Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

19.

12 января 2017, 09:33

Где-то там, за окном
Ходит зима,
Сеет снег, белый снег
Ночью и днем,
И меня тишиной сводит с ума.
И опять не уснуть в доме пустом.



— Я арендовал каток на всю ночь. Это большее, что я могу.
Меньшее, что я могу. Мне бы только знать, что делать дальше.
Юри кивнул. Вид у него был — краше в гроб кладут.
Он сидел на краю кровати, надевая штаны, и смотрел так, как будто это была моя идея.
Вот это вот все.
Моей идеей было только выйти все-таки на показательные.
— Ты готовил хорошую подборку, — я гладил его руку, без кольца — на безымянном остался красный след, как ожог. Оба кольца лежали на тумбочке в своей коробке, бок к боку.
Мы сняли их, когда Юри слишком сильно сжал руку, продавив кольцо в плоть.
Я смотрел, как пережатые пальцы белеют, но не мог ничего — ни остановиться, ни расслабиться, ни перестать двигаться.
Ничего не мог.
Совсем ничего.
Точнее, я мог все, но знать бы, что именно…
И так по кругу — до бесконечности. Мысли носились, ловя свой хвост — я могу все, я ничего не могу, что мне сделать, что?..
Как Маккачин.
— Закажем «Подмосковные вечера», если так хочется? Я бы на это посмотрел.
Юри уныло улыбнулся и затянул шнурки на кроссовках.
Маккачин был в порядке. Мы говорили с Японией по Скайпу пару часов назад, смотрели, как шесть человек пытаются влезть в экран. Я смеялся. Юри смеялся. Тройняшки визжали, родители Юри улыбались одинаковыми лицами, Юко то ли смеялась, то ли плакала, Такеши откровенно плакал. Минами, завладев объективом на пару секунд, кричал:
— Дождись меня, сэмпай! Дождись меня, на следующий год я буду стоять рядом с тобой!
Это было так мило. Это было просто потрясающе мило, учитывая, что Юри не собирался нигде стоять на следующий год.
Только сидеть. В своем блядском Хасецу. На ковре, поджав ноги, пьяный, растолстевший, в обнимку с четой Нишигори, обвешанный тройняшками, орущий в экран — гоу, Виктор, гоу.
Минами про такой расклад было не надо знать. Мальчик был такой… короче, он собирался лететь, и кто я был такой, чтобы вырубать ему взлетные сигнальные огни?
Я глянул на Юри. Юри улыбался Минами и обещал, что обязательно…
Юри, я так тебя ненавижу, если бы ты только знал.
…обязательно дождется Минами.
Он сказал что-то по-японски, и вся японская публика засмеялась.
Я вдруг подумал — что им сказали Мари и Минако?
Наверняка, они слышали, как Юри орал ночью. Они слышали, что происходит в номере. Они не могли не заметить, как и все остальные гости нашего зоопарка, что Кацуки Юри не вышел на лед в день открытых тренировок накануне произвольной.
Нас даже не спросили, почему мы не звоним сразу после короткой. Хотя, наверное, Юри звонил…
— Спасибо, Виктор.
Он молча поднялся и застегнул на груди ветровку. Я и не заметил, как он оделся.
— Господи, засунь себе свое спасибо, знаешь, куда…
— Виктор.
— Не за что, Юри.
На здоровье.  — Юри улыбался, закидывая за плечо свой рюкзак. — В России же так говорят?
Улыбался.
Юри улыбался, выходя за дверь, чтобы прокрасться по ночному коридору отеля и в полном одиночестве пойти в спорткомплекс.
— Стой.
Юри оглянулся.
У него топорщились волосы, лицо было белое, как бумага, под глазами плотно легли тени — синие, сизые. Черный воротник куртки был поднят под горло.
Я подошел с твердым намерением поправить ему волосы.
Вместо этого вынул из кармана бэйдж — свой — и надел на шею. Аккуратно, не касаясь его затылка, опустил шнурок на плечи.
— Покажешь пропуск. Я предупредил, что ты от меня.
— Все знают, что я от тебя.
Да. Все знают, Юри. Что это меняет, в конечном счете?
— Пожалуйста, не… не будь там долго, что бы ты ни делал.
— Я буду кататься, — Юри закрыл глаза, снова открыл, облизал губы.
— Тебе уже не нужен тренер, да? — я все-таки не выдержал. Провел пальцами по виску, пятерню в волосы, вперед и вверх, ласково-ласково, за шею — сгори, Господи, сгори, скотина, как же ты меня уже замучил, Юри…
Нет.
Не так.
Я люблю тебя. Ужасно, уродливо, безгранично, так, как никогда даже не боялся, больше, чем когда-либо боялся вмазаться.
Юри вздрогнул. Поймал меня за запястье и руку отвел. Поцеловал костяшки — обжег.
— Виктор. Я не уверен, что смогу хорошо сделать то, что хочу, в твоем присутствии.
Ты дурак, да?
Или ты слишком умный для меня, а я как раз дурак…
Юри потянулся и вцепился в мои плечи.
— Нет. Нет, нет, нет, не думай так. Думай иначе. Я не сказал, что хочу быть один. Я сказал, что хочу кататься сейчас один. Ты будешь со мной. Я просто… — он покраснел. — Ты на меня так действуешь, что я… Мне надо сосредоточиться. С тобой рядом я буду хотеть совсем другое.
— Я понял, — он берег меня. Больше всего он боялся, что мне сейчас будет больно, перехватывал мысль, пока я в своей башке не загнул ее в каленую проволоку и не приложил к ноге с садистским удовольствием.
Берег он меня крайне своеобразно, раз уж такой разговор. Но все же.
Я коснулся губами уха, втянул запах шампуня.
— Мне завтра тоже оставить тебя одного?
Юри задышал мне в шею — в мягкую кожу под подбородком. Мурашками до самой задницы прошелся.
— Нет. Завтра я хочу, чтобы ты смотрел. Не отрываясь.
— Когда было иначе?
Юри улыбнулся и сделал шаг назад.
— Я вернусь скоро.
— Я не спрашиваю, — а зря. Надо бы спросить. — Но я хотел бы, чтобы ты выспался. Утром вставать рано.
Юри поцеловал меня — быстро, мимолетно, и ушел, еще быстрее, я закрыл глаза, поймав его дыхание, а когда открыл — смотрел уже в закрытую дверь.
Если я сейчас сяду под дверью ждать, как Маккачин, я завою.
Если я завою, сбегутся.
Если я завою, я перестану себя уважать. Хэй, Никифоров, смотри, какая у нас радость — еще есть, что терять!
Если я завою — Юри рухнет где-нибудь от инсульта, ей-богу.
Поэтому я закрыл глаза, садясь на ковер у двери, и обнял себя за коленки, стараясь не думать, как я выгляжу со стороны.
Не думать было спасением. За прошедший день и вечер я устал думать, каждую секунду, каждую долю секунды, я думал — что же мне делать. Что. Же. Мне. Делать.
Когда я впервые летел в Японию, я чувствовал себя всемогущим. Я думал — прилечу, возьму голыми руками, скручу, как мне будет надо, как тряпку в ведро, соберу в ладони, что хочу, и свежесть — новый человек всегда бодрит, хоть враг, хоть друг, — и новую историю, и вылеплю, как мне надо. Я мог все, и он сделал бы все, что я хочу.
Он уверял меня, что и сейчас делает то, что хочу я. То, что надо обоим.
Метка не болела — ее грело ровным мягким теплом. Может, Юри и прав был.
Но я не знал, я не знал, что делать. Это было оглушительно, Яков выбрал однажды очень и очень правильное слово — отпиздило.
Хлопнуло, уронило, отскребать не хочет.

…Юри гладил мою метку мучительно долго, он отталкивал мои руки и тут же глядел сверху вниз — извинялся.
Так крепко держал за лодыжку, что выше, на икре, остались следы — пять аккуратных пятен от пальцев.
Он водил распахнутым ртом по воспаленной коже — вверх, вниз, до косточки на стопе, до самого колена, возвращался к подъему стопы, задевая дыханием тонкие белобрысые волосы, трогал пальцами, потом проводил языком — горячим и влажным.
Я сожрал кулак, я обгрыз все запястье, я накрыл рот подушкой, в конце-то концов. Я не чувствовал ничего — ни как ковер трется о голую задницу — халат задрался и сбился к поясу, — ни как у меня отчаянно мерзнет спина, ни как затекла шея, — я упирался головой в бок дивана.
Юри прижался щекой к лодыжке и поднял глаза.
Выдохнул, вздрагивая.
— Я же мог ее так давно увидеть. Я же смотрел на тебя…
— Хуево смотрел, — я дышал с присвистом, глядя в потолок.
Он меня плавил, он додумался, додумался же, сволочь, прикусить кожу у корявой «i», и я, кажется, разбил голову о пол.
— Я не хотел знать, — Юри обхватил ногу обеими ладонями, сжал. Блядь. Господи, Юри. — Я боялся узнать. Там ведь мог быть кто угодно.
Я заржал — я бы сам испугался, услышав это со стороны, жуткий это был смех, почти визгливый, просто он так меня заебал, так вывернул, говнюк.
— Да что ты, — я даже на локтях приподнялся, — кто угодно?
Юри смотрел потемневшими глазами и легко гладил ногу. Пальцы подрагивали.
— Кто угодно, Юри? Кто угодно, блядь?
Я сел, думал, упаду, так меня мотало, и цапнул за шею, пригнул к себе, наверное, больно ему было. Дернул за весь загривок. Юри тряхнуло. Ах ты бедненький мой.
— Кто угодно? Посмотри на меня. Ты смотришь?
Юри кивнул, кривя рот, у него дрожали губы и взгляд плыл, терялся, смазывался.
— Ты смотришь?
— Да. Виктор, да, я смотрю.
— Вот и смотри. И на себя. Ты представляешь кого угодно? Ты видишь, кто еще может вот это вот все… Такую хуету творить.
Английский язык не справлялся. Меня крыло, меня било и вертело, я хотел, чтобы он убрал уже свою руку с моей блядской ноги и положил на налитый хуй, придавил к животу, погладил, царапая мозолями, или нет, оставил все, как есть, раздавил, растер, расцарапал, Боже, Боже, Боже мой…
— Никому такой придурок, как ты, не сдался больше. Никому — такой придурок, как я!
Последнее я проорал, вспахав башкой ковер — Юри лизнул метку, придерживая за щиколотку, зажмурившись.
Он засмеялся в горящую кожу — бархатно, хрипло. Бархат прошелся наждаком, кошачьим колючим языком.
— Юри, — я жмурился до слез, — сделай что-нибудь.
Юри опустил мою ногу на ковер, провел вверх по обеим — до коленей, медленно так, я видел, как он вдыхает и выдыхает, рвано, пытаясь успокоиться.
— Я хочу, — он пожаловался беспомощно, чуть не заикаясь, — я хочу говорить, надо так много говорить…
Его английский тоже блядовал в бескрайних степях сумасшествия.
— Вы хотите поговорить об этом, — я сипел, задыхаясь от смеха, под кожей горело и ныло — по всему телу, на правой лодыжке — жгло.
Юри тоже засмеялся, скользнул по бедрам пальцами — щекотно.
— Нет, да, Виктор, я не знаю, я так…
— Ты такой пиздобол, когда не надо, — я стонал в голос, мне было страшно от себя.
— Моя метка, — Юри убрал руки, упер ладони по бокам от моей головы, заглядывая в лицо, он пытался, наверное, разглядеть хоть какую-то связную мысль в моей голове, но я их там не видел, а последней разумной — Что, что, что же мне делать, Юри? — я делиться не собирался. Это только мое, только моя головная боль, я ебланил столько времени, я так хотел начать делать хоть что-то правильно… — Она такая странная, Виктор.
Я дышал, пытаясь успокоиться, смотрел в огромные, как у наркомана, зрачки.
— Она корявая, и она, наверное, по-русски, там же тоже подпись… Но у тебя хороший почерк, да? Или…
— У тебя что, нет ни одного подписанного мной плаката? — я не мог не смеяться, истерика ходила по кругу, то отдалялась, то совала свою мокрую морду прямо в лицо, обнюхивала, гладила — что-то ты приуныл, Никифоров, давай-ка пободрее.
— Нет, — Юри ахнул, прикусывая губу — я гладил его по голове. — Я хотел заказать, на Амазоне, но я не успел, там были ограниченные тиражи в две тысячи восьмом. А потом, когда увидел тебя лично… я постеснялся.
А на шесте крутиться не постеснялся, да?
Пиздец. Юри, ты очеловеченный пиздец моей жизни.
— Я левша, — я пытался не смеяться навзрыд, это был бы совсем край — я наивно верил, что еще не там, не на нем качаюсь. — В мое время уже не переучивали, но я сам захотел, представляешь, дебил? Хотел… всесторонне развиваться, обе руки, оба полушария, обе ноги толчковые… Если пишу правой — получается… то, что получается.
Юри смотрел на меня, его лицо было в паре сантиметров, зрачки разнесло до краев, волосы, влажные, касались моего лба.
А потом он улыбнулся.
До спальни я дошел сам, шатаясь и повисая на косяках. Я не оглядывался, но я слышал, как за моей спиной Юри снимает одежду, путаясь в штанах и ахая, собирая все углы в маленькой комнате.
Я сел, потом лег, отполз к изголовью и закрыл глаза. Халат висел кое-как, спутал руки, тер тоже везде — махровый, жесткий. Мне хотелось оттянуть его от члена хотя бы, так было… слишком.
Юри поставил колено между моих ног, матрас просел, и ощущение этой тяжести, которая меня еще не коснулась даже, фантомная, рядом, вдруг ударило мне в голову, как полбутылки водки залпом. Сладко, вязко, спеленывая по рукам и ногам. Как будто я никогда раньше не лежал вот так, под чужим взглядом, как будто меня впервые кинули на кровать, и даже не знал, что сейчас будет. Кожу то морозом драло, то жаром.
Да что ж такое.
Я же не мальчик, я же столько уже только с Юри пропахал, откатал, прочувствовал, почему так, почему спина в мурашках, так, что простыня липнет, и с конца на живот капает, и так жутко, так сладко затягивает, когда он вот так вот…
Юри погладил метку пальцами, мягко, потом надавил, чуть царапнул.
В животе взорвалось что-то, раскатилось по спине вверх и вниз, потолок пропал, появился.
Я зажимал себе рот.
Смотрел, как он подползает, укладывает мои бедра на свои, сгибает ногу и кладет себе на плечо, долго, протяжно лижет вдоль ступни — по самому ребру, щекотно, мокро.
Скользит пальцами по лодыжке. Вверх и вниз, как отдрачивает.
Потом он перекинул мою ногу через голову, повторяя мое недавнее движение, уложил правую на левое, меткой — к себе, к обкусанным губам, к горящей щеке.
Глянул на меня — и ртом прикипел, присосался к коже.
Меня выгнуло, как багром за пузо цепанули, дернуло прямо к потолку, я терялся, волосы лезли в глаза и в рот, руки не знали, куда им деваться, драли матрас, в горле стоял комок, горячий, скользкий.
Юри кусал и посасывал кожу, я боялся туда смотреть, я, кажется, выл в голос, жевал кулак и слезы катились — глаза пекло.
— Виктор, — он говорил, не отрывая рта от метки, лизал, хватал зубами и отпускал, то целовал, едва касаясь, то чуть не грыз. — Позаботься о себе.
Боже, храни английский. Юри… мудак ты, горе мое, душа моя, смерть моя, ты что, ты что делаешь, ты совсем…
Он прижимался ко мне, терся пахом о задницу, легко подаваясь бедрами.
И глаза вскинул, нашел мои, выжег черным-черным стеклянным взглядом.
Я слюнявил пальцы, задыхаясь, смотрел, как он водит ртом по метке, тяжело дыша.
Пальцы тряслись и выскальзывали, я чуть не в голос матерился.
Юри оттолкнул мою руку, растянул сам, в два, в три коротких толчка, сразу тремя пальцами, ногу мою он не выпускал, сдавливал у бедра, держал за колено, кололся влажным ресницами.
По-моему, он войти не успел. Перечеркнул, перекусил зубами надпись, как провод, — и замкнуло, я забыл, где я и кто, в голове билось, как умирало, от души, как в последний раз — Юри, Юри, Юри, Юри, будь здесь, будь всегда, будь со мной.
Будь ближе.
Меня вышвырнуло за борт, вырубило, или это кто-то выключил свет.
Когда я вернулся, он двигался во мне, плавно, нежно, качаясь, как на волнах, и все целовал метку, водил носом, шумно пил запах кожи, и стонал — вибрация катилась волной и била меня между ног, разбиваясь легкими пенными брызгами.
Я кончил второй раз, подумав о том, что он чувствовал, должно быть, все это время, когда я лапал его за затылок, за патлы тягал, заласкивал в исступлении.
Такое у него было лицо, я завелся сразу — и тут же и рванул, не протянул и трех минут. Стыд.
Сердце уже не то, Никифоров, задумайся о душе.
Только о ней, о ней одной, вот она, моя душа, встрепанная, ебанутая, талантливая до тонкого звона, до тусклого блеска, не яркая, муарово-блескучая под черной-черной тихой водой.
Потная, горячая, по-морскому соленая.
Как же я отпущу тебя, ты же тогда больше не станешь чертить лед, крест-накрест, не исхлещешь меня, не будешь на виду у всех для меня одного гнуться и виться там, в белом свете прожектора, мой бог в пластиковых блестках, мой бог на стальных лезвиях, мой порок, моя черная, бархатная пустота.
Что же мне делать.
Что же мне делать, Юри.
Я с ума сходил, бился, кричал, когда он кончил, сжав лодыжку зубами, кричал и потом, когда он выскользнул, нырнул, наваливаясь, и взял меня в рот, и третья волна докатилась до кончиков пальцев острыми угольными искрами, терпкая, горькая. В горле пересохло и хрипло завыло, подушка холодила стылым потом, а он вдавливал меня за бедра в матрас, вцепившись железными пальцами.
Потом лег, облизываясь, обнял за ногу, лбом к горящей надписи, долгожданно, измученно.
И заплакал.
Я лежал и слушал.
Что-то билось внутри и кто-то ступал по осколкам, мельчил осколки эти в тонкую ледяную крупу.
Юри. Юри-Юри-Юри.

Когда мы проснулись, светлело.
Я огляделся, белый потолок слепил.
Юри, кажется, не спал давно — он сидел, скрестив ноги, и листал Твиттер.
Поднял на меня глаза. Поджал губы.
Не отрывая взгляда, стащил через голову футболку — не помню, когда он оделся, — лег на спину и завел руки за голову.
Я зажмурился.
Нога не болела.

Мы заказали кофе в номер к полудню.
Не разговаривали, боялись тронуть и раскачать висящую густую тишину.
Юри ушел в душ, потом я. Когда вышел — он сидел на кровати, сжимая колени. Дежа вю полоснуло вдоль хребта, тяжело рухнуло к ногам.
Я сел рядом, тоже посмотрел в пустоту.
— Я не хотел делать тебе больно, — Юри говорил аккуратно, я слышал, что слова давно подбирались, обкатывались, как морская галька, подгонялись вплотную одно под другое.
Он не хотел делать больно. Он хочет, чтобы я вернулся в катание, он счастлив, что я тот, кого он уже и ждать бросил, он никогда бы не подумал, что так все обернется, он, вы только подумайте, хочет, как лучше, он не собирается отказываться от меня, теперь-то ни за что, он будет ждать меня, сколько надо, он готов смотреть, сколько влезет, и быть, где скажу, он очень, очень ждет, что я вернусь, потому что нельзя забирать Никифорова у всего мира, он хочет, чтобы я катался, и только.
Поедет со мной, куда скажу.
Только вот вырвет зубами золото, чтобы все чин-чинарем.
Я хотел ударить его.
— Юри.
Юри сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, в футболке и трусах, заспанный, взъерошенный, пахнущий свежим душем.
— Не злись на меня, — Юри разглядывал свои ноги. — Я видел, как ты смотришь на каток. Я видел, как ты смотришь на Юрио. Я хочу, чтобы ты забрал свой рекорд назад.
Что ты несешь.
— Ты должен кататься. Тебя ждут. Я тебя жду.
Я так всегда хотел, чтобы Юри разговорился, но теперь я больше всего желал, чтобы он молчал.
— Это преступление — лишать всего мира тебя, и лишать тебя всего мира.
Какой же ты долбоеб.
— Я уйду, — Юри смотрел на меня, сдвинув брови. — Я не стою того, я не стою всего, Виктор.
Юри, идиот.
Ты… ты же не понимаешь, и, самое ужасное, даже не пытался понимать. Ты думаешь, начал учить русский, и все, познал дзен? Нет.
Ты ведь, дурак, в Питере не был. Не был в моей квартире, где столько воздуха, где окна на Невский, где лампочки под потолком, и выход с балкона на крышу — у меня последний этаж. Ты ведь себе не представляешь даже, как мы бы бродили по городу, как я бы показывал тебе свою Россию, которую люблю, взамен Японии, которая ты. Я бы ответил на кротость и смирение разухабистой песней и сказкой, на тишину и созерцание — наркотическим очарованием русского балета, на вековую мудрость — прогулкой по набережной, пестрой от художников и музыкантов. На упорядоченную четкость — хаосом и лоскутным одеялом питерского метро в час пик. На плоскую точеную каллиграфию — богатством и глубиной живописи в Эрмитаже.
Мы бы целовались в очереди, не потому что мне очень хочется бросить вызов нынешней политике, а потому что усталое смешное лицо хочется целовать и гладить, волнуя, обменом вытягивая заполошный пронзительный вздох.
Я знал, я клялся себе, что метки не изменят ничего.
Но когда он сказал то же самое, я вдруг захотел выйти из окна.
— Метки не имеют значения, — Юри смотрел серьезно, заставляя меня чувствовать себя идиотом, как будто он один тут здраво мыслит, а я — ослепленный идиот, вдобавок еще и сексуально озабоченный.
— Ты сам это сказал, — он смотрел на мою ногу теперь с опаской.
Да, но…
Меня и моим же оружием.
— Мне нужна тренировка.
Я был против. У него был вид покойника, бессонная ночь сказывалась, мы не засыпали, мы просто теряли сознание, цепляясь друг за друга даже в беспамятстве.
Я искренне завидовал пустым людям, им не сносило башню страшной стихийной силой, с которой даже бороться не стоило и не хотелось.
Юри не хотел, чтобы его видели. Он не хотел даже, чтобы на катке был я.
Я не спрашивал. Прошлые разговоры нежданно открыли мне, что Юри был более чем готов к откровениям — а я?
А я сам не был.
Я не спрашивал — он молчал.
Молчать было уютно.
Мы лежали на сдвинутых кроватях, дотрагиваясь до волос и животов, кончиков пальцев и стоп.
Сонно, спокойно.
Покой всегда вызвал у меня паранойю — это ненадолго. Это пройдет, не расслабляйся, не радуйся.
— Так, чтобы никто не видел.
Он говорил то, что я думал. Как только он выйдет под белый язык прожектора, как только двинется, как только взлетит — все оборвется, кончится.
От его заявления — «покончим со всем после Финала», — веяло фатализмом, гнилью, жутью.
А как же я, — хотелось орать, хотелось драться. Юри сидел — прямой, как спинка стула, смотрел в стену.
— Виктор, — у него были опухшие глаза.
Надо бы научить его. Витя, не Виктор.
— Я сделаю все возможное. Думаю, каток дадут, на ночь его не снимает никто. Нормальные тренеры предпочитают, чтобы ночью их подопечные все-таки спали.
Юри болезненно улыбнулся.
Он всегда делал больше, чем я ожидал.
Но это меня не прельщало, не удивляло, потому что я всегда сам так делал. Удивлял. Делал больше, чем можно.
Я хотел, чтобы он остался. И оставил все как есть.
Я привык к тому, что он рядом, что я — тренер, а он подопечный.
Я вдруг понял, что буду тосковать по его катанию. За такой короткий срок я привык не показывать, а смотреть. Кто-то сказал бы, что я опустился, что это непростительно.
Но, может быть, я вдруг становился именно тренером, и если кто и мог бы сделать из меня тренера, это был Юри.
А Юри гнал меня, слал в задницу. Метки ничего не меняли, оказывается.
Да, мы это говорили и раньше. Только раньше, получается, было честнее, потому что мы не знали, что связаны, и не боялись ненароком прибить друг друга.
А теперь мы выбираем слова, потому что, подумать только, ими можно убить.
«Ты мне не нужен» — нельзя. У Витеньки отпадет к хуям нога. Надо — «Мне нужно побыть одному и все обдумать».
«Какая разница, кто мой Меченный?» — отказать. «Я бы выбрал тебя в любом случае» — утвердить.
«Фигурист из тебя точно получше, чем тренер, » — ни в коем случае. «Я хочу смотреть на тебя всегда» — да, пожалуйста, два раза.
Да ты ведь уже все глаза проглядел, наверное, если ты не врешь мне, но каким местом ты смотришь вечно, Юри, давай, наконец, сменим тебе очки, а?
— Я собирался уйти.
Юри молчал, слушая, разглядывал свои руки.
Теперь голос был сорван у меня. У Юри под волосами, вдоль линии роста, цвели алые, яркие укусы. Если зачесать, как обычно делали, будет не видно.
На видном месте мы следов не оставляли.
— В конце прошлого сезона решил — в задницу это все. Думал, откатаю этот как последний — и хватит с меня.
Юри глянул искоса — быстро и напуганно, — и снова уставился на свои руки.
— На банкете, где ты танцевал. И я танцевал. У меня начала болеть нога, и я решил, что все к одному — и так собирался восвояси, а тут и повод есть. Думал, если дотяну год — откатаю лучшую в жизни программу, я в ней орал на всю планету, что я ищу. Своего, понимаешь. Хотел одним выстрелом двух зайцев убить. И показать, что ищу, и попрощаться. Если лодыжка не переломится прямо на льду. Иногда, знаешь, бывает, как будто до кости просверлили.
Юри нервно засмеялся, но ничего не сказал.
— А потом увидел тебя. Решил, что должен поехать и поговорить. Ты катал «Будь ближе». Так, как надо. Как будто знал.
— Я просто очень люблю ее, — Юри тоже говорил хрипло.
В номере было душно. От моего халата воняло, он лежал у ног, я замотался в одеяло, и в нем было жарко.
— Не-а. Нет. Не просто, Юри. Я хотел сначала просто приехать и спросить, как ты это делаешь, и почему это заставляет меня чувствовать себя ущербным. Понимаешь, после моих пяти золотых медалей и твоего проигрыша в первом же сезоне, твое выступление особенно… жалило меня в жопу.
Юри снова засмеялся и закрыл лицо руками.
— Прости. Я не подумал…
— Слушай молча. Я понесся, бросив все, всегда считал спонтанные решения самыми правильными, планировал я только программы, жизнь же всегда должна быть импровизацией. И даже тренировки. Яков меня просто убить мечтал с младых лет еще.
Юри улыбался.
Смотрел на коробку с кольцами.
— А потом подумал — а почему бы и нет? Зачем ждать сезон, нога начала отваливаться прямо в самолете, и я послал все к чертовой матери, решил — не сам, так через тебя передам. Аривидерчи, сайонара, до свидания. И — здравствуйте, с вами тренер Никифоров, он не мертв, он теперь просто другие пирожки печет. Я все думал — если ты такое мог сделать с моей программой, которая ставила рекорды, что же ты мог на своих рельсах тогда?
— А я такой, — Юри сжал колени. — Не особо-то блеснул.
— Сначала — да. Я бы тоже напрягся, если бы ко мне понаехал какой-то русский извращенец.
— Я, — Юри облизал губы, вздохнул, — я решил, что так надо, что русские просто такие. Сначала испугался, а потом… потом привык. Мне… — он резко покраснел, — мне все нравилось. Так, что я сам себя боялся. Подумал — это, наверное, ну, для Эроса…
— Мог спокойно засудить меня за домогательства. Еще способ для меня уйти громко.
— Тебе не надо уходить, — Юри поднял голову и уставился прямо на меня. — Я уже сказал…
— А я еще не закончил, Юри, — я прямо видел, как он съеживается и уменьшается, он уронил голову и кивнул.
— Ты не потому раскачался, что привык ко мне. Ты раскачался потому, что Юрио приехал. Ты уже тогда решил не отпускать, бороться, если бы не Юрка, ты бы еще полгода сопли размазывал, и я бы уехал, в конечном счете.
Юри дернул головой, как будто хотел не согласиться, встретил мой взгляд — и молча кивнул. Поджал губы.
— Так что спасибо Юрио.
Юри улыбнулся под нос.
— А потом я… я влюбился, