Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

10.

2 января 2017, 15:08
Я ожидал проснуться один. Уверен был, что Юри уйдет осваивать новый каток без меня, будет избегать и отмалчиваться. Делать вид, что ничего не было — я бы подыграл, свое обещание забыть я тоже отлично помню.
Я вообще помнил все до боли хорошо.
До боли в буквальном смысле — голова разваливалась.
Юри упаковал меня на диване, стянул с меня одежду и сложил ее рядом, завернул меня в плед и обложил подушками, как маленького.
И сам в спальне закрылся.
Я посмотрел на запертую дверь. За ней было тихо. Юри наверняка ушел.
Утро нихрена не было мудренее вечера. Я не знал, что я скажу и сделаю, когда Юри вернется. Или когда я найду его в спорткомплексе. Или когда он будет убегать от меня по всем коридорам.
В животе поселилось распоганое чувство экзамена, жуткий такой тошнотный холодок.
Я чуть с дивана не рухнул, когда дверь открылась. Не та, на которую я смотрел.
— Доброе утро, сэр! Уборка в номере…
— Спасибо, не нужно, — раздалось откуда-то сзади, и я подпрыгнул.
Юри сидел в кресле за моим диваном, абсолютно тихо, я не заметил его, пока он не подал голос.
Девушка в форме отеля застыла в дверях. Юри поднялся и обошел диван. Остановился перед ней и наклонил голову. Девушка глянула на меня, приоткрыв рот. Потом очнулась:
— Я зайду вечером.
— Спасибо, — Юри бледно улыбнулся. Он кутался в банный халат с вышивкой отеля. Дверь закрылась. Юри повернулся ко мне. Выдержал паузу. Потом трагически свел брови и кинулся к дивану, сел на край, заглядывая в мое лицо:
— Как ты себя чувствуешь? — говорил он сиплым шепотом, видимо, щадя мою голову.
Что я мог сказать?
— Юри, — аккуратно заговорил я, — ты меня дотащил. Раздел. Не выкинул в ближайшую канаву. Спасибо тебе.
— Ты что, я бы не… — он осекся, а потом улыбнулся: — Виктор Никифоров на дороге не валяется.
Я пялился на него, пытаясь понять, что мне теперь думать и делать.
Лицо у Юри было невозмутимое и совершенно нечитаемое.
— Сколько времени? — хороший, нейтральный вопрос, Никифоров. Самое оно для неловких ситуаций. Юри вынул из кармана халата свой телефон.
— Восемь утра по местному. Я заказал завтрак в номер. Надеюсь, ты такое любишь…
— Я, кажется, всякое люблю, — я сдался и потер руками лицо. Юри следил за мной со странным выражением, и я…
Не знаю я, что это было.
По-моему, у обоих по рожам было ясно, что все и все помнят. Надеюсь, по моей еще и было понятно, что я ни о чем не жалею, а если и начну — под пытками не признаюсь. И при этом я прекрасно понимал, что говорить о чем-то вообще рано. У Юри сегодня первый этап, если его взволновать…
Ну, в смысле, взволновать.
В одном я точно не сомневался. С Эросом у него все будет отлично.
Юри терпеливо ждал, когда я перестану тупить. Сидел, сложив руки на коленях, положив телефон на диван, и смотрел на него, как на врага.
— Твиттер? — догадался я. Юри кивнул:
— И Инстаграм.
— Знаешь, как говорит мой… — я не сказал «тренер», я запнулся и выровнял полет: — …Яков? Минутку, сформулирую получше.«Все, что не статья, то пиар».
— Не статья, — Юри осторожно покосился на телефон. — И вправду. Но…
— Не смотри туда. И в официальные новости тоже. Я никогда не читаю прогнозы и мнения, только уже после соревнований.
— Это мудрее, — согласился Юри и встал с дивана. — Я в душ, если ты не против, встретишь горничную?
— Юри.
Он застыл в дверях.
— Да?
— Все будет хорошо.
— Конечно, — Юри просиял вдруг чистой и такой искренней улыбкой, что я почти поверил.
Он хлопнул дверью, зашумел водой.
Я лег обратно, придерживая голову, чтобы не разлетелась.
Не вовремя, конечно, мы это все затеяли, но другого времени и не будет, наверное.
Волнение и томление, напряжение между фигуристом и его пассией на всех сказывалось индивидуально. Я сам был из тех, кто, увлекаясь, катался не хуже и не лучше, попросту не вытаскивая все из своей койки на свет Божий. Яков утверждал, что это потому, что я не влюблялся никогда.
Я не знал, как будет кататься Юри после вчерашнего, но помнил, что в Японии у него получилось все вдохновенно. Я не знал, приписать это к своим заслугам, или нет, несмотря на то, что Юри сказал потом в интервью. В интервью мы все говорим всякое.
Мистер Никифоров, есть ли что-то, что Вы не любите больше всего?
Конечно. Это господин Дмитрий Губерниев.
Смех.
А что Вы, в таком случае, больше всего любите?
Я смотрю на Юри.
Свою работу, буду банален.
Юри улыбается.
Мистер Кацуки, имела бы Ваша карьера фигуриста шансы, если бы не мистер Никифоров?
Смотря что считать карьерой. Я сейчас, можно сказать, беру новый старт, это второе дыхание, но нельзя утверждать, что оно не вернулось бы потом. У меня на родине есть возможность тренировать подрастающее поколение, я живу возле катка. Но, конечно, тогда я бы вряд ли мог похвастаться чем-нибудь выдающимся перед своими учениками. А детям нужен, как минимум, Ванпанчмен, чтобы на него равняться.
Смех.
Чем Вы планируете хвастаться теперь?
Я еще не брал ни одного золота, Юри смотрит на меня, но очень скоро собираюсь обеспечить маме и папе и их курорту отличную рекламу, а себеславную старость.
В Вашей славной старости есть мистер Никифоров?
Наклоняюсь к своему микрофону.
Помилуйте, сколько, по-вашему, мне лет? Я уже давно буду мертв и похоронен.
Смех. Вспышки. Юри смотрит на меня с восторгом, как будто я не по льду, а по воде шпарю, или это такая игра света.
Мистер Никифоров есть в каждом моем выступлении. Посмотрите на него.
Да, посмотрите на мистера Никифорова. Он запускает руку под одеяло, пока его подопечный моется в душе, потому что мистер Никифоров озабоченный мудак. У которого до сих пор стоит и всегда стоять будет теперь от некоторых мыслей и ассоциаций.
