, и потому я могу творить что хочу, прикрываясь блаженным одиночеством. Красота похуизма абсолютна, холостая жизнь не тяготит, тут наоборот…

Он не вспомнил.
Глянул затравленно и спрятался за очки. Пробежал в аэропорту на свою забугорную регистрацию, здравствуйте, до свидания, вам налево, в Барселону, нам направо — в Детройт, у меня посадка через полчаса, извиняйте, а вы, собственно, кто, помимо того, что вы Тот Самый Никифоров?
Ну и слава Богу. Или кому там слава…
Пятое золото я помню до боли отчетливо. Яков поймал меня после выхода с кисс-н-тирз, взял за плечи, глянул в глаза:
— Я, может, пропустил чего на утреннем прогоне?
Я знал, о чем он, мой бедный заботливый дядя Яша.
С правой ногой творилось некоторое дерьмо. Как не своя, отстегивалась, от щиколотки до бедра, похоже было на дрянное такое растяжение. Я все думал, что рухну вот-вот, журналисты позже назовут мое выражение лица «высшей степенью единения с музой и внутренним голосом»… Я забинтовал ее потуже — если внимательно смотреть запись выступления, можно видеть, что у великолепного Никифорова одна нога чуть толще другой. Да кто на это смотрит — с фигуристами чего только не случается.
— «Автограф» что-то печет, — я соврать просто не успел, да и смысла не видел. Яков, конечно, из тех, кто за своих «сукиных детей» поедет звезды если не с неба рвать, то с Голливудского бульвара отковыривать. Но что он сделает? Устроит всем людям в спорткомплексе допрос с пристрастием? Я выпрямился, осклабился до ушей:
— Давно так не было, наверное, где-то в мире мой миленочек об комод мизинцем ебанулся…
— Сам ты ебанулся, — Яков вдруг сгреб меня медвежьей ручищей за шею, за плечо, повел, как не победителя, а как будто я со всех сторон проебался.
Как будто я тоже Кацуки Юри. Cмотрел я, как он сидит на своей лавке скукоженный, жалкий, голову обнимает, и сколько его тренер не бьется — толковый мужик, я его знал, — все никак не добиться.
Мне тогда любопытно стало — что ему Юрка в туалете сказал? Чего не поделили?
— Когда ж ты уже успокоишься, — пробормотал Яков мне в волосы. Я попробовал дернуться — бесполезно, как в тиски. Здоровый.
— Да я что, я-то всегда спокоен, ты ведь меня лучше всех знаешь.
— Кто у тебя там? — спросил он грубовато, и мне стало тошно. Жалеть? Меня? Да иди ты ко всем херам, дорогой мой.
— Говорят, мальчик, срок маленький, обождем — узнаем точнее, — я заржал, когда Яков выругался и оттолкнул меня, всплеснул руками.
— Узнаю брата Колю, выживешь, — буркнул он и ушел, отмахиваясь.
Я умиленно разглядывал его спину и думал, как же я замечательно залетел. По-другому и не скажешь. Въебался по самые помидоры. Просто с разлету так смачно вмазался, мозги по всему льду.
Из всего этого просто потрясающе получалось кое-что интересное.
На этом увлекательном приеме был кто-то… мой. Кто-то, кто смотрел на меня, узнавал, оценивал, тот, для кого я всю жизнь лепился, обтесывался, тот, кого я ждал.
И я не узнал этого охуительного человека в толпе.
Я скакал по танцполу с этим Кацуки, как молодой козел. Думал о сексе, думал о себе — и только о себе, — о любой мелочной, ненужной хуйне.
Прошел мимо, не рассмотрел.
А теперь метку раздирает дурниной, хоть бегай и кричи — выходи, где ты, тварь? Вот он я, весь твой, кумир миллионов для тебя одного, или одной, ты хоть кто, блядь тебя заеби? Женщина, мужчина, старый, молодой, белый, черный, толстый, худой — мне насрать уже.
Скажи мне, что ты хотя бы смотришь на меня. Смотришь мои выступления. Считаешь мои медальки.
У меня ведь только они и есть. Коньки да медали. Ну и еще моя рожа блядская, никто не жаловался, и огромная однушка в центре Питера, не Москва, конечно, но это дело наживное.
Я три языка знаю, у меня отличная наследственность, я проверяюсь у венеролога раз в месяц, я почетный донор крови, я умею готовить, я чистоплотный, я не пью, не курю, я же спортсмен…
Я нахуй не нужен никому. Я стареющий мудак, у меня ничего за душой.
Скажи мне, что ты хотя бы смотришь. Погладь мой эксгибиоционизм. Мне очень надо.

Стыдный это был период.
Сидел неделю бобылем, разложив свои медали, как дурень фантики, на своем невъебенном диване из телячьей кожи. И пялился, то на них, то на ногу. Нога успокоилась через пару дней. Поныла еще, если подумать, и не такие травмы были, чего расклеился-то.
Кризис просто, опять Крис прав.
То на медали, то опять на ногу.
Имя и фамилия — нет, подпись, «К», уползшая в длинный невразумительный росчерк, и такая же то ли «У», то ли «И».
Как будто жалко было нормально написать, в самом деле.
Пересматривал свои старые видео, гладил Маккачина — бедная псина чуть не чокнулась со мной, бодала в пятку мокрым носом, скулила… стыдно, в общем.
Ладно, хоть пить не не додумался. Это было слишком мелко. Я додумался до чего покруче, это же я.
Нахуй спорт. Нахуй все это. Не надо ждать тридцати, уйду, пока могу ходить, так сказать, пока это получится красиво сделать.
Яков одобрит.

