Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

15.

6 января 2017, 23:05
Примечания:
Группа Кватро - Замок из дождя (В.Пресняков)

Но близко утро, и сейчас
Первый луч коснулся нас,
Разрушая волшебство
Откровенья твоего.
И уже издалека встречный
Смотрит свысока
И смеётся нам в глаза,
Как не верит в чудеса
Одинокий прохожий.



Мы купили три бутылки коллекционного вина, пять коробок шоколада, три свитера, новые джинсы, две рубашки, новый галстук — старый я собирался сжечь вместе с кошмарным костюмом, — и костюм для Юри.
Юри оказался человеком, который позволяет вертеть себя в примерочных любым образом, готов примерить сколько угодно много вариантов одежды, в которой вообще не нуждается, но при этом решительно не понимает, чем старый-добрый костюм за две тысячи йен, который и на выпускной, и на свадьбу, и на похороны один, принципиально отличается от охуенной классической тройки от Баленсиага.
— Если ты будешь выебываться, моя радость, мы пойдем покупать тебе трусы, — пробормотал я, глядя, как Юри придирчиво разглядывает свою задницу в новых брюках с видом «ну не знаю, я и в говнокостюме хорош».
Лучше всего Юри был голым, но делать этот факт достоянием общественности я не собирался. Юри, вообще-то уже сделал его таковым, но кто старое помянет…
— Ты опять ругаешься, — Юри остановился надо мной, съежившись в непривычно узком пиджаке.
— Нет, — я засмотрелся, костюм был отменный, я выбрал к нему черную рубашку, узкую, с пригнанными рукавами и стоячим воротничком, — я не ругаюсь. Я читал тебе стихи.
— Правда?
— Чистая правда.
В случае чего я мог просто познакомить его с матерной лирикой Маяка, и моя совесть была бы чиста.
Мы пообедали в рыбном ресторане, сфотографировались у дома Бальо, сходили во все места, где должен был побывать любой турист в Барселоне, и ни разу у меня не возникло ощущения, что я делаю что-то чужеродное, непривычное или странное. Мы потеряли один из пакетов, и мне было настолько хорошо, что я даже не помнил, что в нем. Юри же, верный себе, притащил меня обратно на торговую площадь и облазил все скамейки, где мог его оставить.
Я не знал, как объяснить ему, что все это мелочи. Только способ провести время так, чтобы оно не утекало, чтобы оставалось хоть что-то.
Забавное это ощущение, что меня лично просто не останется. Не знаю, что это было — Барселона, волшебная, внезапно гостеприимная, празднично-нарядная, шальная. Может, волнение перед Финалом — мой первый Финал в роли тренера. Может, волнение за Юри — он был так откровенно счастлив, что я боялся, что ему вот-вот станет плохо, что метка не дремлет.
Я бросил таблетку обезболивающего в его стакан в ресторане. Юри не заметил. Все шло по плану — кроме самого этого дня.
Начнем с того, что я любил ходить по магазинам, и, что важно, непременно в одиночестве. Чужие советы меня бесили, консультантов я мгновенно распугивал, а советовать что-то кому-то еще… нет уж.
Я бы не сделал исключения даже для Юри, но этот ебучий костюм… Я краснел за него все национальные.
Кроме того, я редко уделял время туристическим прогулкам во время соревнований. После Шурочки, которая показывала мне Нью-Йорк, Вашингтон, Лос-Анжелес и даже как-то завезла в Бостон, я не то чтобы был настолько ранен в одно место, чтобы презирать что-то подобное. Мне просто не стало хватать времени, я въебывался в катание, чтобы не въебаться больше ни во что и никогда.
