Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

16.

8 января 2017, 01:53
Примечания:
*Агутин, Добронравов - Тайна склеенных страниц

Не сценарий удивляет, а один отдельный взгляд.
Эти роли не читают, их играют наугад.
Эта маленькая тайна первозданной красоты
Существует неслучайно, хоть случайность — это ты.



— Виктор Никифоров мертв.
В спину прилетел увесистый пинок. Виктор Никифоров не среагировал только потому, что, возможно, действительно был мертв.
На язык просились пафосные штампы вроде «Да, прежний — точно мертв». Или — «наоборот, он, наконец-то, жив, Юра».
Я промолчал.
Во-первых, потому что хоронить себя не собирался. Этот Никифоров, которого так быстро приговорил Юрка, он был дорог. Я прожил с ним двадцать восемь лет, он ни разу меня не предал. Он смотрел на меня вместе с Юркой и держался, как утопающий, за разные маленькие соломинки.
Вроде таких — это ведь не кольца. Это «талисманы на удачу».
Это ведь не помолвка. Это просто обмен приятными фразами, в конце концов. Юри никогда в жизни не сказал тебе ничего в лоб, без обходных путей, кроме того раза на банкете. Пьяных людей легче воспринимать, они не умеют лукавить, тут все просто. Будь моим тренером.
Я ненавидел иногда свою работу, свою судьбу и катание, потому что даже самое лучшее, что случилось в моей жизни, было связано с катком, и отрывалось от него только с мясом и при колоссальном мысленном усилии.
Ага. Это не секс. Это разработка концепции Эроса.
И это не метка, а родинка. Конечно. И еще не факт, что на его затылке мое имя. Связь же не всегда двухсторонняя.
Я ушел из номера рано утром, чтобы погулять по берегу залива. Прожив в Хасецу с выздоравливающим Маккачином несколько дней, я приучил себя каждое утро бегать с ним по пляжу.
Теперь мне отчаянно недоставало собаки, наглых чаек, рыбака на набережной и темной линии деревьев по правую руку. Это неправда, что море везде одинаковое.
Зато была шумящая вдали автомагистраль, Юрка за спиной и кольцо на пальце.
Талисман на удачу. Юри сам-то верил в эту версию?
Ну, с другой стороны, чем не удача?
Пятикратный я, подающий надежды он.
Это все не удача, — гаденько пробормотало в голове. Это судьба, идиот. За тебя все решили, и в конце концов ты рад, как ни выкручивался.
Ну давай-ка начистоту, Никифоров. Ты сам хоть раз сказал Юри что-то прямо?
«Не уходи из спорта».
Смирись, не будет у вас, как у нормальных людей. Тебе было бы слишком скучно, слишком просто, а ты не любишь просто, Витенька, ты же любишь четверной флип во второй половине. И он такой же.
Юрка за моей спиной ждал. Я медленно повернулся.
— Совсем поплыл со своей свиньей, — вид у Юрки был смешной, я его другим, если подумать, и не помнил, другой Юрка меня всегда пугал, выбивал из колеи — Юрка в ужасе, Юрка в печали, Юрка в радости. Нет, вот этот был мой — злой, колючками наружу, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не добрался до мягкого брюха.
— Ты не забыл, с кем говоришь?
— А с кем? — Юрка бычил, смотрел из-под бровей. — Думаешь, на тебя по-прежнему дрочит вся Россия? Ты слился, слейся уж до конца.
Мне не нужен был кто-то, кто скажет мне то, что я и так знал, без сопливых солнце светит, Юра.
Я бы сгреб его за шиворот, дернул за затылок — но не стал, руку как будто повело. Дернул за подбородок, лицом к лицу, к себе, и Юрке пришлось встать на цыпочки.
— Кольца купили, — просипел он через сжатые щеки. Смешным он мне больше не касался, но лыбу я тянул. Так было надо. — А без них никак не катается, да? Золото к золоту, что ли, жопошники? Я вас без колец нагну.
