Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

7.

28 декабря 2016, 20:03

Когда о тебе говорят — всегда понижают голос,
И не могут найти нужных слов, чтобы выразить весь свой ужас.
Мастера намеков, — даже они бессильны!
Объяснить за стаканом чая, что же в тебе такого.



Мы с Юри друг друга стоим.
Эта мысль родилась однажды утром в самолете и мне диво как понравилась.
Я проснулся, как от толчка, от того, что на меня кто-то смотрит.
Засыпая, я помнил, что Юри был справа, открыл глаза, повернулся — Юри смотрел в иллюминатор, заткнув уши своими старыми наушниками и покачивая головой в такт музыке.
Жгло слева.
Я покосился — через проход сидела девушка европейской внешности, высокая, с крупным носом и породистым лицом, у нее были длинные светлые волосы и тяжелая, полная грудь.
Я улыбнулся. Здравствуй, хорошая моя.
Глаза какие дивные — серые с ледяным серебристым крапом. Откуда ты такая, Снегурка? Явно же Скандинавия, белая кожа и веснушки. Почему ты летишь с Кюсю в Сикоку?
Девушка блеснула белоснежными зубами. Я мысленно назвал ее Ингрид.
Ингрид сонно потянулась и стала рыться в своем рюкзаке.
Она протянула мне согнутую пополам брошюру какого-то очередного курорта Японии.
Поверх иероглифов косым крупным почерком вывела:
«Вы — Виктор Никифоров».
Я повернулся к Юри, чтобы попросить у него ручку, и чуть не выронил чертову бумажку.
Юри встретил мой взгляд и улыбнулся. Потом посмотрел на Ингрид и улыбнулся шире.
Охуеть. Мне что, только что стыдно стало?
Я порылся в своем пиджаке и нашел ручку сам. Юри наблюдал за мной с интересом — давай, мол, действуй, я посмотрю.
«Хотите автограф?»
Я торопился, и ручка скользила. Юри, наконец, отвернулся и поправил наплечную подушку. Спасибо ему.
Ингрид развернула бумажку и усмехнулась. Она застрочила, не глядя больше на меня. Я ждал, рассматривая собственные руки. Пальцы подрагивали. Дожился.
«Фото было бы лучше. С Вами Юри Кацуки?»
Она написала «Юри» с ошибкой, J вместо Y. Мне захотелось по-детски переправить ее, зачеркнуть. Насколько я помню, в английских новостях Юри всегда писался именно так.
Шикарно просто. Я к ней на коне, а она смотрит на Санчо Пансо.
Я толкнул Юри локтем, и он затравленно обернулся.
Почему я в тот момент решил не думать о причинах такого хмурого настроения?
Понятия не имею.
Юри пробежал глазами текст и вдруг покраснел. Он кивнул и взял у меня ручку, разгладил бумажку на колене.
Почерк у него был просто неприлично кошмарный, даже для иностранного носителя. Юри быстро вывел:
«Здравствуйте. Это я. Очень рад. Будете на национальных по фигурному катанию — надеюсь, Вам понравится.»
Ингрид улыбнулась так ослепительно, что мне хотелось прикрыть лицо.
«Удачи вам обоим. Я читала вашу историю в Интернете».
Юри забрал бумажку, завозился, вернул:
«Как Вас зовут?»
«Марго».
Юри нарисовал в углу бумажки кривого кота и написал: «Марго с любовью из Японии от В.Н. и К.Ю.»
Через Y. Наверное, Марго-Ингрид смутилась.
Нет. Она, ослепительно улыбаясь, бережно свернула брошюру и убрала в карман, а потом подмигнула мне… и надела маску для сна.
Приглядевшись, я увидел на ее шее тонкую красивую надпись на английском.
Стало тошно.
Я что, серьезно хотел вывести ее в туалет и там трахнуть?
Юри рассеянно вертел ручку в руках, потом, опомнившись, вернул мне.
— Не люблю давать автографы, — поделился он. — Пишу ужасно. У меня по родной каллиграфии поганая оценка, а латиница вообще не дается. Хотя английский — моя специализация.
— Эрос — твоя специализация, — брякнул я. Юри поднял брови и смешно порозовел.
— Марго сказала «ваша история в Интернете». Что она имела в виду?