Теперь было поздно думать об этом, ну или самое время — без лишнего фатализма, скорее, философский такой взгляд со стороны — вот он я, никуда не делся, иду весь в пакетах, обнимая Юри, и рук хватает на все — и на сумки, и на то, чтобы придерживать его за плечо, и на стаканчик глинтвейна, купленный с лотка. И даже не очень холодно, и пар изо рта романтичен, и я на все согласен уже, даже на то, что нас фотографируют незнакомые люди, и на то, что на нас оборачиваются, и на то, что Юри время от времени смотрит на меня странно, виновато — еще грузится из-за того пакета. И на то, что я так страшно, странно счастлив.
И будь что будет. Самая последняя, самая жуткая мысль, делающая все безвозвратным, окончательным.
Знаете, что я заметил? Стоит мне подумать — все, остановка Дно, Никифоров, конечная, как Юри подкидывает мне еще маршрут.
Мы шли под темнеющим небом, отряхивая друг с друга снег и улыбаясь без причины и смысла, когда Юри вдруг застыл, бормоча что-то под нос, а потом рванул к ювелирному.
Даже так.
Как скажешь.
Слишком хороший вечер. Слишком странный я. Слишком мы уже набоялись и наждались, окей, давай надышимся перед смертью, почему нет?
Да твою мать, Никифоров. Откуда это все, ты всегда был не подарок, да, ты вел себя как в жопу раненый мудак в плане доверия к людям и личным отношениям, но послать все, что у тебя есть, даже призрачную надежду найти своего Меченного, и заставить Юри сделать то же — а потом сомневаться?
Это уже совсем никуда не годится, дорогой мой. Вы же договорились.
«Будь моим тренером всегда» — «Будь моим всегда».
«Не уходи из фигурного катания» — «Не уходи».
Смотрел фильм «Трудности перевода»? Ну и молодец. Юри — одна большая трудность перевода, и ты не лучше, привыкай.
Юри составил пакеты у витрины и ткнулся носом в царство стекла, золота, платины, серебра и камней.
Я не носил украшений, и Юри был подавно не похож на того, кто может их носить. Юри глянул на меня совершенно счастливым взглядом:
— Я всегда хотел талисманы на удачу.
Я хотел сказать ему, что для этого вообще не обязательно тратить кучи денег в ювелирном магазине. Причин много — начиная с роскошной рождественской ярмарки снаружи с кучей хороших сувениров, и заканчивая тем, что я не верю в талисманы. Я верю в практику, в харизму, в мотивацию и особенно в демотивацию. Не в глупости вроде…
Юри выбрал кольца. Два кольца. Крупные, грубые, тяжелые, из золота высшей пробы.
Абсолютно одинаковые, решительно немодные.
Максимально уродливые.
В общем, обручальные.
Я молчал. Потому что велел себе молчать. Мне было то ли страшно, то ли интересно, как Юри будет выкручиваться.
Потом я молчал, увидев цифру в чеке. Юри недрогнувшей рукой положил на чек свою кредитку и ободряюще улыбнулся мне.
А потом этой же рукой расписался на чеке.
— Нет, сеньор, нет, — кассир мягко качнула головой, сложила свои аккуратные брови трагичным домиком. — Я выбью другой, нужна ваша европейская подпись.
— Ой, — Юри густо покраснел, — извините. Я по привычке. У меня ужасный почерк, вот я и расписался по-японски…
— Понимаю. Оставлю этот себе, как автограф, вот, — она оторвала от чека ту часть, где шла речь о цене вопроса и товарном наименовании, и выбросила в урну. Потом подвинула к Юри второй чек.
Юри улыбнулся мне и подписал чек. У него порозовели кончики ушей.
— Не смотри, я не шучу насчет почерка.
— Я его уже видел, и ничего, не умер, — я смотрел, как Юри выводит свои имя и фамилию корявой латиницей. Действительно, пиздец.
Действительно, он самый.
Девушка-кассир улыбалась, как на красной дорожке.
— Поздравляю.
Что. Что?
— Что? — я дернулся. Девушка улыбнулась еще шире.
— С покупкой. Отличный выбор, сеньор.
— А. Да. Наверное. Юри, ты купил все, что хотел?
