Некоторых людей стоило бы придумать +2238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

6.

26 декабря 2016, 14:39
Примечания:
Adam Lambert - Underneath
Юри опаздывал.
Ну, это-то новостью не было. Как раз наоборот.
В свой первый день в качестве официального тренера я вообще ждал его на арене полтора часа, успев раз пять прогнать свою собственную программу, стрельнуть сигарету у уборщицы и выкурить ее, таясь, как школьник за гаражами, позвонить и довести до воплей Якова — Юрка добрался хорошо, спасибо, Витя, какое же ты хуйло.
Принять душ и переодеться.
Юри влетел в зал еще со следами от подушки на заспанной роже.
Споткнулся на полдороги, упал и до меня доехал уже согнутым в три погибели. Сделаем вид, что извинения приняты.
О, извиняться он умел. Поднял скорбные глаза, даже губы тряслись.
Вспомню — сдохнуть хочется.
Я посмотрел на часы.
Двадцать минут.
Кататься я сегодня не стал.
И вчера тоже.
Своя песня не шла, не хотела ложиться, не звучала даже — я, наверное, устал от обилия информации и образов в голове. Эрос и Агапэ со мной что-то сделали. Заебали, скорее всего.
Двадцать пять.
Ранняя пташка из Юри не вышла. В остальном дисциплина у него была железная, а упорство и выносливость — просто пугающие.
Однажды я смотрел, как он носится по балетному классу под бодрые вопли Минако. И уснул, представляете?
Говорил же, ничего святого.
Проспал три часа, оказалось, а когда поднял голову — Юри все еще насиловал станок. Минако дремала, уронив голову на мое плечо.
Юри сменил футболку. И только.
Полчаса.
Юри спал крепко, я видел, как он приходит и падает на кровать, вообще не раздеваясь, отключается мгновенно, хотя однажды успел пожаловаться, что в Америке отвык спать на полу и теперь скучает по футону.
Я предлагал ему поменяться, зачем-то же он мне это сказал, про койку. Это лицо надо было видеть.
— Что? Нет, нет, спасибо, я просто…
— Тогда давай ко мне, у меня постель огромная! Вдвоем поместимся.
— Что? Нет, спасибо, мне и так хорошо!
Да я, в общем-то, не рассчитывал, что ты согласишься.
Я не уверен, что бы я делал, если бы он согласился.
Я пропустил момент, когда откровенно злые издевательства — намеренные, продуманные, потому что я не мог ему простить еще свою «Будь ближе», — превратились в игру «Сколько выдержит Юри Кацуки».
Я таких людей еще нигде не видел.
Я ждал вопроса, что, собственно, происходит и зачем, очень рано, но то ли Юри был совсем деревянный по пояс, то ли особый склад ума позволял ему обосновать абсолютно любую хуйню.
Любую.
Если тренер все время трогает тебя за лицо, значит, так надо.
Если твой тренер садится за обедом так, чтобы задевать коленом твое бедро — это для лучшего единения и взаимопонимания.
Если твой тренер пытается залезть тебе в душу и там граблями пошарить — это поможет ему потом написать для тебя произвольную программу.
К программе это вообще не имело отношения, но вот некоторый произвол, определенно, присутствовал.
Я загорелся, меня несло со страшной силой, я больше не был изобретательным или сдержанным. Я загребал, лапал, ерошил, дотрагивался. Спрашивал в лоб все, что вздумается.
Возможно, для терапевтического эффекта в том числе.
Юри прекратил шарахаться.
Он начал реагировать на шутки.
Он перестал пялиться так, как будто я вот-вот пропаду.
Он не пытался отодвинуться, вырваться или удрать.
Мне казалось, я пробил оборону.
Ничего подобного. Юри, выбрав новую беспроигрышную тактику, все время делал вид, что это нормально, хотя единственный нормальный элемент всей этой картины проклял нас и уехал в Питер две недели назад.
Мне кажется, если бы я однажды пришел на каток голым, Юри бы и это как-нибудь себе объяснил.
Иногда я тайно радовался, что Юри не воспринимает все всерьез.
Вот это нервы, думал я. Мне бы так. Однажды Юри будет блестящим тренером.
Я ждал момента, когда шутка зайдет слишком далеко.