— Понятия не имею.
Наверное, мой выверт с бросанием сборной во имя великой любви к спорту. Можно было считать это государственной изменой, наверное. Или феерическим проебом карьеры в пользу сенсации.
Я не читал новости о своем поступке. Зачем? Я и без домыслов прессы сам все отлично знал.
— Скоро отработаешь навык автографов до совершенства.
— М? — Юри поправил очки. — Наверное. Думаешь?
Ебаный в рот, Юри.
— Уверен. И тебе советую быть уверенным. Мы ведь вчера об этом говорили.
Правда, говорили.
Я зажал его в углу и осуществил свою давнюю мечту.
Нет, не эту. За плечи встряхнул, как яблоньку.
Юри лажал.
Произвольная не нравилась мне тем, что была слишком личной, слишком камерной, для знающих Юри и любящих именно его. Музыка все еще не цепляла нисколько, хотя теперь аранжировка была ярче, в ней появился и крик, и шепот. Но она была только о нем, о его душе и жизни, такое делают, отпахав на ледовой арене лет двадцать, под занавес, уходя из катания многократным чемпионом. Когда тебя уже знают до донышка, когда ты кому-то сдался, когда твою историю готовы пересматривать десятки раз.
Я бы выбрал для Юри что-то более классическое, что-то универсально-беспроигрышное, бьющее навылет, то, что надо брать для триумфального возвращения с вероятностью попадания почти процентов девяносто. Не знаю, Кончиту Вурст. Фредди Меркьюри.
«Вот будешь возвращаться — возьмешь себе Фредди Меркьюри, выкатишься в кожаных штанах и с пирсингом в сосках, чтобы наверняка», — справедливо заметил внутренний голос. Этот мудак был прав. Я ведь сам велел Юри проявить инициативу. Потому что хотел посмотреть, какой он в инициативе.
В инициативе Юри был переменчив настолько, что я подозревал шизу.
Он то давил, напирал как лихорадочный, блестел на меня глазами, руками махал, доказывал, почему здесь квад, а не тройной (на абсолютно обычном фортепианном переливе, я бы там вообще дорожку оставил), и что конкретно эта часть музыки значит для него.
То сдувался, оглядывался на меня, переспрашивал — вот тут точно надо лутц? Я не уверен, что хочу сказать здесь. Тебе лучше знать, тыжтренер.
Мне? Мне лучше знать? Мне, Юри? Я тебе, собственно, кто?
Я тебе не мать, не отец, не брат, не сестра, даже не друг. Не твой парень. Я твой тренер. Как заказано.
В общем, я разозлился, на этот раз точно чувствуя, что злюсь не зря. Мы оба, ненавидя эту чертову произвольную всем сердцем, въебывались в нее так, что было страшно. Мне снились эти ноты и движения, Юри, наверное, тоже. И я понимал, почему.
Он рассказывал мне все, как умел, выходит, понял, чего я хочу, принес, как сопляк маме грязь в ладошках, положил к ногам — смотри, смотри, сколько хочешь.
А я пытался переписать ее, эту историю, мне яркости в ней не хватало. Мысль о том, что не всякий на льду — я, и не всякий на льду — Плисецкий, сумасшедший, горящий, выбивалась из моей головы трудно и долго.
Но раз Юри настаивал — может быть, впервые в жизни, разве можно было выкобениваться?
Музыку ему писал кто-то знакомый, я и ревниво выделял в ней безграничную нежность к Юри, к его характеру и карьере, это сделал кто-то, кто знал Юри лучше, чем я.
И раз уж я допускал такую замечательную ментальную еблю прямо у меня на глазах — она должна была, блядь, быть идеальной.
Но Юри лажал.
Скотина такая. Лажал безбожно, не вкладывался, не выворачивался наизнанку. Как раз накануне вылета на национальные. Нашел же время.
— Я знаю, что это сложно, — Юри стоял смирно, не дергаясь, и пялился в мое лицо, как будто впервые видел. Впрочем, ничего там не было интересного, мне еще Попович однажды выдал, что там, где у нормальных людей эмоции, у меня похерфейс и снежная королева. Я тогда чуть ему морду не разбил — Снежная Королева угрожала прицепиться, у разговора были свидетели. — Это не Эрос, тут все сложнее, тебе не все хочется о себе рассказать и не всегда. Ты вообще у нас партизан белорусский.