— Да, все, — Юри поднял на меня глаза.
Невменяемый. Хорошее слово, Никифоров. Главное, держись за него, оно тебе еще понадобится.
И просто за что-нибудь держись, сейчас ебанешься прямо тут, сделаешь публике сенсацию бесплатно.
И не гони, Бога ради.
— Юри, я… я могу взглянуть на чек еще раз?
— А? — Юри моргнул. — Нет. Не стоит. Это ведь подарок…
Да хоть ипотека, твою мать, Юри, что ты за человек такой…
— Я уже видел цену и никому не скажу. Твой костюм стоит три тысячи евро, шах и мат, дай мне, пожалуйста, чек, я должен, я должен…
Юри удивленно протянул мне бумажку.
Девушки за стойкой наблюдали за нами с омерзительным умилением.
— Виктор?
Я вернул ему чек. Молодец, Никифоров, даже руки не трясутся. Вот так и зафиксируй.
— Все в порядке? — девушки переглянулись. Юри прижимал к себе синюю бархатную коробку и смотрел на меня круглыми глазами.
Я не возражал, когда он взял меня за руку и вывел из магазина. Я шел, как на веревочке, оскальзываясь в нападавшем снегу — к вечеру похолодало.
Я краем сознания отмечал все, что вижу, людей, огни, черный мотоцикл, пронесшийся по пешеходной зоне, роскошный мотоцикл, роскошный, наверное, будет штраф, Плисецкого на нем на пассажирском месте, гуляющих Пхичита и Криса, которые помахали нам издали, Мари и Минако у витрины кондитерской, золотые звезды на разряженных елках, обледенелые ступеньки храма Святого Семейства, — нет, Святой Евлалии, я в них очень хреново разбирался, — и его янтарные кружевные своды, размашисто и вольно улетающие в черное небо.
В голове играла какая-то музыка, и я все не мог разобрать, какая именно. Юри что-то спрашивал у меня, взял за плечо, заглянул в лицо, потом молча отнял у меня сумки и поставил на каменные плиты.
Я поднял голову. Мы стояли с ним у главного входа, в свете прожекторов, освещающих арку.
Снова пошел снег.
Я опустил глаза на Юри. Юри ждал моего внимания с безграничным терпением.
Ничего. Потерпи. Я тоже ждал.
Недалеко от нас хор студентов пел рождественские гимны — я не понял, на каком языке, но пели хорошо, так, что что-то внутри подпрыгивало и вздрагивало.
У меня было ощущение, что я снимаюсь на скрытую камеру. Знаете его? Церковь, хористы, кольца и замерзший нос Юри, наверное, где-то на верхних уровнях собора сидят осветители и ассистенты и сыплют на нас, как в Голубом Огоньке, искусственный снег.
Подпись Юри была надписью на моей ноге. До последней кривой петли. Yuri Katsuki. С заваленным наклоном, со странной Y и почти неузнаваемой K. Юри волновался и торопился. Всегда, судя по всему, давая свой самый первый автограф, еще совсем зеленым.
Он писал ужасно. Он очень старался, это видно, но он же всегда говорил, что стесняется давать автографы, и мне следовало прислушаться…
Юри осторожно взял меня за правую руку — у него дрожали пальцы. Стащил перчатку. Он касался аккуратно, легко, все время глядя только вниз, перестав заглядывать в лицо.
Достал кольцо и надел на безымянный палец. Кольцо от холода жглось, мороз крепчал, даже не верилось, что вчера я безнаказанно искупался в бассейне, у нас обоих валил пар изо рта, я стоял, как пень, и мог даже шевельнуться.
Что ты делаешь.
Какого черта ты творишь.
Ты только что купил обручальные кольца, привел меня к церкви и надел мне кольцо на правый безымянный. Мне что сделать сейчас? Подыграть тебе? Посмеяться? Где кончается твоя чертова шутка? Почему ты так пишешь? Почему у тебя такое лицо, почему ты так себя ведешь?
Почему ты… это ты? Почему у меня отваливается нога каждый долбанный раз, когда я тебя обижаю, когда я уезжаю от тебя, когда я сплю не с тем человеком, когда я волнуюсь за тебя, а ты — за меня, почему, блядь, я узнаю об этом именно сейчас, а ты стоишь, улыбаешься, краснеешь, ты что, не чувствуешь, что происходит, ты не понимаешь, да?
Ты же нихуя не понимаешь, Юри, горе мое, наказание, издевка судьбы.
Я же так хотел, я же так боялся тебя найти. Всю душу себе выжег, долбоеб, кривлялся, корчил из себя черт знает что, наебал систему, называется…
— Спасибо тебе за все, — шепчет Юри, все еще не поднимая глаза. — За то, что ты приехал, за то, что ты из меня сделал.
Я. Я из тебя что-то сделал. Иди сюда, я покажу тебе, что сделал ты, моя прекрасная, исключительная сволочь.
Если кто и мог с детской непосредственностью так вот опрокинуть меня — щелчком, как солдатика, то это, наверное, был Юри.
Я всегда это знал.
Юри падает в обморок, когда я говорю, что мне не нужен мой Меченный. Не нужен Юри. Не нужен.
Юри кричит и стонет, когда я глажу его затылок.
Юри бледнеет и сдувается день за днем, когда у нас гостит Плисецкий, от одной мысли, что я могу выбрать не его.
Юри катает мою программу так, как не могу этого я.
Юри смотрит на меня через весь зал в Сочи, и с этой ночи моя нога не дает мне никакого шанса жить спокойно.
Юри касается меня, а я его, и ничего не болит, и все хорошо, и в Багдаде все спокойно, кроме стояка, конечно.
Юри смотрит на меня с испугом и поспешно договаривает:
— Потому что я не знаю, что я бы смог без твоей помощи, потому что я всегда смотрел на тебя, но никогда не думал, что однажды ты будешь стоять рядом, и…
Правда, что ли.
Да что ты.
Давай поговорим об этом.
— И я не знаю, как еще выразить свою благодарность.
Зато я знаю, Юри.
Теперь точно знаю.
— И… я не подведу тебя, я сделаю все, что от меня зависит…
Да ты уже сделал все, что надо, и что не надо в особенности.
Как ты вообще додумался говорить о катании, о Гран-При, теперь?
Юри, как ты себя чувствуешь?
Юри, блядь, что у тебя в голове?
Церковь, Юри, кольца, безымянные пальцы и хор. Ты вообще нормальный?
— Поддержи меня, пожалуйста, — Юри поднимает глаза. Черные-черные за запотевшими очками.
«Помоги мне, я влез в какую-то задницу и не знаю, как выбраться».
Что ты молчишь, Никифоров, что. Ты. Молчишь.
Я уже был здесь. Я уже смотрел этот фильм, этот фильм кончился плохо.
Алекс надевает кольцо на мой палец и говорит «Да». Глаза ее, синие, такие же, как у меня, светятся.
Алекс смотрит за мое плечо, на меня, сквозь меня. И говорит «Да». Своему Линкольну.
У ее Меченного тот же размер кольца, что и меня.
А у меня на ноге — подпись Юри, несуразная и косая, неразборчивая, торопливая, как и всякий автограф.
Которая с детства намекает — ищи на пьедестале, на сцене, в луче прожектора, главное, не оскотинься раньше времени, главное, дождись, главное, будь готов, не будь лапшой, Никифоров, что за хуйня, что ты молчишь, он же сейчас тут умрет, говори что-нибудь.
Я беру второе кольцо из пальцев Юри — батюшки, он же замерз до костей, и пальцы трясутся уже немилосердно.
Ногу обжигает — ну еще бы, Юри же волнуется, ему же страшно, он уже готов бежать отсюда, сломя голову, и классически просить меня забыть все, что только что было.