Не то чтобы я очень любил, когда мне бьют лицо, или когда меня посылают. Но мне бы определенно стало легче, это бы сняло пенку, успокоило бы — все нормально, мы думаем об одном и том же. Мы друг друга поняли.
Сорок минут.
У меня был замечательный английский. У него тоже. Это как-нибудь помогало?
Ни разу.
Однажды я сорвался и разорался по-русски, размахивая руками и нарезая круги по льду.
Юри стоял в центре и просто ждал, когда это мракобесие пройдет.
— Да ебать тебя в рот, с-сука, как я устал, как мне это остопиздело, Господи, ну что ты молчишь, что ты стоишь, а? Опять котлеты на уме, да? Какого лысого ты все извиняешься, ты хоть понимаешь, за что, долбоеб ты японский?
Юри дождался антракта и беззащитно улыбнулся, откинув волосы со лба:
— Русские блюда?
— Да, — я боролся с желанием обнять его и сломать ребра. — Свадебный стол. Давай еще раз тройной. И посерьезнее.
Мы даже об этом не говорили после. И слава Богу.
После победы над Юркой что-то явно сменилось. Юри… берег меня. Допускал мысль, что я куда-нибудь денусь, но теперь он знал, на что я повелся, и что с этим делать.
И он делал. Держал единственным доступным ему, очевидным для него способом. Он катался.
На катке мы вообще не разговаривали, пока не уходили в зрительскую ложу.
Он катался, я держался в паре метров, чтобы в нужный момент подъехать и поправить руку, ногу, показать, как надо, и как не надо.
Юри замирал, потом расслаблялся, позволял провести руками по предплечьям, тронуть бедро, толкнуть коленом под колено, потянуть за щиколотку.
Не дергался, наоборот. Пластилин.
Я списывал это на нормальную тактильность любого спортсмена — и чем вот я был лучше этого идиота?
Да ничем.
Это ничего, Юри, что я хватаю тебя за талию, я же тебе сейчас показываю твою дорожку. Не более того.
Я тянул и гнул его в гимнастическом классе, продавливал, оставляя синяки, в балетной студии, таскал за руку по катку, как маленького.
Юри держался молодцом.
Я скучал по временам, когда он еще краснел.
Яков, как-то напившись, откровенничал, что все его беды от того, что он забывает про важный для всех тренеров и учителей момент — дистанцию. Нельзя залезать под кожу, можно знать все, но никак этим не пользоваться, нельзя сочувствовать, нельзя привязываться. Не приближаться.
— А я вас всех люблю, как родных, — Яков опрокинул стопку. — Дурак старый.
Дистанции между мной и Юри вообще не было, была тонкая такая пленочка, как презерватив, мы касались друг друга постоянно, но не напрямую — не могу подобрать аллегорию получше.
Пленочка была плотная, липкая, даже не знаю, чем она мне мешала — но мне крайне надо было туда, под нее, кожей к коже.
Зачем?
Я никогда не был охотником, отказ не будил во мне инстинкты — да какой там отказ? Я же ничего не предлагал, кроме себя, и то как-то все в обход, огородами, не умею и не люблю напрямую. Проблем потом… Я помнил Шурочку, это раз.
Помнил Плисецкого, это два. Надеялся, что однажды, в один страшный день ему будет нужна кровь, и у нас совпадет группа. Или почка там понадобится. Или печень. Да хоть мозги. По-другому извиниться перед юным дарованием я возможности не видел. И до той поры видеть Юру не особо хотел.
Юри, кажется, свято верил, что все хорошие тренеры и их ученики имеют только такие, как у нас, отношения, и ничего странного в этом нет. Юри, иными словами, создавал мне идеальные условия, взлетно-посадочная полоса всегда была свободна и ярко освещена.
Я как-то попытался уточнить все напрямую, потому что это было уже нисколько не смешно.
Как вот подойти и сказать — у меня проблема, Юри, я не знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы ты стал чемпионом, хочу, чтобы тебя оценили по достоинству, потому что тут ты гниешь и разлагаешься, и прятать такое сокровище — преступление против человечества.
По этой причине человечество лишается Виктора Никифорова на определенный срок. И оно того стоит, ты доказал это мне, докажешь и остальным.
Но видишь ли, какая беда. Я бы тебя по совместительству еще и трахнул. Так, чтобы ни ходить потом, ни кататься.
Но со мной такое вообще бывает, не обращай внимания. Если ты не будешь — я тоже не буду.