Я вздохнул и вынул руку. Трусов на мне не было. Одни носки. Что означало, что мне либо было коротковато одеяло, либо Юри, раздевая меня, деликатно оставил мою злосчастную метку в секрете от себя. Возможно, ему было неприятно напоминание о том, что я связан, несвободен.
Хуйня. Я чувствовал себя свободным как никогда.
Метка, кстати, помалкивала. Прекрасно.
Я сел и поискал взглядом трусы.
— Юри! Ты помнишь, что в последней трети никаких квадов нет и быть не может?

Юри нарезал аккуратные круги, глядя прямо перед собой, никуда больше, ни в сторону, ни на трибуны, ни на табло, отсчитывающее время, ни на меня. Особенно тщательно он старался не смотреть на других катающихся.
Я видел, как он беззаботно болтает с Пхичитом перед общей тренировкой. Ничего и нигде не болело, судя по всему, все были счастливы.
Юри прикрыл глаза. Даже отсюда я видел, как он задерживает дыхание перед прыжком.
Двойной риттбергер. Хорошо. Отлично.
Над катком плыли беспечные и ни к кому не относящиеся современные мелодии. Я застучал пальцами о бортик, прислушиваясь. Может, однажды дать Юри песнюSia? А что, очень даже…
— Неплохо.
Юри взмыл в тройной тулуп, без разгона вывел в двойной. Я поставил в голове пометку «дать по башке» и только тогда пожал плечами:
— Я знаю. Но— спасибо?
— Оставь себе свое спасибо. Мудозвон. Развлекаешься за чужой счет?
— Скорее, в кредит, дружище.
Пришлось обернуться, чтобы Крис сгреб меня в нежные приятельские объятия. На публике он всегда вел себя почти прилично.
— Проценты большие?
— Отстань, неудачная была метафора, — я выпустил его из рук и оглядел, отступив. Крис был в отличной форме, ни одного лишнего грамма на теле, ни одной минуты недосыпа на лице. Волосок к волоску, даже спортивный костюм сидел, как произведение искусства.
— Мне тебя поздравить? — я скучал по его акценту и по голосу тоже, но черта с два я в этом признаюсь. Да и не нужно оно Крису. Я пожал плечами:
— У меня хорошие прогнозы, так что да, можешь и поздравить. Но вообще — тьфу-тьфу-тьфу, рано. Все может пойти не так…
Крис недоуменно сделал шаг назад и смерил меня взглядом с головы до ног еще раз.
— Погоди-ка. Я вообще не про катание говорил. После того, как ты бросил меня одного с этой толпой недоразвитых детишек, я намерен рвать и драть. Кто они все? Никто. Крис их всех засунет в штаны.
— Заткнет за пояс.
— Неважно. Ты понял. Я вообще-то про твою метку говорил.
— А что с ней?
— Не с ней. С ним, друг мой, — Крис многозначительно посмотрел на лед. — Что это за говнюк такой, который стоит того, чтобы я остался один на льду?
— Он передаст тебе от меня привет, — я обернулся. Юри стоял, отдыхая, и отрабатывал движения рук. Он выглядел сонным и спокойным. — Он достойная замена.
— Говоришь, как старпер. Достойная замена — этот твой Плисецкий.
Я повернулся. Крис мечтательно закатил глаза.
— Видел его в Канаде. Мон дьё, трусы бежал менять. Малыша засудили, безбожники, но это полезно, его надо было разозлить, теперь он будет просто потрясающе хорош… Ты ставил ему программу? Он идеален, Вик. Но чуть-чуть больше секса, прямо вот чуть-чуть… хотя, глядя на этого ангела, я понимаю, почему Агапэ.
— Педофил, — я дернулся — Юри упал, оступившись. Кажется, несильно, наверное, ушиб ладонь о лед, но не более… Крис прислонился к бортику спиной, уперся локтями и заглянул в мое лицо.
— Вик?
— Да, дорогой?
— Ты понимаешь, что ты потерян для всего цивилизованного мира? Это все, конечно, чудесно, я очень рад, что ты пробуешь себя в новой роли, но, во-первых, тебя нельзя заменить. Никогда. Никем.
— Ты это знаешь лучше других, да? — я не собирался обижать Криса, слова вылетели сами. Крис поднял брови, а потом медленно и восхитительно паскудно улыбнулся.
— О, да. А он об этом знает?
— А он и не обязан об этом знать, — я тащился, произнося эти слова, во мне проснулся забавный сплав садиста и мазохиста. — Юри не мой соулмэйт, Крис, если ты об этом. Он вообще пустой. Ему плевать.
— Так уж и плевать? Как-то ты предубежден, милый мой, особенно для такого конченного педераста. Ставишь крест на всех немеченных?
— Нет, — я внутренне дрогнул. Крис всегда был — извращенно, искаженно, — но чертовски прав. — Нет, я просто о том, что он не моя судьба.
— С каких пор ты в судьбу веришь?
— Так, ладно, — я злился. — Ты сказал «во-первых». А во-вторых?
— А во-вторых, я еще не видел человека, который был бы так безнадежно, безусловно и очевидно влюблен, — Крис грустно улыбнулся, хлопнул густыми ресницами. — А я много чего видел, Вик.
У меня не было сил защищаться.
Юри потер руками лицо, встряхнул плечами и стал набирать разгон для прыжка. Давай, блядь, ага. Только выйди оттуда, я тебе эти коньки в задницу засуну… сказал же — сбавь обороты!
Я вспомнил, что Крис ждет ответа.
— Это плохо?
— Нет, — Крис говорил с грустью. — Не плохо. Любовь — это прекрасно, но не для всех одинаково полезно.
— О чем ты?
— Стоит ли твоя любовь твоей карьеры? Любовей много бывает, а ты-то у нас один такой.
— Я что, инвалидом стану от нее? Может, спину сломаю, трахаясь? Или сердце прихватит?
— Может, — серьезно отозвался Крис. Он подошел ближе и поправил воротник моего свитера. — Но, Вик, дорогой, посмотри на себя. Ты уже не на льду. Ты уже стоишь тут. А он — там.
Мы посмотрели на Юри. Юри, почувствовав наши взгляды, развернулся и помахал рукой. Я помахал в ответ. Крис улыбнулся.
— Он славный, правда. Отличный, горячий. Так танцевал в Сочи, век не забуду.
— Лучше забудь, дрочила.
— Боже, — Крис засмеялся, — ты такой прекрасный в ревности.
— Это не ревность. Это порядочность.