Ни разу не сработало, дорогой мой. Меня нельзя просить о таких вещах. Я все помню. Всегда. В этом моя беда, понимаешь?
Кольцо проскальзывает легко — то ли великовато, то ли я передавил, надевается без труда. Юри вздрагивает.
— Не надо волноваться.
Хватит волноваться.
— Это твое лучшее выступление.
А это моя худшая метафора. Но я же знаю, как ты любишь.
— Все получится.
Потому что — сколько оно может не получаться?
И Юри говорит:
— Да.
Разумеется, да.
Можете поцеловать невесту.

Мне нужно было подтверждение, что я не сплю, потому что все это слишком напоминало дурной трип, сон, допускаю даже, что отличный сон после отличного секса.
Ущипнуть был не выход, потому что ногу дергало практически ежеминутно, пока мы медленно шли по улице. И нихрена не помогало.
Спасли нас девочки.
Мари и Минако стояли у очередной витрины, на этот раз — круглосуточного ресторана. Их что, не пускают внутрь?
Может, и не пускают.
Может, и правильно не пускают — у самого окна, за маленьким столиком, друг напротив друга сидели Юрка и Алтын.
В первые несколько секунд мне хотелось похватать девочек за шиворот и утащить в отель — не мешайте людям, у людей все в порядке.
Потом я посмотрел на Юрку, и меня охватил какой-то мстительный азарт, если угодно. Какой я плохой, да, Юра, подсунул тут тебе друга, мудак я этакий?
Вообще, разумеется, Алтын мог и сам подъехать. Прямо на мотоцикле. Прямо под окна принцессы. Но вряд ли, конечно — Юра слишком боялся подобных штампов, слишком смешно шарахался от всего, что могло хоть как-то намекнуть на «пидарасов».
Хотелось сфотографировать их так и потом самому Юрке показать. Мари читала мои мысли. Она щелкнула смартфоном, а потом развернулась к нам и сгребла Юри — бедняга чуть сумки не выронил, что-то быстро заговорила по-японски. Юри терпеливо выслушал, а потом густо покраснел.
Я смотрел, как они ругаются, размахивая руками, смотрел, как Юри сдается, когда к борьбе присоединяется Минако, все происходящее мне было настолько до звезды, что я был готов участвовать, в чем прикажут.
Юри со скорбным лицом вытянул из кармана телефон и отошел, глянув на меня виновато.
Я не возражал. Все, что могло отсрочить наше с ним уединение в отеле, было хорошо и замечательно.
Не знаю, почему.
Ждал столько лет — подожду еще.
Не в этом даже дело.
Я… боялся. Банальным образом боялся.
У меня был отличный план действий, когда я пытался жениться в первый раз, но все, что случилось сегодня, произошло без предупредительного выстрела.
Вот мы зайдем в отель, и я повернусь и скажу — Юри, надо поговорить.
А Юри мне — нет, мы уже все сказали, снимай штаны, Никифоров. Может, он и прав. Может, и не понадобится ничего говорить, может, я просто разденусь и протяну ноги — буквально — и скажу: Юри, дружочек, а смотри, что у меня есть!
Юри вызвонил Пхичита, Пхичит — Криса, Крис первым делом подмигнул мне, не здороваясь, и отправился, обойдя нас, прямо в ресторан.
Там он пошел прямой наводкой к официанту:
— Дорогой мой! Добрый вечер! Вы не могли бы нам помочь?
Юрка и Алтын смотрели, как их стол аккуратно уносят и приносят стол побольше, окружая его еще шестью стульями. Я не вмешивался. Юри пытался спрятать лицо в ладони. Юрка — провалиться через стул под землю.
Алтын отмер и поднялся помогать. Он придвинул стул для Минако, Крис — для Мари, Пхичит уселся сам и весело оглядел всю компанию.
Я любовался. У меня было шесть свидетелей, не считая полного ресторана, которые могли подтвердить — ты не спишь, Никифоров, тебя догнало и прихлопнуло, смирись.