Юри глянул на меня исподлобья и жалко улыбнулся. Ну что ты за такое, а.
— Но зажиматься нельзя. Ты же сам понимаешь, что все плохо.
— Элементы? — взгляд у Юри вдруг стал такой злой, что я чуть не шарахнулся.
— Нет. Актерское. У тебя такая прекрасная короткая, от тебя такого никто не ждет, но произвольная пока что прямо твоя. До мозга костей. Слишком… ты.
— Это плохо? — Юри дернул плечом, и я вдруг понял, что все еще держу его, вжимаю в стену между шкафчиков. Пришлось отпустить. Извиняться не собирался, с ним только так и надо.
— Нет. Да. Юри, — я не знал, как смягчить то, что хочу сказать. Потянулся и поправил ему волосы, и Юри шарахнулся, как от огня. Блядь. — Ты хорош. Ты прекрасен. Каждая часть тебя. Но это знаю я. Твоя мама, твой отец, Маруся…
— Кто?
— Мари. Маккачин знает. Юрио знает. В глубине души. Ему как раз недоставало уважения к сопернику, чтобы немножко спуститься на землю.
Юри поморщился и кивнул.
— Ты — другое дело, Юри. Ты и так все время на земле. Каждый из нас может рассказать свою историю, не каждый может так, чтобы хотелось слушать.
— Тебе не хочется слушать мою историю? — Юри расширил глаза.
Я замер.
Когда я научился общаться такими погаными метафорами?
Я редко говорил прямо в принципе, но чтобы вот так… Срань. Юри, что ты делаешь со мной, что ты делаешь с людьми вообще?
— Мне хочется, Юри. Мне безумно хочется, — для убедительности я подался вперед, нос к носу, глаза в глаза. Юри не отпрянул для разнообразия. — Мне хочется так, что самому страшно делается.
Юри застыл. Вдохнул-выдохнул.
— Я понимаю.
Нихуя ты не понимаешь.
— Так вот, каждый должен чувствовать то, что я чувствую. Твоя история прекрасна. Но пока ты ее бережешь, держишь внутри, пока ты не готов всем ее рассказать — ты не сделаешь хорошую программу.
Блестяще. Поговорили. У меня в дипломе было меньше воды.
— Я понял.
— Ты понял?
— Да. Все понял.
— Хорошо.
Я отошел и только тогда заметил, что у Юри запотели очки, а у меня самого стучит в горле, как стометровку дал.
Юри назвал свою произвольную «Юри на льду», и я, собственно, был согласен.
Это было полное обнажение. Смотрите, вот он я, один на белом свете, у меня никого нет и мне никто не нужен, мне хорошо, я хорош, я бриллиант, с которым плохо сочетаются другие камни, смотрите на меня.
На него будут смотреть.
На него, блядь, будут смотреть.
Я все для этого сделал.
И теперь я летел на Сикоку и думал о том, какие замечательные это были пять месяцев, когда на него смотрел только я.
Мы собирались вылезти из блаженной глуши, покинуть родные ебеня, камерный мирок, где были только я и только он, и представить то, что мы настрогали, остальным.
Я отвык от публичного внимания, я отвык от льда, от нахождения на сцене, и я впервые собирался выйти на сцену не сам.
Лучше бы это был сам я. Серьезно.
Я не знал, как Юри поведет себя. По-моему, с публикой у него было полно проблем.
Я его только-только ведь…
Что? Приручил? Укатал? Приманил на сахарок? Молодец, Никифоров.
У нас вправду львиная доля времени ушла на построение доверия в кратчайшие сроки, я попер, как на танк, по-другому не умел, а вышло забавно — меня впустили так глубоко, как только можно, в самую башню, а руль-то не дали…
Прекрати это. Прекрати мыслить сраными аллегориями. Тебе не надо его прогибать, тебе его вообще не надо.
Надо.
Мне было надо. Я сорвался, увидев что-то необычное, слишком не вписывающееся в мою картину мира, потому что устал, потому что скучал, потому что заебал сам себя до тошноты, потому что мне надоело ждать счастья, которое даже расписаться на мне нормально не могло, и еще не факт, что мне было бы хорошо с этим человеком, найдись он однажды. Первым моим порывом было бы точно спросить, почему так долго. Вторым — какого черта так сложно? Природа создавала это не для того, чтобы сделать жизнь тяжелее, наоборот.