— Защищаешь честь дамы?
— Ну так. Своя-то проебалась давно, — я не мог злиться на Криса, он был слишком родной душой, даже такой ублюдский, он был мой человек.
Крис разгладил несуществующую складку на моем свитере.
— Как далеко вы уже зашли?
— Это так бросается в глаза?
— По тебе особо не скажешь, если тебя не знать, лицо, воспетое Леди Гагой. Но я-то тебя знаю, Вик.
— Мы, — мне стало смешно, — Крис, мы даже ни в чем друг другу не признались. Мы в официально деловых отношениях. Я лезу на стенку в гордом одиночестве.
— Ты жалок, — Крис всплеснул руками. — Я-то голову ломаю, что не так. У тебя же вид человека, у которого начинает зарастать анус!
Я заржал в голос, заставив пробегающую мимо девочку, работницу катка, подпрыгнуть.
— Крис.
— Я серьезен! Это катастрофа, дорогой, тебе надо срочно что-то с собой сделать!
— Ну так пойдем, потрахаемся в подсобке по старой дружбе? — я повернулся и игриво дернул бровями. — Гуманитарная помощь?
Я воочию увидел, как мы идем по коридорам, держа дистанцию в пару метров, забегаем в туалет с промежутком в пять минут, хихикаем, как школота, задирая друг на друге одежду, как Крис опускается на колени, а я откидываю голову на стенку, приготовившись видеть Бога, звезды и галактики на внутренней стороне век и материться, как пьяный грузчик. Как у меня не встает, и Крис честно бьется минуту, пять, пятнадцать, затем поднимается, вытирает рот и ставит диагноз — да у вас любовь, батенька. Я спрашиваю — сколько мне осталось, док?Крис скорбно качает головой. Я дрочу ему, потому что я джентльмен, и плачу при этом, как девочка. В голос.
— Приятель, — Крис поправил мою челку. — Есть такие моменты в нашей трудной жизни, когда ни одна анальная пробка не спасет. А я, кстати, слишком хорош, чтобы быть оной.
Это точно. Крис был хорош, таких, как он, только небо и посылает, чтобы такие, как я, хоть немного на плаву держались.
— Знаешь, я сказал ему, твоему Кацуки, кое-что не очень хорошее, — Крис улыбался, глядя, как Юри рисует ровную и красивую дорожку.
В животе дернулось что-то холодное и скользкое.
— Не надо было так делать. Я только-только его выманил из норы…
— О, ну что ты. Он держался с королевским достоинством, не волнуйся так за него, ты зря его нежишь, Виктор, — Крис дернул бровями. — Не знаю, что он за фрукт, на самом деле. Любопытный малый. Может быть, для тебя он эксклюзивно такой трепетный и пуганный, но он ничего не боится, твой Юри. Совсем ничего.
— Что ты ему сказал?
— Я сказал ему, что страшный грех — отбирать у всего человечества Виктора Никифорова. Преступление против мира.
— Я сам ушел.
— Это ты так думаешь.
— Что он ответил?
— Он? О, Вик, он явно умнее тебя. Он промолчал. Жду-не дождусь посмотреть, каков он на льду.
Юри смотрел на меня вопросительно. Я махнул ему рукой, показывая, чтобы сворачивался. До окончания открытой тренировки оставалось минут пятнадцать, я хотел, чтобы Юри остыл и принял душ. И чтобы Крис хоть чуть-чуть покатался, не хватало еще, чтобы Юри надрал ему задницу нечестно.
Нет. Победа должна была быть сокрушительной, безусловной, не вызывающей сомнений.
Его победа.
И моя тоже.
Юри подъехал, тяжело дыша, взмыленный, у него волосы ко лбу прилипли. Кивнул Крису и быстро затараторил:
— Я хочу тройной флип в конец.
— А еще чего не хочешь? Нет, Юри. Не сегодня. Мы еще отточим это в дальнейшем, но…
— Я хочу тройной флип в конец.
Крис вдруг прыснул и закрыл рот рукой. Мы посмотрели на него, Юри — недоуменно, я — с жаждой крови в глазах.
— Я покину вас, господа, — Крис даже не думал сдерживать смех. — Юри, встретимся на льду. Надеюсь, я понравлюсь тебе так же, как ты мне сейчас. Вик… я все сказал.
Крис церемонно склонил голову и ушел на лед, оставив на полу блокираторы для коньков. Юри проводил его взглядом и перелез через ограждение, устало присел, упираясь поясницей в пластиковый борт. Глянул на меня.
— Почему нет?
— Я сказал, почему, Юри. Не думай, что я в восторге, когда ты перекраиваешь программу, как тебе хочется, прямо на льду. Я же не просто так правила придумываю.
Юри открыл рот. Закрыл. Кивнул.
— Ладно. Прости. Я просто волнуюсь.
— А ты не волнуйся, — посоветовал я, гляньте-ка, король утешений. — Все будет великолепно. Ты в лучшей форме.
Мы помолчали, разглядывая висящее в воздухе «И Эрос у тебя, оказалось, ого-го».
— Крис говорил, что он твой давний друг.
— Да, — я махнул рукой на каток, — знакомься, моя молодость. Он неплохой, на него можно положиться.
— Да, — зачем-то согласился Юри. — Он скучает по твоему катанию.
— А я совсем не скучаю по своему катанию, — я сам не знал, почему злюсь. — Идем, тебе надо освежиться.

Юри изобразил губами поцелуй.
Гитарный перебор прокатился дрожью по коже, звякнул, разбиваясь о лед, Юри махнул головой, увлекая за собой в танец, обнял себя руками, выгнул шею.
Я стоял, как дурак. Поцелуй. Пиздец. Я слышал, как по залу прошлась волна. Не так, нет. Как люди, прыская, давятся, как под асфальтоукладчиком, по цепочке.
Он поцеловал воздух, искристо щуря глаза. Я был уверен, что он не видит без очков на таком расстоянии, но он видел. Он посмотрел прямо на меня.
Юри гнул спину, тянул ноги, как кот.
Скользнул пальцами по шее, и я вдруг подумал, что это просто гениально — не залить руки сплошняком в перчатки, как мы собирались, разрабатывая в свое время костюм, а оставить так, чтобы голые кончики пальцев ласкали кожу — на горле, под тонкой лайкрой рукавов и брючин, дразня.
Юри вырезал на льду аккуратные круги и линии, сделав движения скупыми, камерными, интимными, убрав размах в пользу скорости. Яков называл это «поприжаться».