Все заказали воду с лимоном и чай. Мне хотелось заржать в голос. Юри только что жаловался, что проголодался, но теперь сидел молча и пялился в коленки. Пхичит ждал, когда все начнется. Крис с любопытством разглядывал то мое лицо, то лицо Юри. Вид у него был очень бодрый для человека, который всю ночь гусарил. Впрочем, у Криса иначе и не бывало. Юрка смотрел на меня так, как будто я лично был виноват во всем, что сейчас происходило и собиралось произойти. Алтын гранил вежливое и пуленепробиваемое молчание. Мне хотелось пожать ему руку. Тоже молча.
Мари и Минако выглядели, как дети в луна-парке. Я не мог их осуждать.
Я собирался подарить им при случае по букету роз. Может быть, кстати, и розовых. С радужной ленточкой. Просто потому, что в хорошем настроении я чувствовал себя бессмертным.
Мари не замечала никаких странностей ни в чьем поведении, но я пообещал себе, что это ненадолго.
Мари, наверное, сейчас бы и военный оркестр рядом с собой не заметила.
Юрка бесился, испепелил взглядом меня, расстрелял официанта, который принес чай, воду и сок в подарок от ресторана — свежевыжатый из лайма и апельсина.
Я ущипнул себя за бедро, чтобы не засмеяться. Юри, не зная, куда деть себя, уткнулся в свой стакан. Пхичит и Крис шептались, девочки молча пялились во все глаза.
— Юри, — пробормотал я, — надо бы представить дам.
Юри подавился и поставил стакан.
— Да. Простите. Это… это моя старшая сестра, Марико, она прилетела сюда меня поддержать.
— Подержать, — рыкнул Юрка, — а то под лед провалишься.
Если я не ошибался, Отабек пнул его под столом. Юрка странно дернулся и замолчал.
— А это — мой преподаватель балета, Минако-сенсей. Она…
— Мы догадались, — ласково сказал Крис и подмигнул Минако. Юри кивнул и набрал в рот воздуха:
— Минако, Мари, это…
— Мы в курсе, — Минако уже расслабилась и тоже получала удовольствие от ситуации, я поймал ее хитрый взгляд и расплылся в улыбке.
Все чудесатее и чудесатее.
— Я понял, что не так! Мы забыли Джей-Джея, — весело пропел Пхичит и приложился к стакану, как будто там был никакой не сок.
Алтын, не меняя выражения лица, вдруг подал голос:
— Мы его не забыли. Мы его не пригласили.
Я заставил себя молчать и не описывать, ни сейчас, ни потом, никогда, какое влюбленное у Юрки в этот момент было лицо.
В жизни больше не сунусь в его дела. Ни за что. Меня вполне искренне пообещали покалечить, в конце концов.
— Хотите пригласить Джей-Джея? — Крис вынул телефон, наткнулся на мой взгляд, убрал. Юри пробормотал, глядя прямо перед собой:
— Как, все-таки, здорово, что мы все здесь.
Да неужели.
Я практически ощущал его неловкость — всей шкурой.
Хотелось откинуться в кресле, сложить руки, заказать мартини и смотреть, чем все это кончится.
Недурно было бы также утащить Юри отсюда. Разговор, который нам предстоял, пока не давил мне нигде, но это пока.
На Юри уставились все присутствующие, и он поспешно пояснил:
— Я год назад и представить себе такого не мог. Когда я в последний раз был в компании фигуристов, я ни с кем не общался.
Крис, Юрка и Пхичит подняли головы таким синхронным, хищным, плавным движением, что я невольно сел ровнее.
— Даже с Виктором заговорить стеснялся.
Мы с Крисом старательно не встречались глазами.
— Стеснялся? — шепотом переспросил Пхичит.
Я глянул на Мари, решаясь, и любовь к себе перевесила:
— Юри, ты что, ничего не помнишь?