Юри отвлекал меня и увлекал, в последние месяцы я не думал вообще ни о чем, кроме его катания.
Надо будет однажды сказать спасибо.

Юри поставили первым в очереди на короткую программу.
Я считал, что это символично.
Юри никак не считал.
Юри шевелил губами, время от времени взмахивал руками, делал разворот на месте и все время выглядел так, будто люди вокруг только мешают ему готовиться. Рассеянно улыбнулся местной прессе, сфотографировался с девушками-блоггерами, обняв их за шеи, робко отшутился на вопрос, сколько времени и сил заняла подготовка к национальным соревнованиям, и планирует ли он идти дальше:
— Я просто ехал мимо. Показывал мистеру Никифорову Японию.
Он смотрел поверх голов и микрофонов прямо на меня и бледно улыбался.
У него дрожали губы.
У меня дрожали внутри все печенки. Он не сможет, он слишком заморачивается, слишком боится, слишком уверен, что никто не помнит, как он летал, только как бился задницей об лед.
Я смотрел записи. У меня были большие вопросы по поводу его поясницы — один удар был ничего себе.
Еще больше вопросов было к тому, кто разработал его костюм для произвольной. Синий, с белыми манжетами и рюшами. Тихий пиздец.
В любом случае, пока что он выглядел абсолютно здоровым — тесты были вчера в местном представительстве ИСУ. Показатели прекрасные.
А еще он выглядел абсолютно больным — бледный, со странным румянцем, как будто даже губы и глаза были ярче.
Может, такое освещение. Черная водолазка еще. И перелет.
Может я долбоеб.
Может, пора линзы поменять, в конце-то концов.

Мы взяли раздельные номера со смежной ванной комнатой — для каждого своя дверь, которую один из нас запирал, занимая душ.
Очень удобно.
Вопрос доверия не стоял — что мы там не видели, правда?
Главное — в ванной не дрочить, плевое дело.
Смешные люди японцы.
Для соблюдения правил приличия надо было выйти из своего номера, сделать несколько шагов по коридору и зайти в соседний.
Естественно, правилами приличия мы оба пренебрегали в угоду удобству. В самом деле, зачем это все, если можно просто пройти насквозь?
— Можем попросить организаторов поменять тебя местами с другими конкурсантами.
— Они распределяют порядок по личному числу баллов в рейтинге ИСУ, — Юри рассеянно проглядывал новости на своем планшете и на меня не посмотрел. Это было что-то новенькое. — А какая вообще разница, каким по порядку выступать?
— Есть разница. Психологически легче не быть открывающим, когда судьи свежие и придирчивые, а публика еще не разогрелась.
— Или сидеть в конце списка и смотреть, как катаются другие, пока ногти до локтей не сгрызешь, — Юри поднял глаза. Экран подсветил его лицо снизу бледно-синим. Я засмотрелся. — Нет уж, спасибо.
— Мне нравится твой философский подход и не нравится твой психологический настрой.
— Когда нервничаешь, лучше сдаешь экзамен.
— И падаешь веселее, когда коленки дрожат.
— У меня не дрожат коленки! — Юри, кажется, искренне возмутился. Прелесть-то какая.
— У меня пока тоже, — мне нравилось его злить. Юри, как выяснилось, злился быстро и легко, главное было — разглядеть, что это происходит. — А надо бы.
— Зачем?
— От восхищения? — Я поднял брови. Юри тоже поднял.
— Сейчас?
— Pourqoui pas? — я картинно глянул на часы.
— Семь утра, — с сомнением протянул Юри. — Открытая тренировка в десять.
— Я говорил только о себе.
И думал тоже.
— Нас не пустят.
— Пустят.
Лицо у Юри было нечитаемое. Он посмотрел на меня еще секунду, а потом кивнул и, перекатившись, сполз с кровати.
Нас пустили. Достаточно было поулыбаться работнику катка и подписать маркером его куртку.
Юри катался осторожно, как будто берег руки и ноги — или силы. Я наблюдал за его лицом, не за движениями — мы отработали все до посинения, лучше на данный момент бы просто не получилось.