Яков ведь смотрел. Он был где-то здесь, готовил Поповича. Здороваться и болтать отказался, оно и понятно, ничего, еще оттает, это же мой дядя Яша.
Мне очень хотелось, чтобы он смотрел и видел, что у меня получилось.
Не то чтобы мне нужно было одобрение, просто есть это чувство, когда ты заранее чуешь победу, этот непередаваемый аромат пиздюлей в воздухе. В такой момент тебе хочется, чтобы на твой триумф работало все, любая мелочь. А внимание Якова и его мнение мелочью не были, как бы мне ни хотелось выглядеть независимым.
Юри выбил носком конька прозрачную крошку, и умница-осветитель озарил ее и всю фигуру Юри белым лучом — Юри подставил лицо, и софит лизнул его, ласкаясь, с ног до головы, огладил черную гибкую фигуру.
Юри послушался, выстроив именно ту комбинацию, которую я хотел. Каскад, флип, двойной флип, еще каскад, двойной сальхов, дорожка, тройной тулуп.
Я поймал себя на том, что стискиваю кулаки до хруста и, кажется, скриплю зубами. Всякий раз, когда Юри прыгал, подо мной пропадал надежный и крепкий пол.
Твою мать, самому кататься никогда не было так жутко.
До чего я докатился.
Дорожка, лутц, прогиб, рука, гладящая воздух, как тонкую женскую талию, как гибкую мужскую спину.
Я сделал что-то страшное в своей силе. Тысяча интерпретаций, трактовок, домыслов, тысяча переводов одного взгляда, одного движения.
Я не знал, что он сможет… так. Национальные — хуйня. Отборочные в Хасецу — детский манежик, игрушечки.
Как быть автором хорошей книги — во второй половине ты опускаешь вожжи и смотришь, куда тебя сюжет утащит, ты больше не контролируешь происходящее и можешь только любоваться тем, что натворил.
Юри подал бедрами вперед, изогнулся, взял скорость и чисто вошел в двойной аксель.
Скользнул пальцами по шее, по волосам, прикрывая лицо рукой — то ли стыдливо, то ли насмешливо.
Кто-то за моей спиной свистнул.
Он был идеален.
Не так.
Раньше помарки были. Теперь я не знал, что ему скажу, когда он выйдет со льда. Я был не нужен? Я сделал свою работу слишком хорошо, или я в кои-то веки сделал ее, как надо?
Я чуть не сел на пол, когда ногу прошило болью — безо всякого предупреждения. Последняя треть программы Юри была у моего борта, он почти все время был лицом ко мне, он будет видеть меня, я должен смотреть… Я задохнулся, часто заморгал. Да что за хуйня. Как не вовремя.
Юри вытянул руки к темному потолку, крутанулся, взъерошивая волосы, наклонил голову, обнимая себя за шею, притопнул ногой, болезненно сводя брови — часть программы, показывающая надломленность, запретность такой любви, выгорание не в полное безразличие даже — в мельчайший пепел.
Я видел в круге софита белые контуры лица и покатых плеч, летящие в воздухе капельки пота, мелкие, горячие, ледяную крошку и легкую дрожь замерших рук.
Юри застыл посреди льда, смакуя ту самую паузу, секунду между концом музыки и реакцией зрителей.
Потом повернулся и поцеловал кончики пальцев, махнул трибунам вслепую. Заулыбался, снесенный волной аплодисментов.
Я ждал, стараясь не обращать внимания на дергающую боль в ноге.
Юри ехал ко мне медленно, устало. Он улыбался.
Я подал ему руку, помогая выбраться в ложу, подхватил, когда он качнулся, под локоть, и, не выдержав, обнял за спину.
— Мне нечего сказать, — пробормотал я на горящее ухо, и Юри сжал мои плечи в ответ.

Я плохо помню, как катались другие, и еще хуже — как мы дали два интервью для российской и иностранной прессы. Кажется, я говорил что-то смешное и ожидаемое, кажется, Юри обаял публику до крайней степени.
Кажется, меня даже Попович поздравил. По-моему, у него была хорошая программа даже. В лучших традициях русской школы. Классика, пиздодрама, много ударных.
Кажется, меня обнял Крис.
И Пхичит со мной сфотографировался.
Я с трудом помню, как мы добрались до отеля, и единственное, что было наверняка — это задушенная хорошими манерами паника — почему я так устал?
Ноги не держали. Зато метка успокоилась. Или от усталости я не обращал на нее внимания.
Чувство, что меня отходили битой, в последний раз посещало меня года три назад, когда, восстанавливаясь после травмы ноги, я пытался догнать сборную и утраивал темпы тренировок.
Но теперь — я же просиживал задницу на трибуне. Я только и делал, что смотрел на Юри, жрал его глазами, пытался мысленно быть с ним — это оказалось легче, чем я представлял, короткая программа и вечер накануне располагали.
Я успел просмотреть новости.
«Цыганочка с выходом. Кацуки Юри открывает свой второй сезон первым местом в короткой программе».
«Остановите его, кто-нибудь! Юри Кацуки плавит лед».
«Призвание одно — дороги к нему разные. Виктор Никифоров о своем дебюте в роли тренера и о японских курортах».
Почему я так устал?
Мне казалось, мне врезали по затылку, так я рухнул на диван. Юри прошел к тумбочке и вынул из ведра с наполовину растаявшим льдом бутылку шампанского. Отклеил от нее записку, развернул.
— Они смотрят трансляцию, — Юри поднял на меня мутные глаза. — Поздравляют с первым местом.
— Еще бы,— буркнул я куда-то в диван. — Ты герой, Юри.
Час назад нам звонили из Хасецу, кто-то выл и рыдал в трубку, на заднем плане лаял Маккачин и, кажется, что-то взрывалось. Я смог понять, что за Юри и меня молились, и что Минако напилась от восторга в слюни. Юри улыбался, слушая все это. Я смотрел на Юри.
Юри стек по боковине дивана на ковер и уронил голову на сиденье. Я поднял руку и погладил его по голове машинально, неосознанно.
— Я… горжусь тобой. И собой. Собой даже больше.
— Я рад, Виктор, — Юри повернул голову и закрыл глаза. — Я боялся тебя подвести.
— Тебе нечего бояться. Я же не Яков. И даже не Минако.
— Да, она страшная женщина, — Юри усмехнулся, не открывая глаз.
— Юри?
— М?
— Тебе надо лечь спать, и желательно у себя, иначе я понесу тебя в кровать, раздену и уложу сам. Это не угроза, мне нетрудно, просто чтобы ты знал. Тем более, за мной должок.