Какой ужас вызывают у людей вызывают эти слова, какой искренний страх — я что, кого-то убил, я ведь не сделал ничего такого, да?
Метку кольнуло, и я впервые этому обрадовался. Юри был в панике.
Я снова был мудаком. Удивительно, что делает с людьми нежданное и незаслуженное счастье.
— Пить надо меньше, — буркнул Юрка. — Приговорил все шампанское и утащил меня танцевать. Баттл ему понадобился, представляете? Говорит, я должен взять реванш, Юра.
Юри медленно зеленел. Юрка закатил глаза:
— Я выиграл. Что и требовалось доказать.
Крис фыркнул:
— Деточка, мы все там были, и все признали победу Юри.
— Чего?
— И в командном зачете, и в парном, и в индивидуальном, — Крис подмигнул мне. — И на полу, и на шесте.
— Что? — Юри побледнел, как скатерть. Он глянул на меня.
Я при всем желании не мог сказать ему, что это неправда.
И не собирался.
Картина выстраивалась полностью, с начала и до конца, Юри затащил меня в танец, Юри содрал все овации, если бы Юри тогда не напился, я бы его не заметил. Я бы не промаялся почти два года, изводя себя и окружающих.
Как хорошо, что он тогда напился. Господи, как же хорошо.
— У меня остались фотографии! — контрольный выстрел был за Крисом. Пхичит завозился и вынул свой телефон:
— И у меня!
Трубки пошли по кругу. Юри сидел, спрятав лицо в ладони, мне безумно хотелось его обнять.
Выгнать всех и объяснить ему, что нет ничего плохого в танцах на шесте. Совершенно ничего плохого. Лучшее заключается в том, что этого больше не повторится.
Юри отнял руки от лица и глянул на меня. Я улыбался так ласково, как умел.
Все хорошо, Юри. Все ведь лучше некуда, ты что, не видишь, не чувствуешь?
— У вас кольца, — негромко произнес Крис. Но он выбрал потрясающий момент — микропаузу в общей вакханалии, так, чтобы его услышали даже повара на кухне.
— Нет.
— Да. Они парные, — я помахал рукой.
Мы были в либеральной Европе. У нас завтра Гран-При. Юри был… он был моим, у меня была его Метка, пошло оно все к черту, гори синим пламенем.
Юрка встретил мой взгляд и изобразил, как его тошнит в тарелку. Я поднял брови и посмотрел на Алтына.
Алтын улыбнулся мне. Мне никто не поверит, разумеется, но он улыбался, он дернул уголком рта. Большего и не нужно.
Пхичит вскочил на ноги и заорал на весь ресторан:
— Мой лучший друг женится!
Юри посмотрел на меня с ужасом.
Я взял его за руку.
Это слышал весь ресторан. Это видел весь ресторан. И если я не ошибаюсь в Крисе и Пхичите, это увидит вся Сеть в ближайшие несколько часов.
Я это не планировал, не надо так смотреть.
Но получилось интересно, правда?
— Поженимся мы, когда он выиграет золотую медаль.
Вообще-то, не когда, а если.
Нет. Когда.
Юри смотрел, как будто я его ударил.
Я чувствовал себя отмщенным. Я больше никуда не торопился, поганое ощущение близкого конца исчезло, осталась пустота, в которой медленно, но верно загорались звезды.
Я дождался.
Хоть и не ждал.
Я помню, как ненавидел его, я помню, как собирался сломать ему жизнь, я даже помню тот стыдный период «трахнуть и забыть», и судьба, Бог, что там это было — они все не могли обойтись со мной ироничнее.
Как сказал Яков — так тебе и надо.
Мне очень надо.
Очень.
При упоминании золотой медали все вспомнили, зачем мы в Барселоне. На золото, как на пионерский горн, прибежал и Джей-Джей с невестой, момент был безнадежно испорчен, но то, что было нужно, было в кармане.