Я молчал. Юрка засопел, выдрался.
Я отвернулся к заливу. По пляжу гуляла женщина с собакой.
Юрка ведь не мог до сих пор злиться на то, что я предпочел ему другого ученика?
Я уже не раз слышал, что после визита в Японию Юрка стал кататься лучше. Не злее, двигаясь по инерции, просто лучше. Если бы я остался — он был бы на всем готовом, лучший тренер, потом из рук в руки, сразу к Никифорову под крыло, и нигде не дует. Он не может не понимать, что так бы скатился, завяз бы. Талант, конечно, не пропал бы, пропал бы сам Юрка. Ему до того, чтобы озвездеть, и так было мало надо.
Себя в шестнадцать я и вспоминать не хочу.
Погано было, что Юрка думает, что я выбрал себе любовника. По глазам было видно — ну извини, что я маленький, что не педик, что не умею так задом вертеть.
Искупать бы его в заливе. Охладить маленько.
Юрка зашагал прочь по тротуару. Потом тормознул.
— В Хасецу почти такой же пляж.
— Вот и я о том же, — я не мог не улыбаться. Юрка вдруг успокоился, на пару секунд мне даже показалось, что он понимает, думает о том же, о чем и я — если бы не Юри, не чертовы тройняшки, не этот его прогон «Будь ближе»… нет, если бы Юрка не был таким говнюком и не зажал бы Юри в туалете, ничего бы сейчас не было.
Ладно, Плисецкому я по гроб жизни обязан, но рассказывать в ретроспективе, почему, — много чести. И так вон какое говно временами.
Деда на него нет. И Лилии, наверное, он всегда так отрывался в отсутствии старших. То, что меня он старшим не считал, даже не было обидно. Я признавал, что временами у меня детство в жопе играет. Да и сам его так пригрел — не хотелось быть для него старпером, я до ужаса боялся возраста, настолько, что малодушно позволил сопляку вести себя со мной на равных.
— Отабек хороший парень, правда?
Я не должен был этого говорить. Ну, а Юрка не должен был борзеть, называть Юри свиньей, а меня — пинать.
Юрка застыл — так кинематографически, волосы летят, глаза — убивают, красота ты моя.
— Что ты сказал?
— Я сказал — я рад, что вы нашли друг друга. Вы отлично проводили время, да?
— Пока вы не приперлись. Да, — Юрка развернулся и снова подошел, сунулся прямо в лицо перекошенной рожей, — мы отлично сидели.
— Я вправду рад.
— А мне наплевать.
— Не хочешь сказать спасибо?
— Не хочу, — Юрка вдруг хохотнул, — ты тут ни при чем, утрись. Он сам, первым…
— Начал?
— Начал, — согласился Юрка. Я все еще не разрешал себе улыбаться, хватало с нас одного буйного сумасшедшего на одну набережную. — Подъехал на мотоцикле. Спас от толпы фанаток. Оказывается, он пять лет меня помнил и ждал, пока я…
— Вырастешь? — спросил я мягко. Тут-то Плисецкий и рванул. Я стоял слишком близко, я был слишком расслаблен, чтобы среагировать.
Он ударил без замаха, потому что расстояние было миллиметровое. Кто ж тебя, дурень, драться-то учил?
Не я, и слава Богу. Даже больно не было, просто желание удавить, или хотя бы башкой о заграждение пристукнуть, ударило в голову. И тут же отпустило. Левая щека загорелась.
— Останется след — я тебя убью, — я был очень спокоен. Чем больше Юрка бесился, тем спокойнее мне делалось.
— За рожу боишься, педрила, — Юрка рычал, и мне казалось, что от бессилия.
— Давай, золотце, я тебе нос разобью и посмотрю, как ты с Агапэ выкатишься, м? И увидим тогда, кто педрила, кому Лилия Сергеевна будет пластырем мордочку чинить.
Не казалось. Действительно, от бессилия. Юрка прикусил губу так, что вот-вот — и кровь брызнет.