Не с таким настроем.
Я надеялся, что мандраж заставит Юри выстрелить, прыгнуть выше головы.
Юри, кажется, надеялся провалиться под лед.
К десяти прилетели Юко и Такеши — они нашли нас в заполненном людьми комплексе так быстро, что я картинно удивился.
Естественно. Спроси любую уборщицу, где Кацуки и Никифоров — дойдешь по дорожным указателям.
Внимание раздражало, и я вдруг подумал, что это слишком странно для меня. Я уставал, я же живой, но черт, никогда настолько, чтобы меня выбивали из седла вечные зрители.
Я смотрел, как Юко обнимает Юри и шепчет ему что-то на ухо, как Такеши стискивает его плечи — широкие, но в руках этого громилы почему-то ужасно хрупкие, и думал о том, что надо как-нибудь сходить в церковь.
Или сразу к врачу.
Об этом говорил Яков, когда грозился, что тренерство я не потяну?
Мудак. Ох и мудак. Хоть бы предупредил по-человечески.
Я сдурел настолько, что поперся в номер за своим лучшим выходным костюмом.
Затягивая галстук, я слышал через стену, как Юри возится со своим чемоданом, шуршит чехлом для костюма, вжикает молнией джинсов. Гремит баночками в ванной — гель для укладки и лак для волос. Я подошел к самой двери, собираясь уже открыть и помочь — волосы Юри были жесткие и лежать не хотели, я помнил.
Какого хрена я стою?
Дверь под горячим лбом была приятно холодная.
Юри шипел под нос, кажется, даже ругался. Я улыбнулся в дверь. Со студенчества пороги не оббивал, с благословенных времен, когда бдел под дверью однокурсницы Аллочки, задерживая дыхание и уговаривая себя не быть тряпкой.
Я помнил, как Юри подбросило, когда я полез к волосам. Это не то чтобы расхолаживало.
Я просто отлично знал, что если еще раз увижу это — Юри уже не убежит.
Я ведь не насильник. Я кто угодно, но не насильник.
А еще я больной извращенец.
Точно.
А еще у Юри сегодня большой день — больше только у меня.
Я отошел от двери и еще раз поправил галстук.
Посмотрел на потолок, как будто рассчитывал там Бога найти.
— Пожалуйста.
Видел бы меня сейчас Попович.

Костюм Юри мой не оценил, только напрягся еще больше. Шуток не понимал. На улыбку не реагировал, на почти отчаянную просьбу попуститься — тоже.
— Что я должен сделать, как твой тренер, надо же что-то сказать…
Юри молча всучил мне блокираторы для коньков и обошел меня по большой дуге — скулы заострились, глаза пустые, как у покойного.
Иди-ка ты нахуй со своей хандрой, чай не под Морриконе катаемся.
Я окликнул его уже у самого бортика, посмотрев, как он катается на разогреве, деревянно сжав плечи и держа спину, как к доске прибитую.
Он ведь не их всех боится.
Он боится подвести меня.
Мысль эта, дурацкая и неуместная, прогрела меня от затылка до копчика.
Юри смотрел через бортик, в круге света, и подслеповато моргал, потом растерянно свернул шею термосу и приложился, дергая горлом. Я четко видел только контуры его волос и фигуры — у меня в ложе было темно.
— Повернись.
— Что?
— Повернись ко мне спиной, Юри.
Вообще-то, никто бы не повернулся.
Юри глянул на меня, как на больного, и крутанулся на коньках, нервно и резко.
У него волосы были липкими от геля и пахли мятой. Живот дернулся, напрягся, когда я накрыл его ладонями, сжал ребра, ткнулся подбородком в плечо.
Я не мог ничего.
Я его тренер. И только.
Я не уверен был, что даже так можно. Больше нет.
Юри был теплым и каменно-твердым, весь как из дерева. А еще он громко схватил ртом воздух, когда я сгреб его, и звук хлестнул меня, как проволока.
Надо же.
Успокойся. Ты уже хорош. Ты уже совершенен. Я бы не остался здесь, с тобой, будь оно иначе. Я всегда знал себе цену, пусть в последнее время она меня удивляет, ты стоишь этого.
Сказал я другое.