Мы расплатились и разошлись, не прощаясь, в какой-то понимающей, общей тишине.
И пока я шел домой, я все пытался вспомнить, подстегнутый словами Юри, а был ли я сам когда-нибудь так спокоен и счастлив в компании фигуристов?
Не друзья. Не семья. Соперники.
Я видел, как Крис и Пхичит обнимаются на прощание. Как Отабек придерживает для Юрки дверь такси — тут я быстро отвел глаза. Заткнись, Никифоров, заткнись. Как Джей-Джей целует свою драгоценную Изабеллу в дверях ресторана. Как Мари и Минако фотографируются на фоне улицы — вид у них до сих пор был ошалевший.
Никифоров, это отличный кадр из фильма-катастрофы, правда? За три минуты до взрыва, — пропели в голове. Я обнял Юри за плечи.
— Иди ты нахуй.
— Что? — Юри испуганно глянул вверх. По итогам дня он уже побаивался открывать рот лишний раз. Я быстро тронул губами его висок:
— Ничего, Юри. Думал о завтрашней программе.
Кстати. О птичках.
Завтрашняя программа напрямую зависела от настроения и состояния Юри.
Я сам не был уверен, что успокоился.
Если я не был готов к откровениям — а кто к ним вообще готов? — то Юри подавно. Юри нельзя было думать на льду. Он всегда работал на ощущениях и впечатлениях, на голых эмоциях.
Ни одно решение не давалось мне так тяжело — как купить подарок и спрятать его на неделю.
Пару часов назад мне было наплевать на свою Метку.
Ничего бы не изменилось.
Я был уверен в Юри. Для него это не имело значения. Мы говорили об этом, правильно?
— Виктор?
— Да?
— Ты в порядке?
Юри стоял, устало прислонившись к стенке лифта, и смотрел на меня, сонно моргая. Он снял очки и тер глаза одной рукой. От мороза у него покраснели уши и нос.
На руке блестело кольцо.
— Я лучше, чем в порядке.
Я не врал.
Я был лучше, глубже, шире, страшнее, намного страшнее, чем банальное и стабильное «в порядке».
Я целовал его, на ощупь открывая дверь номера, и Юри ни слова не сказал о том, что в коридоре камеры, и могут пройти люди, и Мари-чан и Минако сенсей тоже… Не то чтобы у него была возможность что-то сказать.
Сумки упали на пол, Юри протестующе пискнул, он цеплялся за них весь день, как ребенок за долгожданные подарки.
Я прижимал его к двери, потом к стене у двери. Юри перестал пытаться заговорить, он только тяжело дышал и распутывал свой старый шарф дрожащими пальцами.
Мы поговорим завтра. Он откатает Эрос, я отведу его в кисс-н-тирз, и пока мы ждем результата, я дотронусь до его волос, поглажу по затылку, поцелую в висок — легко, мягко. Не так, как он любит — так, как я люблю. Привыкай, дорогой мой. Терпи.
Я чувствовал его дрожь, и у меня медленно и мучительно сладко сносило крышу. Юри стаскивал мое пальто, задирал свитер, терся щекой о грудь и живот.
Тянул меня за руку к кровати, мы путались в полуспущенных штанах, упали на постель, рискуя покалечиться. Я скользнул с кровати на пол.
Юри закричал, когда я взял его в рот, выгнулся, сгреб простыню в кулак.
Я открыл глаза. На безымянном поблескивало кольцо.
Я кончил, глядя на него, сдавив себя через трусы. Юри дернулся подо мной спустя пару минут — я был в ударе.
Он приподнялся и втащил меня к себе за свитер, который все еще был на мне.
Я даже не помню, как он раздел меня до конца, только как прохладное одеяло скользнуло по голой спине — приятно. Охуительно.
Я открыл глаза — Юри ходил по комнате, гасил свет, задергивал занавески, настраивал будильник — экран светил на его лицо, отражался в глазах.
Кольцо тускло блестело в полумраке.