Место выбрал и время — мы гуляли с собакой, сидели и смотрели на море. Юри непривычно разошелся, рассказывал мне про жизнь в Детройте, про первую девушку, с которой у него не сложилось, про свои комплексы.
Я решился. Когда, если не сейчас?
— Нет, нет, — Юри встал, дал беспокойный круг по мокрому песку, сел обратно рядом со мной, погладил Маккачина — мой бедный пес с самого нашего приезда льнул к нему, как к внезапно обретенной мамке. — Мне надо, чтобы ты был мне только тренером. Будь тем, кто ты есть.
Отлично. Тебе надо — будет тебе тренер. Спасибо. У тебя будет самый роскошный тренер на свете.
Я был рад, что мы это прояснили.
Как выдохнули после этого разговора, в самом деле.
Я нашел себе в тот же вечер мальчишку в одном из оживленных кварталов Хасецу. Хорошего такого, ласкового — бледный, мелкий, худой, чернявый, раскосый, он брал глубоко и просто отлично, а главное — знать не знал, кто я такой. И по-английски почти не говорил.
Отличный был мальчишка. Хныкал, стонал, подмахивал, насаживался. Просил погрубее, за патлы и в подушку лицом.
Обнимал меня за ногу, говорил потом долго и хрипло, что я «бьютифуру».
Я знаю, солнышко. Но спасибо.
Гладил пальцами мою распухшую щиколотку с надписью, целовал ее, улыбался в воспаленную кожу, когда я орал от боли, как резаный, и метался по влажной простыне.
Из этой ночи я сделал два важных вывода. Где бы ни носило моего Меченного, он очень не одобряет случайных связей, это во-первых. И во-вторых, нахуй бы он мне был нужен такой.
А я ему.
Наутро Юри, бледный, с синюшными кругами под глазами, впервые не опоздал на каток и катался, скрипя зубами, вдруг напомнив мне Плисецкого.
Впрочем, Эрос позволял так разгуляться, я изначально на что-то такое и рассчитывал.
Но пришлось притормозить, я подъехал, почти врезался, прихватил за плечи, обнял и придавил ладонью живот, подождал, пока Юри привычно расслабится в моих руках — да, я все-таки охуенно пригрелся, я это понимал.
— Что такое? Плохо спал?
— Бессонница.
— Надо спать, Юри, — я говорил прямо в его влажную шею, касаясь носом волос, смотрел, как кожа идет мурашками. — Что я стану делать, если ты у меня однажды упадешь?
Будь на его месте кто-нибудь другой, мы бы уже раздевались.
— Я не в первый раз упаду.
— Не под моим началом.
— И под твоим не в первый.
Вот же говнюк упертый. Я ему тут…
— Юри, — я развернул его, придержал за локти. — Не падай.
Он улыбался. Какой-то больной, странной улыбкой, я такой еще не видел.
— Не буду, Виктор.
Час.
А еще Мари что-то напутала насчет его метки.
До меня начало медленно доходить, почему Юри может быть… таким.
Я провернул операцию «Горячий источник» с беспалевностью одного советского разведчика.
Юри сидел в ванне, отмокая после тренировки, закрыв глаза и глубоко дыша. Он уронил голову на полотенце и, кажется, дремал.
Проснулся, как только мы заговорили о программе — произвольная так и лежала мертвым грузом, я не собирался за нее даже браться, пока не выжму все из короткой. «Эрос» был прекрасным — но безнадежно сырым.
Я вылез из ванны и ходил по площадке, ловя на себе осторожные взгляды — Юри берег чужое личное пространство и достоинство, сдав с потрохами свои.
Откуда он только взялся такой?
Юри избегал вопросов о своей метке, отбрив меня еще на начальном этапе общения.
Поэтому еще он не смотрел на меня слишком пристально. Знал тольк, что моя невразумительная метка на ноге — я иногда стягивал ее эластичным бинтом, и Юри, один раз удостоверившись, что это никакая не травма, успокоился.
Как хорошо, что я не Юри и такими условностями не нагружен.
Я много раз успел рассмотреть его издали, когда он купался, переодевался, лез в ванну — поджарый, но крепкий, с ровной смуглой кожей, без родинок и пятен, волосы на нем не росли, кроме тонкой дорожки на животе. На спине был маленький белый шрам — заехали коньком в Детройте.