— Соблазни меня. Всеми доступными способами, как ты умеешь. Как ты делал на тренировке. Они все тебя хотят.
Я тебя хочу.
Юри сглотнул и кивнул, мазнув волосами по моему лицу. Оттолкнулся от бортика, не оборачиваясь. Я следил, как он скользит к центру льда — черная фигурка на белом, тонкий, высокий.
А потом Юри обернулся и улыбнулся мне поверх плеча, прежде чем встать в исходную. Искренне, ласково — вне образа. За три секунды до того, как заиграла музыка.
Меня окатило мурашками с головы до ног, ногу как кипятком обварило.
Таким незатейливым образом я понял, что мне пиздец.

Юри творил что-то не то.
Он делал все не то.
Не так, как я ждал и требовал.
Не то, чего я хотел и до чего мы договорились.
Он похлопал по плечу этого мелкого, Минами, кажется, — экзотической внешности ребенок напоминал мне очеловеченного покемона, впрочем, Бог судья этим японцам.
Он улыбнулся мне, поцеловал в щеку Юко и сгреб в охапку Такеши — хорошо, что не наоборот.
Он переставил порядок прыжков. Самое сложное — на вторую половину программы, когда уже ноги не те и дыхалка к черту.
Прямо как я запретил. Мы договорились, что такой темп он не тянет, волнение сказывается, все-таки, и пересмотренный вариант был очень неплох даже, та же техника, только порядок иной, всего-то.
И Юри ведь кивал понятливо, соглашался, поддерживал.
Неужели забыл?
Юри катался с прикрытыми глазами, лицо сонное и спокойное, расслабленное.
Динамики надрывались, но музыка была нежной и плавной, без хрипа, как будто звучала сразу в голове. Я даже не слышал, как коньки лед скоблят.
Я замер и пялился, в какой-то момент перестав думать о том, почему Юри уперся и как он теперь выкрутится.
Костюм для «Юри на льду» был синим, намного скромнее, чем для Эроса, усыпанный блестками, не такой облегающий, не такой прозрачный, больше для Юри, чем для меня. Мы заказали его в мастерской в Токио — я ездил два дня подряд, потерялся в метро, чуть не проебал Маккачина…
Юри прыгнул тройной лутц идеально. И следом четверной.
Зал задохнулся.
Оступился на четверном, придержал лед ладонью.
Вывел три прыжка. Влетел башкой в ограждение, наверняка, расквасил лицо… и даже не притормозил, подумаешь, с кем не бывает, да?
Он сделал сальхов.
Я ему запрещал.
Мало ли что я ему запрещал.
Он делал все то, что я не хотел, чтобы он делал, и ни секунды, ни мгновения из этих нескольких минут моего полного краха как тренера, я не чувствовал себя бесполезным.
Ни единого мига.
Я смотрел и думал — мое.
Юри замер, вытянув руку к трибунам. Нет. Прямо ко мне.
Это я. Я это сделал. Я сделал его таким. Все, что происходит сейчас, происходит для меня и из-за меня.
И я подумал, пока Юри несся ко мне, в мои распростертые руки, с окровавленным носом и ртом, счастливый и сумасшедший, уворачиваясь от летящих на лед цветов, — гори моя метка и моя Меченный синим пламенем, к черту это все. Мне не нужно ничего. Ни грамма этой сраной дурацкой ереси, которая не пускает нас к тем, кому мы действительно нужны, кому мы дороги, кого мы любим.
Любим?
Я, обмирая, сделал шаг в сторону, и Юри перевалился через бортик, чуть не рухнул мимо меня — я поймал его за локоть.
Я сказал «любим»?
Юри выпрямился и вытер кровь кулаком. Из-за коньков он был со мной одного роста.
Я правда сказал это слово?
Да плевать.

Юри назвал своей темой программы «Любовь».
Он говорил, стискивая микрофон, щурясь от вспышек фотокамер и отсутствия очков.
На нем были кошмарные костюм и галстук.
Он смущался и то тянул слова, то торопился и частил.
Он произнес слово «любовь» раз шестнадцать.
Он говорил по-японски.
Глаз с меня не свел.
«Любовь», да?
Ладно.
Я согласен.
Примечания:
Би-2 - Птица на подоконнике