И опять меня Юрка вывез.
Я давно на него поглядывал, он тоже — он прямым текстом и сказал, что ждет, что расшибется, если будет надо, но другого тренера не хочет себе, кроме меня.
Ну, сказал я на это, губа-то не дура, однозначно.
А кто еще-то, с другой стороны?
Он один и стоил работы, я не представлял себя на месте Якова, не водилось за мной этого редкого дара из говна шампиньоны выращивать, мне надо было сразу готовое, уже звездное, уже состоявшееся — плохо ли, на чужой шее в рай въехать? Якову со мной повезло, пусть и мне повезет…
Плисецкий сказал — расшибусь, Плисецкий и расшибся. Сказано — сделано.
Позвонили ночью. До одиннадцати, до самого закрытия Юрка круги нарезал по катку, комплекс отличника и не таких, как он, убивал в молодости — показалось ему, не тот у него лутц четверной в последней программе, и хоть сядь обосрись — не переубедишь.
Яков уехал на полчаса раньше, предсказуемо послав все к такой-то матери.
Набрала меня Бабичева — мы с ней, девкой неплохой, но совершенно от меня полярной, почти не общались. Больно уж она была для меня… умная. Я, как большинство здоровых мужчин, предпочитаю дур и дураков. Бабичева же лезла везде, где не звали, рубила правду в лоб и совершенно не умела промолчать, короче, не моя она была. Совсем.
Я ее тогда впервые услышал такой перепуганной:
— Юрка. Мы на катке. Скорой нет еще. Тебе тут ближе.
— А я вам, значит, доктор Пирогов? — я скатился с дивана и нашарил на стене выключатель. Маккачин бегал кругами и скулил, все понимал, он всегда все понимал лучше людей.
— Давай мухой, — и трубку бросила.
Юрка лежал на льду, не дав никому до себя дотронуться, он только разрешил подстелить под себя наваленные куртки — раздели, казалось, весь персонал катка. Все суетились вокруг, поскальзываясь и матерясь, перешептывались и нагревали телефоны. Мила сидела у головы Юрки, Попович нервно ездил от борта к борту и на кого-то орал в трубку.
Я подошел и заглянул через плечи к Юрке.
Волосы разлетелись по русскому триколору чьей-то олимпийки, лицо было белое, как простыня, даже губы выцвели.
Он часто дышал, прижимал руки к животу и трясся всем телом.
— Картина маслом. В буфете сегодня ел?
Юрка открыл глаза и улыбнулся от уха до уха — так зло, что я тут же успокоился. Выживет.
— Иди ты нахуй, Вить.
Я присел и отнял его руки от живота — ледяные. Хотел глянуть, Юрка как-то жутко дернулся всем телом и взвыл, уставился как на врага.
— Не трогай!
— Да что ты сделал-то?
— Да упал, — шепотом пояснила Мила, — заорал благим матом посреди дорожки, рухнул и не встал, я так поняла, нога подвернулась.
— Тьфу ты, а с животом что? Язвенник?
— Мой дед готовит как Боженька, — Юрка морщился, глядя в потолок зала, — я здоров. Приходи как-нибудь на ужин… Или на обед…
Я встал и огляделся, поймал ошалелый взгляд Поповича, снова на Юрку — тот смотрел, как будто чего-то ждал, глаза у него были стеклянные, поплывшие от боли.
— Нога, значит, в порядке.
— Да, конечно, — прошептал Юрка, — я бы не упал, если бы не пузо, с ним какая-то херня, Вить… Прихватило. Как кипяток в желудке.
— Аппендицит может быть, — зашептал кто-то.
Юрка уставился в мое лицо с ужасом и помотал головой, как будто я мог отменить его аппендицит.
— Помогите мне, я его подниму, — мужики засуетились, подтолкнули под плечи и в спину, придержали коньки, помогли взвалить его на руки и самому не навернуться.
— Поддержка, ты посмотри, моя ты Бережная, — пробормотал я на ухо Юрке, и ухо загорелось, как спелое яблоко.
— Зачем ты всегда такой мудак?
Какой я мудак, Юрка, я хороший дядька, который несет тебя на руках в закат, хотя мог бы сейчас проводить отличный вечер на диване с красным вином и ПорноЛабом.
Нам помогли выйти за бортик, открыли все двери, когда я понес Юрку по коридору, стало совсем тихо. Я поставил его у стены и удержал за плечи, кивнул на дрожащие руки, опять прижатые к животу:
— Показывай.
— А еще чего не хочешь? — Юрка аж взвился. Я вздохнул. Может, с тренерством я тороплюсь, не удавлю ли я его часом однажды?
Он постоял, сопя, потом отнял ладони — водолазка прилипла к мокрой от пота коже. Он со свистом потянул воздух и вздернул кофту и майку сразу до груди — рывком. Зажмурился.
Я постоял, читая надпись поперек бледного плоского живота — ровную, круглым крупным почерком, красивую и вполне четкую.
Юрка разглядывал мое лицо.
— Что там? — голос его вдруг стал тоненьким. — Что там?
Я почувствовал себя хирургом, который сообщает пациенту про смертельную болезнь.
Имя и фамилию эти я знал, и сравнительно неплохо знал. Недурно, очень даже недурственно получится. Завидую белой завистью.
Юрка качнулся и начал медленно сползать по стене, я едва успел его схватить и прибить обратно, придавил всем своим телом, сам не зная, почему так было надо.
Я столько не могу себе объяснить…
— Да блядь, — буркнул Юрка мне в грудь. Я обнял его за растрепанную башку. И из всего плохого, что я мог сказать, я сказал хлеще некуда:
— Расслабься. Там не я.
— Ну охуеть теперь, — я чувствовал, как Юрка дергается и пытается меня оттолкнуть, и чувствовал, как его трясет, наверное, он собирался зареветь.
О, я его отлично понимал.