Я постоял, а потом сделал кое-что, чего, возможно не надо было делать.
Я обнял его, вдавил в себя, не обращая внимания на сопротивление.
— Ты, Юр, не теми величинами гомосексуализм измеряешь, по-моему, нет? Дело ведь не в отношении к тому, как я выгляжу. Ты нашел, где маскулинность искать, мальчик. Давай еще костюмы сравним, у кого больше перьев?
— Чтоб ты сдох, — Юрка не плакал, он был не такой, чтобы плакать в человека, которого больше всех ненавидит.
Хорошо сказано.
— Успею, — пообещал я. — Давай-ка, я угадаю. Он тебе понравился.
— Завали, — Юрка, наконец, додумался ударить меня кулаком в живот, и я его выпустил. Он отвалился, чуть не упал — так хотел вырваться, — повис на перилах. Я тоже для приличия согнулся, удар был не сильный, но талантливый. — Это все ты, мудак.
Вот тут я заржал. Нет, Юра. Это все ты. Думаешь, я никогда не хотел, чтобы ты случайно и скоропостижно сдох, ребенок? Думаешь, ты в моей жизни так, проездом, и ничего не помял, не потоптал, не повернул?
— Что такое?
— Он мой друг, — Юрка отвернулся к морю и глубоко вдохнул.
— Я знаю.
— Заткнись. Мне не нужна ни твоя помощь, ни твои советы, ни ты сам.
— Я знаю.
— И лучше бы ты вообще не лез.
— Да я и не…
— Нахуя ты мне про эту ебучую метку сказал? — голос вдруг сорвался.
Я не стал подходить и заглядывать в лицо. Сочувственно трогать за плечо, хлопать по спине.
Я, и правда, никакого права не имел лезть, имея на руках свою такую же невразумительную ситуацию. Но все же — у Юрки, должно быть, припекло на совесть, если он вот так сорвался.
— Ты с ним об этом не говорил?
— Не твое дело.
— Нет, значит. Проверяешь. Твой ли человек. Без вот этих вот буковок — сам, да? Систему сломать решил.
— Отъебись.
— А потом ты садишься на его мотоцикл, — я подошел совсем близко и заговорил шепотом, тоже глядя на море, — сзади него, да? И, поскольку вы оба парни, а ты у нас еще и брутальный, самодостаточный и мужественный, и ни разу не гомик, это ведь так важно, ты сначала держишься за что угодно, только не за Отабека.
— Сдохни, а?
Всенепременно, мой маленький.
— Но потом он набирает скорость, и удобнее всего, сидя на мотоцикле, держаться за водителя. И всем телом прижиматься. Прямо животом к спине. Через тонкую такую футболочку в леопарда, м?
— Заткнись, пожалуйста, — Юрка поднял на меня глаза. Я сдался.
— Прости. Конечно.
Стыдно мне не стало. Жаль его? Нет, я его уважал, а жалость — это та еще отрава.
Просто меня в этом и правда было уже достаточно.
— Иногда метка — это только метка. Ты не обязан ее слушаться. Дождался, посмотрел — не понравилось, пошел дальше. Понравилось — остался. Не дождался — ну и отлично, свободный человек.
Юрка сопел. Слушал.
— Тебе что, до Отабека кто-то запрещал с людьми нормально общаться, что ли? И после него — в монастырь?
— Какой ты умный, — Юрка снова завесил лицо, ковырнул коротким ногтем бетонные перила. — Охуеть можно. Никогда не ждал, никого не искал, да?
Нет, конечно.
— Да. Представь себе. Не искал, не ждал, не верил. Не жалею, не зову, не плачу…
— Пошел ты нахуй, — Юрка тряхнул головой. Я фыкрнул:
— В ближайшее время, не извольте волноваться.
Юрка шарахнулся и вдруг так покраснел, что я умилился.
— Я даже не знаю, как тебя послать-то, чтобы ты не обрадовался. Пиздец.
— Да. И это очень удобно. Еще удобнее — самому ходить, куда хочешь. А не куда посылают, Юра.
— Гениально.
— Пользуйся.
— Это у нас твоя работа. Пользоваться, — Юрка, наконец, попал в цель, и радостно замолчал.
Я собирался вообще перестать с ним однажды разговаривать. Всякий раз это плохо кончалось.
— И что, так теперь всегда будет, да? — Юрка вдруг зазвучал совсем ребенком. Я устыдился своей ненависти почти тут же, и следом своей мягкотелости. Юрку было дешевле избегать, в самом деле, манипулятор и сволочь.
— Как?
— Метка эта долбанная. Такая… реакция.
— Нет.
— Правда?
— Если вы не ударитесь в парное катание, естественно. Или еще в какой контактный спорт.
— Блядь.
Юрка развернулся рывком. Вдохнул-выдохнул. Дернул головой. Потом накинул упавший капюшон, сунул руки в карманы и очень быстро ушел.
Я смотрел, как он шагает, почти переходя на бег. Вспомнил слова Якова — как хорошо, Витя, что у тебя своих детей нет.
То, что у Якова не было своих детей, угробило его брак. Яков таскал домой чужих — меня, Поповича, Милку, теперь вот Юрку. Нянчился, решал личные проблемы, расшибался.
А Лилия своих детей хотела.
Не то чтобы у них не получались дети, я уверен, там было все в порядке. А вот в голове — не все.
Посмотрите на меня, я такой адекватный, разумный, здоровый человек. Потрясающе.
Я потер лицо руками, потом зашагал обратно в сторону отеля.
В во второй трети надо убирать этот ебаный тройной сальхов. Юри же убьется к чертовой матери и убьет программу. На двух последних тренировках не получилось ничерта. Четверной флип — добавить.
Нам нужно золото.
Ему нужно золото.
Он у меня доверчивый. Почему-то из всей иносказательной ереси, которую мы друг другу выдали, именно в последнюю верилось и мне, и ему.
Круто, а? Поженимся, когда выиграем золото.
Я думал, меня выведут во двор и будут долго бить.
Это был самый странный способ среагировать на вчерашний финт Юри — подыграть.
Это чувство, когда тебя выгоняют на лед, на общий открытый разогрев, и вдруг играет музыка и осветитель выцепляет прожектором именно тебя, и именно твоего соседа, и зал орет и хлопает, и все вскакивают, и лучшее, что ты можешь сделать — лучшее для себя, для карьеры, для медиа, для спонсоров — это схватить соседа за руку и сделать если не поддержку, то хотя бы выброс.
В следующие два дня интернет — ваш. Вы супер, вы умницы, вы просто любимцы публики.
Юри в этом всем дерьме — осветитель. Не партнер.
Я не подкачал.
Я слишком к нему строг, да? Он просто не умеет говорить прямо. Ни про задницу, ни про любовь.
Прямо как я.
Все очень просто, не умеешь говорить — покажи. Неважно, любыми средствами, у меня их завались — от Эроса до этих долбанных медалей и колец. Театрально, иносказательно, литературно — но мы же поняли друг друга?
Встань на колени и отсоси — куда уж яснее-то.
Хороши же мы будем, если не научимся нормально разговаривать.
Я пошел быстрее, утро было холодным, а у берега — еще и сырым.
До будильника Юри было двадцать минут.
Тройной сальхов лишний. Однозназно.
А четверной флип, мой четверной флип, который он умудрился вкрутить в произвольную, но в короткой не посмел — как песня.
Он просил меня. Сам. Вчера на тренировке. Ночью. В Хасецу. Показывал мне записанные баллы остальных участников. Как с ума сошел.
Расстановка баллов у нас не самая грустная. Если половина наших друзей сегодня помрет в своих постелях — еще лучше.
Мысли были неспортивные, но это был мой первый тренерский финал, а золото я хотел так, как никогда себе его не хотел.
У нас был Джей-Джей с его заоблачными цифрами и Юрка с его отсутствием тормозов.
У меня был Юри, который хотел четверной флип. И не мог.
Яков бы мне голову открутил. Сказал бы — да бы ебанулись. Оба. Может, еще один четверной засунете куда-нибудь? Давайте, сразу его на лед с разворотом выбросим, через борт еще?

— Верите ли вы в удачу, мистер Кацуки?
Юри смеется, и не все понимают этот смех, он не сразу нагибается к микрофону, и держит еще паузу, не очень длинную, но достаточную, чтобы русский пресс-агент быстро глянул на часы, а девочка из французской сборной показательно зевнула.
— Когда мне было восемь лет, я сломал ногу, играя с друзьями на школьном стадионе. Это была середина сентября, и меня записали в бейсбольную команду. Мне пришлось пролежать дома два месяца и потом еще пару месяцев ходить с костылем. За это время я от скуки пересмотрел все видео с катанием русской сборной, и так насмотрелся, что после костылей мне сразу купили коньки. Как вы думаете, я верю в удачу?
Засмеялся даже Яков, хмуро восседающий в конце длинного стола. Я нагибаюсь к микрофону:
— Ты что, действительно сломал в детстве ногу?
— Ты что, действительно думаешь, что на ваши выступления можно смотреть два месяца? — это Крис, он подмигивает мне и репортерам под громкий хохот и аплодисменты.
Юри улыбается мне и чуть кивает.

Можно умом ебнуться, дожидаясь выхода на лед, даже если вы первый в очереди, а до конца общего прогона — три минуты.
Две. Уже две.
Мари и Минако орали с трибун, как ненормальные, Юри обнял их перед выходом обеих разом, из-за коньков он был высоким, поэтому говорил свое прощально-священное что-то в их макушки. Я смотрел издалека.
У Юри набралась нехилая толпа на трибуне, половина этих людей была не испанцами. Кто-то даже по-русски орал.
Я хотел показать Юри, сколько их приехало и пришло, но не успел, а потом и понял, что не требуется.
Юри был спокойнее меня. Не этим своим решительным похуизмом смертника — что-то новенькое. Юри не спешил и не боялся, и я вдруг вспомнил, как его трясло вчера у церкви.
Не знаю, что он думал, что ему снилось, как он успокоился, но… моя нога вела себя тихо с самого утра.
Я хотел погладить его по волосам, дотронуться до затылка, но не стал пока — взял за руку.
Поцеловал прямо в поблескивающее поверх костюма кольцо. Я уже видел, как его снимают несколько операторов крупным планом, и Юри не прячет руку.
Вот и хорошо.
Вот и замечательно.
Юри поднял к губам кулак, замерев посреди льда, и закрыл глаза.
Страшно было то, что у себя в безопасности я сделал то же самое.
Еще страшнее — что я мог все испортить.
Если мне не померещилось, если у нас была эта проклятая связь, то то, как я грызу тут локти, будет у него в коленках дрожью отстукивать.
Хоть на задницу сядь и медитируй.
Или прыгай тут за заграждением сам, чтобы он на коннекте вывез.
Прекрати.
Он все сделает.
Ты сам сдал пост, теперь стой и смотри.
Смотри во все глаза, не моргая.
Юри поплыл по нотам, он вывел чистую дорожку, кораблик, еще дорожку, мою гордость, его козырную карту, его огромную любовь. Только Юри мог выбрать самый простой элемент и подать его так, чтобы хотелось перематывать, в скорости, в шагах он был просто больной, страшный, и все работало на это — от костюма до телосложения. Его полет был не в прыжке, в том, как он идет по льду.
Я понимал это, я очень хотел, чтобы все понимали, хотелось бегать и трясти людей — ты это видишь? Ты на это смотришь?
Тройной аксель чуть меня на лед не выкинул, так я подскочил, четверной сальхов — хлесткий, легкий, мы рисковали, ставя их так, друг за другом, но рисковать оба любили и не боялись, в первой трети Юри был свежий и как раз бешеный.
Вращение было безупречное, попало в музыку лучше, чем в Москве, я почувствовал, как по залу катится дрожь — так он обнимал себя, так гнулся.
Потом еще дорожка, отдых, внимание на руки — я даже не залипал, так боялся, смотрел, как идут ноги, как он набирает скорость и готовится.
Прыгает тройной тулуп. Я заорал — чуть не матом. Оператор, из тех, что поближе, глянул с пониманием.
Скорость была хорошая, все было хорошее, четверной — нет.
Не упал, но лед задел.
Ушел во вращение, прогнулся, дорожка, выпрямился.
Замер, выгнувшись — я видел, как он задыхается, как ходит грудная клетка вверх и вниз.
Сел на лед. Потом лег лицом вниз.
Я медленно пошел к бортику, там, где он выйдет.
Нога не болела.
Сердце зато отказывало к чертовой матери. Вот ведь. Прыгал он, а допрыгался я.
— Вставай.
Юри лежал, согнувшись, уткнувшись лбом в лед. Я чуть кулаки ногтями не вспахал.
— Вставай, давай ко мне, ругать не буду, не за что.
У меня стучало в висках и в горле, Юри медленно поднялся, поехал ко мне, подобрал традиционного пуделя и букет — маленький, из тюльпанов и роз.
Двигался он рассеянно, как будто спал стоя.
Выпал из коробки на меня, выпрямился, повис, снова встал ровно.
— Уедем в отель после результатов сразу, не будем смотреть?
Я говорил в его висок. Почувствовал, как он улыбается.
— Нет. Останемся. Но напьемся потом в хлам.
Я не стал ему напоминать про произвольную завтра. Я просто хотел, чтобы он успокоился. Или чтобы я уже успокоился.
Или чтобы оператор уже отъебался и не снимал, как я обнимаю его. Как веду к скамейке и усаживаю, как обтираю полотенцем мокрое лицо и волосы, как я пялюсь на него, как ненормальный.
Два человека на экране, висящем прямо над нами, Виктор Никифоров и Юри Кацуки, вели себя вполне прилично. Волновались, дожидались баллов, старались не смотреть друг на друга.
Мне они нравились.
Я не люблю себя на камере, никогда не пересматриваю собственные прокаты и интервью.
Юри, судя по быстрому взгляду на экран, тоже себя на камере не любил.
Ногу дернуло. Девяносто семь и восемьдесят три.
Я катастрофы не видел.
Юри, судя по всему — еще какую.
Я поморщился — как топором по лодыжке дали. Какой ты умница, Юри, прямо с ума сойти.
Все, что творилось сейчас, вполне доказывало, что я зря сижу, как идиот, и молчу.
Юри замер, уставившись на каток. Там катался Пхичит.
Юри смотрел, шевеля губами и подавшись вперед.
Я поднял руку, чтобы похлопать его по спине.
Нет.
Пусть. Потом.
Пусть он досмотрит.
Уже то, что он больше не боится наблюдать за конкурентами, дорогого стоит.
Я тоже перевел взгляд на каток. Музыка мне не нравилась, но она шла Пхичиту, как влитая, как хороший костюм, она выворачивала его сильные стороны так, чтобы их постоянно было видно, а еще — подчеркивала лицо. Пхичит отлично отыгрывал.
Я скосил глаза — Юри улыбался.
Пхичит остановился и замер, дожидаясь аплодисментов, потом спрятал лицо в ладони. Ему аплодировали стоя.
Отлично, спасибо.
Сейчас.
Я повернулся к Юри — Юри смотрел на меня с той же легкой, спокойной улыбкой, что и на Пхичита. Мне бы его спокойствие.
Наверное, ногу тут оголять и вываливать не стоит, но можно сделать кое-что другое.
Все гениальное просто. Берешь и обмениваешься автографами.
— Юри, слушай…
Лавка под нами дрогнула и подпрыгнула, и я тут же вспомнил землетрясение в Сикоку, но это был всего лишь Юрка.
— Долго тут сидеть будете? Дебилы.
Расселись мы действительно зря.
Юрка дернул плечами и ушел к выходу. Он катался следующим. На его спине поблескивали тонкие перья и капли стекла, волосы, гладко вычесанные, лежали на плечах.
— Удачи, — крикнул Юри, и я тоже крикнул:
— Давай!
И Юрка дал.
Я стоял у самого края катка, под прожектором, и думал, что очень глупо было ждать, что одни мы додумаемся усложнить программы, и никто больше.
Юрка носился, вскидывая руки и эффектно встряхивая головой, казалось, он совершенно ничего не весит. Он делал дорожки, поднимая руки к потолку, как будто он видел там небо.
Он прыгал, все так же поднимая руки — как крылья.
Долбанные руки.
Сразу плюс к каждому прыжку. Даже не надо ничего переставлять и добавлять обороты.
Просто прыгай с поднятыми руками, смещенный центр тяжести, усложненное равновесие — и все.
Какой там тяжести, Юрка просвечивал. Если кто и мог такое откалывать, то только он.
— Виктор!
Я повернулся.
Юри стоял там, внизу, на лестнице к смотровой дорожке, он успел нацепить очки и куртку, обвешаться бейджами участника — наверное, его отловили журналисты.
Он смотрел круглыми глазами, приоткрыв рот, и, кажется, боялся. Может, почуял, что я боюсь.
Я не знал, как сказать ему, что у нас проблемы. Что завтра надо будет прыгать выше головы.
Это не имело смысла — прыгать выше головы надо было всегда, пока ты можешь прыгать.
Я мог прыгать, пока он мог — у него были четыре года, которых уже не было у меня. У него был тренер, которого у меня никогда не будет. У него было мое имя на коже, мое чертово кольцо на пальце, моя тема Любви в голове.
— Я тоже хотел посмотреть, но меня увели…
— Ничего нового, ты же видел Агапэ, знаешь ее, как свою.
Юри заулыбался.
Над стадионом грохнуло мое имя — Плисецкий побил мой рекорд, обскакав меня на восемь целых и три десятых.
Новый рекорд — это всегда хорошо, повод побегать еще сезон. Не только для меня.
Юри побледнел. Запнулся.
Я успел его подхватить. Придавить к стенке в проходе между двумя трибунами — в крохотный клочок тени.
— Порядок?
— Конечно.
На нас могли смотреть, это была трибуна, где сидели другие фигуристы, сюда то и дело направляли камеру, наверняка, будут искать мою убитую горем рожу, как же, рекорд просран… И это Юрочка еще растет!
Я быстро, легко тронул его губы губами — Юри судорожно вздохнул.
— Сейчас будет Крис. Пойдем, сядем.
Садясь, я видел, как Юри поглаживает кольцо пальцем. Мне хотелось накрыть его руку своей — и я сделал, как хотелось.
Сара Криспино скользнула по нам глазами — и улыбнулась так знающе, что я не мог не улыбнуться в ответ.
Юри смотрел, как Крис выезжает на лед.
Смотрел и не видел. Его взгляд замер, опустел, Юри задумался.
Крис катался, как Дьявол, как Люцифер, и Люциферу было с высоты своего падения насрать на помарки, на руку, задевшую лед, на недокрутку в четверном. В этом был весь Крис, прекрасный в своей небрежности и непосредственности - вот я весь, берите, каким дают, сам знаю, какой я, и сам себе завидую.
Крис, который выглядел таким счастливым, по-настоящему, что я успокоился. Все с ним нормально.
Иногда я чувствовал на себе взгляд Юри.
Я сжал его руку крепче. Может, чуть крепче, чем хотел.
Метка горела так, что должны были, наверное, уже гореть штаны. Как будто кожу ножом срезали.