Метки не было. Не так, чтобы я ее заметил.
Но нельзя все заметить издалека.
Юри сидел, не глядя на меня, я подбросил ему идею об усложнении технической составляющей — заведомо больная мозоль, о своей технике Юри говорил неохотно, как некоторые о геморрое.
Я рассчитывал его раскачать в ближайшее время. Юри мог, когда хотел, главное, заставить хотеть.
— Главное — музыка, — Юри поднял голову, показывая, что слушает. — Главное, что твое тело как будто само ее создает. Как будто ты слышишь ее раньше, чем она есть, и это ей надо за тобой успеть. Понимаешь?
Я поймал его за руки и потащил из воды на себя.
Запястья были чистыми. Грудь и шея тоже.
Хотя Мари же сказала, что метка не на очевидном месте.
Подтянутый живот был тоже абсолютно пустой. Я проследил, как капельки воды скатываются по коже, собираясь к пупку. Поднял взгляд на горящее лицо Юри. О чем я говорил?
— Короткая у нас идеальная, осталось допилить. А произвольную надо делать, исходя из твоего чувства музыки.
Юри так обалдел, что дал вытянуть себя на площадку.
— Ты думал о мелодии?
— Я…
Плечи и предплечья — чисто. Аккуратные подмышки с тонкими волосками, узкая грудная клетка с натянутыми, как струны, мышцами.
Бедра — ничего.
Крепкие и широкие, ноги коротковаты, но очень стройные, лодыжки сильные — и ни пятнышка нигде.
— Я обычно не выбирал музыку сам…
— Да? Зря.
Юри тяжело дышал и смотрел поверх моего плеча. Я заставил его потянуть ногу вверх и вправо, прихватив за щиколотку — а чего время терять, Юри знал, что я могу устроить тренировку где и когда хочу.
Кто бы мог подумать, что это так пригодится.
— Выбери музыку сам, я должен буду ее прослушать, и от нее мы будем танцевать.
Спина и ягодицы — круглые и бледные, — ни следа. На ребрах, на плечах сзади и на бедрах и икрах не было никаких намеков на метку. И даже на ступнях, сверху и снизу, на правой и на левой — ровная розовая кожа. Ступни, кстати, были очень маленькие.
Лобок, покрытый ровной темной порослью — пусто.
Я задержал взгляд на члене — ну, а почему бы и нет?
Хороший. Ровный, нетолстый, но длинный. Без единого пятнышка. Только тонкие синие венки под кожей.
Я поднял руку Юри, отвел ногу в сторону, по упора, пока Юри не замычал:
— Больно! Я раньше никогда не выбирал музыку…
— Все бывает в первый раз… и ничего не больно, не придумывай.
Я держал его под коленку, заставив откинуться на меня спиной. Юри уронил голову на мое плечо и задохнулся.
Естественно, больно. Я же его сегодня не тянул, мы были на катке с шести утра и обошлись без разминки.
Я посмотрел на тонкую светлую кожу за ухом. У самой линии роста волос была царапина, как будто почесался неудачно, — и только.
Юри был пустым.
Мари ошиблась, обманула, пошутила. Наверное, жалела брата, не хотела, чтобы жалел и я.
Юри никого не искал и не ждал. Юри был целый — весь. Счастливый сукин сын. Вот почему с ним все так. Ему попросту никто не был нужен.
Я скользнул пальцами по чужому напряженному горлу, просто потому, что в какой-то момент желание придушить вспыхнуло и погасло, не успел я сообразить, что это было.
Юри медленно перевел дыхание.
— Давай уже другую ногу, Виктор, пожалуйста…
Блядь.
«Больно».
«Виктор, пожалуйста».
Я отпустил его и перехватил за локоть, не дав рухнуть в воду. Мы оглянулись — к стеклянной двери собралась неплохая публика. Скорее всего, со стороны происходящее выглядело так, как будто я пытаюсь изнасиловать бедную гордость Японии прямо в гимнастическом элементе.
Юри, наверное, стонал на весь курорт.
На его бедре и животе остались красные отпечатки моих пальцев.
Я улыбнулся столпившимся у входа мужикам и замотал бедра полотенцем.
— Здравствуйте.
Юри прошмыгнул следом, кутаясь в юкату.
Мы дозвонились Челестино, я с интересом наблюдал за лицом Юри — Юри боялся.