Юри резко сел и потер лицо руками.
— Спасибо, Виктор. Конечно.
Он обнял свои колени.
— Я взял первое место. Завтра я либо подтверждаю его, либо…
— Не думай о завтра.
— Легко сказать, — Юри глянул на меня так, что я тоже проснулся.
Он ушел, тяжело поднявшись, я слышал, как он вжикает замком олимпийки, бросает ее куда-то, как потрескивает статикой костюм, как Юри ударяется о тумбочку ногой и шипит. Как он ищет в чемодане футболку и шорты.
Он не запер свою дверь. Я полежал, слушая, как он вздыхает и ворочается. Потом посмотрел на часы.
Встал и разделся так быстро, как будто от этого зависела моя жизнь. Мы только-только поползли вверх, что за ебаный стыд опять, Юри?
Хрена с два ты все испортишь.
Я толкнул дверь в его спальню.
Оказалось, Юри стащил с кровати матрас и бросил его на пол на манер футона.
Пытаясь уснуть, он завесил шторами окна и натянул на лицо маску для сна.
Вот и хорошо, так даже интереснее.
Я улегся прямо поверх покрывала, пресекая любые попытки брыкаться и столкнуть меня. Юри и не попытался, он только потрясенно вздохнул и замер, как труп.
Потом неохотно задышал.
Потом хрипло позвал:
— Виктор?
— Да?
— У тебя пришла в негодность кровать?
— Я решил проследить за тем, чтобы ты спал. Не лазил по интернету, читая отзывы о сегодняшнем выступлении и прогнозы на завтра. Не считал овец. Не раздумывал о предстоящей программе. Чтобы ты расслабился и вырубился. Как я сейчас сделаю.
Я, и правда, не придумал лучше способа оттянуть его внимание от завтрашней мясорубки. Все конкуренты были недовольны результатами, значит, наверняка озвереют завтра, значит, выложатся на все сто двадцать, значит, есть риск.
Значит, завтра подумаем об этом. Не сегодня.
Я отлично знаю, что чувствуешь, когда на тебя смотрят все.
Юри еще и задвинули в конец списка на завтра, пошли по возрастанию рейтинга. Оно и правильно, и Юри так будет эффектнее, но… Я знал его, он предпочел бы первым отстреляться.
Да, способ отвлечь был не ахти, но другой, напрашивающийся, нравился мне еще меньше, потому что содержал алкоголь и некоторые возвратно-поступательные движения. То есть, нравиться-то он мне нравился, но в данном случае в приоритете были все-таки желания Юри. Который, верный себе, лежал и желал провалиться через пол и пять этажей под землю.
— Виктор.
— Спи, Юри.
— Но…
— Это в твоих интересах. Я еще могу петь колыбельные.
— Не надо.
— Вот и я думаю, что не надо.
Юри повозился еще, а потом сипло прошептал:
— Виктор, ты замерзнешь в одних трусах.
— Думаешь, надо надеть вторые?
— Нет, я… что?
— Я, впрочем, понял твой намек. Пусти-ка…
Юри неохотно перекатился, разрешая мне залезть под одеяло рядом с ним. Было тесно, Юри чуть не сполз с матраса, и я придержал его за талию, притянув ближе. Юри сделал недовольное лицо, но потом, подумав, переплел свои лодыжки с моими ногами, которые как раз успели заледенеть.
Мы не комментировали сложившуюся ситуацию никак. Последние позиции личного пространства в любом случае были давно сданы.
Если подумать — за что держаться? Весь мир видит, как я стряхиваю с его костюма пылинки, шнурую его коньки, смазываю его губы бальзамом и приглаживаю волосы.
Юри положил голову на подушку и вздохнул.
— Не волнуйся, — сообщил я почти в его шею. — Я запер дверь в номер.
— Дверь в номер волнует меня меньше всего.
Он полежал молча, блестя глазами в темноте. Я разглядывал его лицо. Потом сказал:
— Завтра все будет так, как должно быть. Я не фаталист, Юри. Просто мы ведь столько работали, слишком много, чтобы твой результат зависел от чего-то, кроме тебя.
— Я понимаю, — Юри ковырнул узор на подушке пальцем. — Прости, я такой…
— Нормальный ты. Юри, я хочу, чтобы ты выспался.
— Я… пытаюсь, — Юри закрыл глаза и снова надвинул маску. Я лежал, уставившись его лицо, слушая дыхание, пока не отключился сам — и снова как будто кто-то ударил по голове.
Последняя мысль в голове была крайне странной — как будто я упускаю что-то важное, что-то очевидное до смешного, лежащее прямо передо мной.
Снился мне Маккачин. Обнюхивал мое лицо, лизал уши шершавым горячим языком, ставил тяжелые лапы на грудь и смотрел глазами-пуговицами. Я трепал его по макушке и пытался столкнуть с себя — не получалось. Маккачин разожрался, кажется, на японских харчах, до неприличия. На грудь давило, я задыхался от горячего дыхания зверюги и от тяжести сразу.

Юри трясло.
У него были круги под глазами, белые губы и ненормальный румянец на серой коже.
Не хватало еще, чтобы снялся по медицинским показаниям.
— Если ты, моя радость, на открытой тренировке додумаешься прыгать, будешь всю оставшуюся жизнь прыгать на одной ноге.
Юри рассеянно кивнул, он даже угрозы плохо различал. Он, как выяснилось, так и не уснул ночью.
Молодец, Никифоров. Подсобил.
Юри аплодировали на открытой тренировке — Крис попытался дать пять, Пхичит похлопал по спине, трибуны вообще взбесились.
Я смотрел, и мне казалось, что каждый звук звучит для Юри как выстрел.
Нихрена мне это не нравилось.
Ногу подвернул, от Криса шарахнулся, прилетевший от зрителей плюшевый кролик врезался в очки и шлепнулся на лед.
Я плюнул на все и отвел его в раздевалку, надеясь, что в тишине и покое Юри хоть чуть-чуть расслабится.
Выбрал самую громкую песню в его плейлисте и засунул в уши. Юри покивал в такт музыке, а потом залип, глядя в одну точку. Так, ладно.
Вынул наушники, утолкал переодеваться за шкафчики, придержал дверцу, поймал и сложил куртку, футболку, треники, носки, трусы…
Юри копался и возился, высунул из-за дверцы помятую голову и жалко пробормотал:
— Помоги мне, пожалуйста.