По-настоящему нервничал, звоня своему старому тренеру. Похоже, не я один имел привычку скрываться в неизвестном направлении, никого не предупредив.
Интересно, как они расстались.
Юри рассеянно вытирался, разговаривая. Я слышал отдаленный бодрый щебет Челестино.
По шее Юри к ключице ползла прозрачная капля воды. Я сидел рядом и медленно осознавал перспективы.
«Виктор, больно» и «Виктор, пожалуйста». Здравствуйте, мои новые ночные друзья, познакомьтесь, это моя рука, а это моя елда, а это мое разодранное в клочки эго мужика, замененное на криво шитое-пережитое эго тренера. Располагайтесь, начнем. Салфетки?
Полтора часа.
Хлопнула дверь. Юри, громко топая, врезался в бортик и выпалил:
— Доброе утро, Виктор! Прости меня, прости, я помог маме, там привезли партию мяса, и я задержался…
Юри был в своей вечной манере растрепанный и красный.
Маме он помогал. Да что ты говоришь. Ты мой хороший.
— Юри, ты музыку нашел?
Юри открыл рот. Закрыл. Стушевался, глядя в сторону.
Что и требовалось доказать.
Я не смотрел на него, как на что-то ущербное. Я не знал, с чего он вообще взял, что вызывает у кого-то жалость. Юри вызывал у людей разные эмоции, большинство сходились к одной точке — позаботиться, поддержать, подтолкнуть, какой милый, воспитанный, добрый и порядочный молодой человек, какая стойкость, какое терпение… Я и Юрка немного выбивались из общего ряда — русские сезоны в МакДональдсе. Юрка его честно ненавидел, я в нем честно пытался разобраться — черт ногу сломит.
На днях он дал мне одну мелодию, его собственный вариант, отметенный еще Челестино — и правильно отметенный.
Скучная, спокойная мелодия, без высоких пронзительных нот, без посыла. Такая могла играть в лифте.
Я не переживал, всегда же был Рахманинов, на худой конец. Рахманинов, по-моему, вообще все мог, а Юри отлично пойдет фортепиано.
— Виктор, давай так, — Юри вздернул подбородок, водилась за ним эта забавная привычка к подростковому пионерскому пафосу. — Пока программы нет, я буду отрабатывать отдельные элементы, закрывать все дыры в своей обороне.
Так и сказал. «Обороне». На войну идем, стало быть.
В принципе, суть любительского катания Юри словил абсолютно верно.
Почему я вообще решил, что я открываю ему что-то новое и неизведанное? Он же с детства в том же дерьме, что и я.
— Программа будет, — он заглядывал мне в глаза, почти виноватый. Убеждал — я работаю, ты работаешь, мы не хуйней тут маемся, не уезжай, все не зря. — Я работаю над ней. Я жду музыку, мне должны прислать…
— Юри.
— Это быстро, правда.
— Юри. Все в порядке.
— Да?
— Да.

— Ладно, — Юри нервно пригладил волосы. — Хорошо. Спасибо тебе за терпение.
— Ты о чем, — усмехнулся я.
Через два часа я жалел о своем вопросе.
Стоило поднять тему допинга. Точно стоило. Я следил за огромными зрачками Юри, за его бледным лицом и красными, как у чахоточных девиц, пятнами на скулах, у Юри глаза ввалились и горели каким-то сатанинским огнем.
Как будто я дал ему отмашку — Юри, молись Богу, и он задался целью убиться к чертовой матери.
Или меня убить.
После пятидесятого подхода к тройному сальхову я стек по бортику и впервые задумался о соответствии биологического и психологического возрастов.
Юри пыхтел рядом, согнувшись пополам, футболка на его спине была насквозь мокрой. Он снял и протер очки.
— Еще раз, — не спросил, потребовал.
Я глянул вверх, медленно разгибаясь. Серьезно?
— Давай, я отсюда посмотрю.
Юри кивнул — и клянусь, в его глазах мелькнуло торжество.
Ага. Я его, значит, затюкал этой долбанной музыкой, он решил меня на измор взять.
Сука такая.
Мне он нравился.
Мне так отчаянно он нравился, что я думал, куда мне с этим бежать. Бежать с этим по блядям уже не вывозило, более того, дурацкая призрачная связь с Меченным обещала скоро довести меня если не до протезирования ноги, то до импотенции точно.