Он путался в костюме, волосы зацепились и намотались на крупные блестки на правом плече. Рукава застряли на судорожно сжатых кулаках. Каракатица.
Я молча сложил его вещи на скамейку и подтащил его к себе, дотянул противную непослушную ткань до плеч, разгладил на талии, одернул до конца, поправил брючины, накинул верхнюю часть, застегнул на животе пуговицу и отвернул воротник, нашел в рюкзаке и подал другую пару носков, предварительно осмотрев его ступни — мокрых мозолей не было. Юри опомнился и отобрал у меня носки, плюхнулся на лавку и надел сам.
— Прости, — пробормотал он в свои колени. — Я не знаю, что со мной.
— Много мыслей в голове, которая сейчас должна быть пустой, вот что с тобой.
Я присел рядом. Хотелось разораться. Что ж с тобой дальше-то будет, если ты на первом этапе так себя ведешь?
Хотелось спросить, как он вообще добирался до второй ступени когда-то.
Хотелось спросить — это я такой хуевый тренер?
Юри затягивал шнурки на коньках с таким остервенением, что пальцы побелели.
— Ты порвешь шнурки.
Юри выпрямился.
— Может, прокатиться еще раз в костюме?
Его руки смазывались в мелком треморе, на лбу выступил холодный пот.
Если бы я не видел два дня назад лично его медицинскую карту, я бы решил, что он тяжело болен. Хронических заболеваний у него не было, была аллергия на клубнику. И низковатый гемоглобин.
Что за хуйня.
— Нет. Пойдем в общий зал. Там разомнешься, пока ждем.
Наверное, это была самая плохая идея в моей жизни.
До Юри было пять человек.
Уже на первом — Си Гуан Хуне, Юри вскочил со скамейки, забегал, качаясь на коньках и держась за стенки коридора. Здесь было отлично слышно крики комментаторов, ор зрителей и отголоски музыкальной темы.
— Так, — я сгреб Юри за шиворот, поймав взгляд Поповича. Тот покачал головой — детский садик. Я глянул на стоящего у стены Якова — помоги мне, что ты стоишь-то, ты видишь, я не справляюсь? Яков чуть заметно кивнул — человек-монумент. То ли «сам разбирайся», то ли «правильным курсом идете, товарищи».
Я утянул Юри из общего коридора в технический, в помещение для персонала, между длинных полок с коньками без пары, и клюшками и забытыми спортивными костюмами. Мимо трансформатора и пультов питания. По боковому холлу к лестницам в подвал, на подземную парковку. Люди с удивлением оглядывались на нас, пока не кончились.
— Мы пропустим свою очередь, — промямлил Юри. Я глянул на него, и Юри благоразумно заткнулся.
Пропустить свою очередь нельзя было при всем желании — даже здесь отдаленными басами было слышно, как беснуется стадион и громыхает музыка. Юри застыл, поднимая голову к бетонному, в потеках, потолку.
Я шагнул вперед и зажал его уши ладонями.
Если гора не идет к Магомеду — нахуй бы она тогда нужна?
— Не слушай.
— Что?
Юри показал пальцами на мои руки, не слышу, мол. Вот и хорошо. Вот и отлично. Я опустил ладони.
— Я сказал — не слушай. Не смотри на других, не думай о том, как они хороши. Ты не хуже их, ты нечто особенное…
— Так было вчера.
— И сегодня будет.
— Виктор, я… — Юри уронил голос до шепота и не закончил фразу.
Приехали, слезаем.
Мыслишка «Что я здесь делаю?» посещает однажды каждого человека, и совсем не вовремя, когда не ждешь — но это не значит, что она не ко двору. Что я здесь делаю? Почему я уговариваю человека, с которым проебался вконец, которому предпочел свою карьеру, что он того стоит? Почему я должен уламывать его быть тем, кем он и так может быть, без лишних выебонов? Другие люди все отдадут, чтобы быть на его месте.
В конце-то концов, Юри, блядь.
Еще и эта долбанная нога пытается отвалиться к чертовой матери. Все к одному, заебись, станцевал.
— Все будет, как должно быть. Если ты провалишься сегодня — попробуешь вернуться в следующем сезоне, жизнь-то не кончится.
Юри поднял голову. Я продолжил, разглядывая чей-то пыльный Мерседес рядом с нами:
— А я вернусь к себе, признаю, что зря это затеял, ничего страшного. Поиграл в тренера — и будет. Не вижу катастрофы, Юри, пресса вообще с ума сойдет от счастья. Скажу, как есть, извинюсь, что всех взбаламутил. Программа не станет хуже, мы уже создали что-то…
Я глянул на него и забыл, что хотел сказать.
Серьезно?
Юри, серьезно?
Ты совсем, что ли, охуел?
Юри трясся всем телом, вытянувшись, как солдатик, смотрел на меня и… плакал. Навзрыд.
Я закрыл глаза, постоял, открыл. Подогнул больную ногу, пожелал своему Меченному ублюдку и его неугомонной жопе сгореть в Аду в скорейшем времени и перестать ебать мне мозги. Не до него сейчас.
Юри давился плачем, прижимал к кривящемуся рту пальцы, у него покраснели и распухли глаза, щеки блестели от слез, нос был как картофелина, губы тряслись. Плакал он некрасиво, но выразительно, так, что мне захотелось застрелиться.
Никогда не видел, чтобы мужик так рыдал. Чтобы кто-то вообще так убивался.
— Юри, — позвал я, боясь подойти. — Ты… ты чего?
Да ты тварь же такая. Что ты еще придумаешь, что ты еще сделаешь, чтобы меня добить, а?
Я ж его за волосы на лед выдерну, для уверенности поддам коленом под зад. Что ж такое, Господи.
Юри прорыдал, икая:
— Что ты такое говоришь?
Я? Я, Юри? Отлично, опять я мировое зло.
— И К-Крис тоже это говорит. Ты же все б-бросил, ты же все п-потерял! Если я т-теперь все испорчу, ты-ты…
— Выживу.
— Что о-о т-тебе тогда скажут? Я н-не хочу тебя подвести!
— Ну так не подводи, мать твою,— я был готов ему врезать, отправить в нокаут, лишь бы он прекратил этот балаган.
Юри всхлипывал, вытирая лицо рукавом куртки. Я терялся.
— Что мне сделать, чтобы ты перестал выть? Обнять, поцеловать, песенку спеть?
Маленький блядский манипулятор.
Юри икнул и поджал распухшие губы.
— Верь в меня. Больше ничего не надо. Мне столько людей столько всего сказали, а мне надо было только, чтобы ты в мою победу верил больше, чем я сам.
Да что ты говоришь, а. А я тут, значит, полгода бублики на хуй нанизываю, да?
Может, не такой уж и хороший у него английский?
Может, разница в менталитете и воспитании не позволяет простой мысли пробиться в маленький японский мозг?
Или самого факта, что я теперь только тренер, мало, чтобы осознать свою важность?
Крис еще… поймаю — придушу своими руками, говнюк.
Юри все еще вздрагивал. Стянул куртку и вытер ей лицо. Вид был — краше некуда.
— Все?
Юри икнул и закивал, как болванчик.
— Все.
— Молодец. Что-то еще?
— Нет. Спасибо, что выслушал.
— Да всегда пожалуйста.
Мда. Пошутил, Никифоров. Сам схохмил, сам посмеялся. Довел нежную японскую задницу до слез. Сволочь. Фашист. Детей, наверное, воруешь и ешь еще. В крови девственниц купаешься. Собаку свою ебешь. Нельзя ж такому великому человеку без изюму, ну. Веди, показывай свой красный подвал с плетками.
Вот интересно, это я такой урод моральный, выросший в этом мире, где все в лоб тебе один Яков и скажет, и то под мухой, или это Юри с дерева слез и не привык к тому, что тут все не в игрушки играют?
Юри подошел и сам как-то обреченно ткнулся в меня, я обнял его, зарывшись носом в макушку. Макушка пахла мятным гелем и лаком для волос.
— Если бы ты этого не стоил — был бы я здесь? Сам посуди.
— Я не знаю, — Юри снова икнул. — Я не знаю, о чем ты думаешь.
Ух ты, как интересно. А я, значит, телепат и тебя насквозь вижу.
— Русские — люди, безусловно, страшные, но даже мы так не развлекаемся. Юри, Господи, как ты вообще додумался…
— Это же логично. Ты же говорил, что твое время утекает, я не имею права тратить его просто так, — Юри говорил глухо, но больше не трясся.
Как гвозди забивал в мягкое место. Сука. Лучше бы молчал. И я лучше бы молчал.
— Ничего не просто так. Чем бы все ни кончилось, я отлично провел время.
Я опять пизданул что-то не то. Юри был не лучше. Он отстранился, вытер кулаком нос и выдал:
— Виктор. Никто не может так обходиться с твоей карьерой. Все должно быть не зря.
Не зря, да?
А ничего, дорогой ты мой человек, что ты мне скоро сниться будешь в кошмарах? Теперь еще и с зареванной рожей. Спасибо, то, что надо.
— Давай доживем до конца соревнований, м? А там будем решать, зря все было, или нет.
Как Господь, Никифоров. Как Господь.
Давай, — по-русски пробормотал Юри. Я подавил желание ущипнуть его за опухший нос.

Он успел умыться и уложить волосы заново. Я убрал его очки в карман своего пиджака — ему же сунул свой платок, на всякий случай. Выходил на свет он уже прибранным, спокойным, напоминая террориста-смертника. Ебанет — так ебанет.
Наверное, мой русский авось передался ему воздушно-капельным.
Ну как, авось.
Мне как-то случилось загреметь в Вегас с легкой руки все того же Криса. Крис меня потом и отдирал от покерного стола.
За мной водилось такое — расчет дурака, ставить все на самый поганый расклад. А что, тоже расчет, хоть и не похоже.
Я поставил все.
Я все еще не жалел.
Я бы и больше отдал, если бы у меня было. Все, что угодно, лишь бы не один. Лишь бы не эти поганые буквы на воспаленной культяпке, не пустая квартира, увешанная медалями. Когда-то давно мне этого хватало, и я знал, что к этому однажды вернусь — но не сейчас. Я слишком пригрелся. Я не готов.
На пьедестале-то стоишь всего сколько? Пару минут, пока гимн играет.
Я, как выяснилось, не гордый, я гимн и с трибун послушаю. И японский, если так надо.
Мне было надо.
Слова Юри были у меня в голове — не пулей не вышибешь.
«Не зря».
Конечно, не зря. Иди вот и покажи всем, что не зря. Ты вчера разозлился на Криса и такое сплясал, что у меня сердце в трусы скатилось.
Что тебе мешает сделать так еще раз? Много раз?
Я знал, почему Юри разбило. Я знал, почему он и обозлился на всех вчера, и опустил руки сегодня.
Нет ничего сложнее, чем удивлять всех постоянно, каждый день делать что-то новое, особенно тогда, когда ты избаловал своих зрителей донельзя.
Юри, кстати, пока отлично справлялся. Он просто выбрал одного зрителя и методы на грани фола.
Я стоял и думал — надо же, как интересно мечты предпочитают сбываться.
Сам виноват.
Все сам решил. Никто за тебя не решал, тебе же так и надо было — чтобы ты выбрал. Ты же так и хотел, Никифоров, сам свою историю писать, и в баню метку.
Метку вообще сведу после финала Гран-При, хватит этого дерьма. Точно. Лазерная хирургия и шлифовка рубцов творят чудеса.
Я даже не смотрел на нее в последнее время, не задерживал взгляд в душе, щелкал резинкой носков утром, торопился — в последнее время я тоже вечно куда-то опаздывал.
Уже за это Юри стоило любить и прощать — я, кажется, таки объебал систему.
Надо же, рыдал на парковке. Обалдеть. Так боялся меня в лужу посадить.
Да в одну лужу сядем, родной, вместе и выгребем, подумаешь. Не в этот сезон — так в следующий. Я вот еще разозлюсь посильнее — и тебя взъебу, тряпка, покажу тебе, как надо, научишься со временем, главное, слушай меня. За деньги не парься — натурой возьму.
Ну и это надо совсем скатиться, чтобы при вчерашних очках сегодня лохануться. Так даже Юри не сможет.
Короче, очевидно всем, что тренер из меня никуда не годился.
Нельзя так. Не то меня должно волновать, что мой придурок думает, а что он делает.
Яков, где ты, найди меня, постучи башкой о бортик, покажи, как дела делаются.
Юри сжал мою руку, крепко, сухо, по-мужски, аккуратно перебрался через бортик, выехал на центр льда, замер в бледно-голубом луче прожектора. Спокойный. Если не знать, что он полчаса назад рыдал в голос, то и не заметишь, что у него припухло лицо.
Поднял голову, разбуженный первыми плавными аккордами мелодии, взмахнул руками.