Даже без расчета на какие-то отношения. Мне. Он. Нравился.
Оказался в глубине души больным на всю голову, сумасшедшим фанатом — меня, катания, себя на льду.
Хитрожопый засранец Юри Кацуки, который положил меня на обе лопатки.
Чувство ловушки снова появилось и исчезло. Я улыбнулся и потер пальцами лицо, надавил на закрытые глазные яблоки до пятен.
Я не спал.
Юри стабильно снился мне — таким практически, каким был сейчас, без бесноватого переключения между модусом «обычный Юри» и «Юри на льду». Хорошее, кстати, сочетание, надо будет приберечь для программы, если произвольная все же родится.
Что я буду делать, если она не родится? Поеду домой.
Нет. Выебу его, об лед размажу, но программа будет.
И Рахманинов, батенька. Второй концерт для фортепиано спасет мир.
Ну или Адам Ламберт.
— Виктор?
Я повернулся. Юри стоял посреди катка, запыхавшись.
— У меня только что получилось.
— Да? Я не видел.
— Ты не видел.
— Нет. Не смотрел. Прости.
Юри кивнул и поехал на исходную.
Спина прямая, как палка, плечи в линию, кулаки сжаты.
Хоть езжай следом и проси пощады.
Юри крутанулся и отбросил волосы со лба — челка отрастала, мы не трогали ее, на выступления Юри убирал ее назад, открывая лоб, и это было и удобно, и шло ему.
Но все-таки на затылке волосы уже касались воротника футболки.
— Я смотрю, Юри!
Он должен был уже устать, черт его забери. Серьезно, что он принял?
Юри махнул рукой, оттолкнулся, набирая разбег. Взлетел в прыжок — слишком быстро, я бы еще скорости добрал, правильно потянул ногу, но сгруппировался так себе, докрутил две петли вместо трех и тяжело опустился, припав на правую ногу.
Согнулся пополам, упираясь руками в колени.
— Юри, давай отдохнем!
— Я не устал, — Юри выпрямился и пробормотал себе что-то под нос.
— А?
- Блядь, — громко повторил Юри и закрыл глаза. — Лучше бы ты не смотрел.
Юри ругался. По-русски.
Он стоял, сдвинув брови и глядя на меня.
— Почему ты смеешься?
— Я очарован, — честно признался я. — Ничего сделать с собой не могу. Ты Есенина читал?
— Кто это?
— А Маяковского?
— Это русские писатели?
— Поэты. Неважно. Потом. Но ты в курсе, что блядь — это не блюдо, да?
— Да, я в курсе, — Юри вытер лоб рукой. — Еще раз.
— Надо тебя подстричь. Совсем немного, чтобы ты видел что-нибудь перед собой…
Юри рухнул, не успев войти в прыжок.
Как будто кто-то подножку подставил. Я ломанулся на лед, голова закружилась от ужаса — если Юри серьезно повредит ногу сейчас, мы потеряем год.
Юри сидел на льду, обнимая себя за лодыжку, я рухнул рядом, раскатал штанину по ноге, врезал ему по рукам, когда он полез мешаться.
— Подвернул? Болит?
— Нет, — Юри говорил тихо, — ударился коленкой. И задницей. Порядок, Виктор. Прости, если напугал.
Лодыжка действительно выглядела нормально, я ощупал ее, даже опухоли не было.
— Почему ты упал на ровном месте?
— Повело, — Юри пожал плечами и поправил очки. — Виктор, я могу сходить в парикмахерскую, не надо меня стричь.
— Я умею стричь, не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Не хочу нагружать тебя.
— Поэтому мы тут упахиваемся насмерть.
Юри заморгал за своими очками.
— Как это насмерть?
— Вот так. Вставай, поехали, ты, может, молодой и можешь всю ночь, но я-то нет.
— Ночью я сплю, — растерянно пролепетал Юри и поднялся, опираясь на мое плечо.
— Везет, — буркнул я. Спит он, ну надо же.
— Что?
— Ничего. Точно нога не болит?
— Нет. Спасибо.
Я посмотрел на него, и Юри мгновенно высвободился, отъехал, зачем-то одернул футболку.
— После ужина играем в парикмахера, — я не мог не лыбиться. Юри, судя по лицу, отлично понимал, что чем больше он упирается, тем больше я буду давить. Действие-противодействие.
Юри вздохнул.
Вчера ночью у меня во сне он вот на этом самом катке толкнул меня к борту, бухнулся коленками об лед, сел на скрещенные лезвия коньков и стянул с меня штаны, преданно заглядывая глаза. Сдвинул очки на лоб и наклонил голову, и я проснулся.
Юри смотрел на меня жалобными глазами. Во сне на нем была эта футболка.
— Волосы действительно длинноваты. Я немного уберу челку и сзади, на это я способен.
— Я тебе доверяю, — Юри, судя по лицу, обдумывал, не запереться ли ему в комнате.
Вечером он поскребся в мою дверь с ножницами и полотенцем сам. Сел на стул, как на электрический и покорно замер.
Волосы у него были жесткие, и он смешно съеживался, когда я брызгал на него водой.
Закрыл глаза, когда я забрал щеткой и отвел со лба назад широкие пряди.
Откинул голову, подаваясь вслед за движением.
Расслабился абсолютно, я даже замер, наблюдая.
А потом положил щетку на стол и запустил в волосы обе пятерни, провел пальцами от лба к вискам, зачесывая назад.
Юри раскрыл глаза, а вздрогнул всем телом, запрокинул голову, глядя на меня снизу вверх — что ты творишь?
Я творил с ним настолько много всякого, что такой реакции давно уже не ждал.
Юри шевельнул губами, а потом накрыл мои ладони своими и зажмурился. Снова выпрямился.
Я постоял так, слушая, как он дышит — тяжело и рвано.
— Однажды я думал отпустить волосы, — шепотом. И если до этого я еще в чем-то сомневался, то теперь сгреб пряди на затылке в кулак и рывком запрокинул его голову.
— Зачем?
— Мне нравились твои волосы, я смотрел все выступления, — Юри говорил быстрой задыхающейся скороговоркой. Его била мелкая дрожь. Как ток по руке прошла, меня самого тряхнуло вдруг так, что я чуть не рухнул прямо на него.
Разжал кулак и погладил пальцами затылок, и Юри застонал.
В голос.
Коротко и отчетливо.
А потом встал и закрыл лицо руками. Я запнулся о его стул, не успев выпрямиться, — так он резко вскочил.
— Юри?
— Прости.
— Юри, стой, ты куда?
— Я думаю, я схожу в парикмахерскую. Спасибо, Виктор, — он даже дверь за собой не прикрыл, хотя с ним такого не бывало.
Я стоял, как идиот.
Сбежал.
Потек в моих руках, как вода между пальцев, и удрал, испугался.
Вот именно тогда, когда мы договорились, что мы тренер и подопечный.
Зачем тогда вообще пришел-то?
Я облапал его везде, где мог, в источниках.
И он умудрился выкрутиться, растяжка же.
А тут… волосы расчесал. И все.
Я от шока схватил себя за волосы и дернул на всякий случай, так, что глаза заслезились.
Ладно. У всех бывает. Новая интересная информация, интимные подробности, ты же их собираешь, Никифоров, ты радуйся давай, а не залипай…
Почему-то новую интересную информацию не хотелось использовать, как всю предыдущую.
Эту хотелось хранить у сердца.
Юри Кацуки заводится, когда прикасаешься к волосам. К голове. Млеет. Ластится. Возбуждается так, что сам пугается своей реакции.

Я держал его за волосы. Аккуратно заправлял за уши, перебирал, пропускал через пальцы — и хватал за пряди на макушке, насаживая ртом на себя.
Юри дрожал всем телом и закрывал глаза. Царапал мои бедра короткими ногтями и ровно дышал через нос. До горла он заглотить не мог, но старался.
Когда он открыл глаза и глянул вверх, в мое лицо, меня как будто уронили с огромной высоты в море.
Я упал на постель и резко сел. Ладно, не заорал самым позорным образом.
Юри сидел в ногах, подобрав под себя пятки, абсолютно одетый и сна было ни в одном глазу. Он тяжело дышал.
Думать не хотелось, как я выглядел во сне. Надеюсь, я хотя бы молчал.
— Виктор, — Юри рассеянно погладил Маккачина, которого потеснил, и сунул мне свой смартфон с наушниками. — Я нашел музыку.
— Что?
— Музыку, — Юри, кажется, светился в темноте. — Для произвольной программы.