Этого хватило мне и всем вокруг, чтобы понять — все в порядке. Повело, бывает.
Зал как будто развязал узел, я кожей почувствовал, как зритель расслабляется, проминается, сдается. Это неправда, что публика равнодушна к твоим эмоциям — она всегда голодна, она всегда жадно заберет все, что ты ей покажешь. Важно следить за собой, мы иногда переоцениваем свои актерские способности, а потом гоним волну на аудиторию — все-то, негодяи, хотят влезть тебе под кожу, зарыться в грязное белье. Ну так не полощи трусами по ветру, держи лицо, не подставляйся… дело всегда в тебе. Зря я, что ли, за славу Русской Легенды расшибался? Лицо, ребята, лицо.
Публику не наебешь.
Все все видят. И что Юри нервничает, и что успокаивается, и что может все — и чуть больше.
Юри набирал скорость, расходился, замедлялся, чисто вывел два каскада и дорожку между ними. Лицо у него было спокойное, ни морщинки, ни эмоции, как будто он катался во сне.
Может быть, так было не надо, может, он слишком расслабился. Мне хотелось крикнуть ему, что приближается последняя треть, а он еще не провел два важных прыжка.
Опасная она, эта последняя треть, мы с ним много раз уже по этому поводу спорили и ругались. Помнится, Яков всегда хотел, чтобы я однажды понял, каково ему со мной приходится.
Но отчего-то у меня было ощущение, что я со всеми своими вывертами за всю жизнь такого не заслужил.
Я знал музыку наизусть, считал про себя, время капало, Юри размеренно полосовал лед, вывел аксель, дорожку, и, черт, у него было секунд пятнадцать, и не дай Бог, он сделает то, что, я думал, он сделает…
— Юри, дебил, ну пожалуйста, — я говорил в сложенные руки, почти молился, мне очень хотелось закрыть по-детски глаза.
Расслабился, Никифоров, выдохнул, да, думал, утряс все? Ты же его уже неплохо знаешь, ты же должен был догадаться, что если в эту башку что попало, то это как сингулярность — ебнет и будет тебе целая вселенная, и все будет расти, расширяться, пока не сожрет кого.
Он ведь, дурень тихий, решил, что мое время жрет, мою жизнь, мое золото.
Он ведь решил доказать, что не зря.
Не зря, блядь.
Юри прыгнул.
Я все-таки зажмурился, глаза закрыл. Я не смог. Я только стоял и слушал, как орут зрители, как сходят с ума все, кто стоял со мной в ложе — дети, держащие игрушки наготове, работники катка, операторы.
Я думал о том, как легко сломать колено, неправильно приземлившись, именно в конце программы, когда ноги ватные, а пульс не слушается.
Я успел подумать о том, как кровь размазывается по льду, я вспомнил, как убился Попович много лет назад в своём чертовом костюме пирата, как Плисецкий лежал на льду — маленький, беспомощный, скорченный, волосы разметались, в лице ни кровинки, даром, что метка проснулась.
Я открыл глаза.
Мне хватило секунды на эту все сентиментальную ересь. Как любопытно течет время, как оно умеет растянуться, когда тебе до сгоревших в пепелище печенок страшно.
Я видел, как Юри закрутил четверной флип.
Мой четверной флип.
Фирменный четверной флип Русской Легенды.
На последних десяти секундах.
Вышел, упал на колено, коснулся льда, развернулся, встал, провел короткую дорожку и замер, вытянув ко мне руку. Вторую прижал к сердцу. Прости, мол, если что.
Мое сердце прыгало в горле. В ушах стучало, я не слышал ничего и никого, как ватой заложили.
А потом я побежал, припадая на разламывающуюся ногу, не чувствуя пола под собой, туфли у меня были скользкие, а в пальто стало вдруг до ужаса жарко.
Юри, поняв, стартанул по льду навстречу, глаза — плошки, лыба во весь рот, он технично объехал девчушку с плюшевым пуделем, набрал скорость.
Я несся, отстраненно и придурковато-весело думая, что вот будет хохма, если я сейчас на радостях в бортик не впишусь.
Я вписался.
Я вылетел в проем вратарским броском, успев увидеть, как Юри в последний момент пытается смягчить столкновение, тормознуть.
Я обнял его за шею, подставив ладонь под затылок — об лед мы сейчас пизданемся неслабо.
Я сгреб его, опрокидывая в полете, сами попробуйте затормозить в оксфордах на тонкой, как картонка, подошве, когда вы на шлифованном льду-то.
Я вмазался ртом в открытый рот, чувствуя, как сползает улыбка, как Юри хватает воздух от удара, от удивления, от быстрого бега. Столкнулись зубами, потом я зажмурился и поцеловал уже как надо.
Удара об лед я не почувствовал. Пальто взлетело и накрыло нас, осело на катке дохлой тряпкой.
Юри дернулся подо мной, обмяк, обнял за спину, сдаваясь. Я почувствовал, как он сжимает мое пальто на лопатках. Как он улыбается в мой рот, запрокидывает и наклоняет голову, чтобы было удобнее целовать. Какой умница все-таки.
Ух и получит он у меня, ух и получит. Я ему популярно объясню, почему не надо так делать. Инициатива, мой Юри, она ведь наказуема, дорогой.
Я поднял голову, и тут же кто-то звук включил. На мою спину тяжело шлепнулся букет цветов, к Юри подкатился плюшевый медведь и мягко боднул в макушку. Зал выл.
Юри лежал подо мной, запыхавшись, и смотрел круглыми глазами, явно интересуясь, не ебанулся ли я, часом.
А как ты со мной, значит, нормально?
Я припомнил все — и истерику на парковке, и вечер в такси, и прыжки эти чертовы неуставные, и слова его, и взгляды, и все.
— Я просто решил, что должен удивить тебя не меньше, чем ты меня.
Юри застыл, глядя почти испуганно.
А потом медленно, коварно улыбнулся. И покраснел.
Однажды Хью Джекман в гостях у Ивана Урганта в прямом эфире поцеловал последнего взасос, после объяснив это тем, что он начитан и наслышан о русской традиции при встрече в десны целоваться.
Вот и мы выкрутимся уж как-нибудь.
Метка обожгла меня последним коротким уколом и затихла. Я крепче сжал затылок Юри, подсунул предплечье, чтобы ему было мягче лежать. Юри приподнялся и обнял меня за шею.
Спасибо,— прошептал он на ухо по-русски. И добавил: — Ой, к нам бегут.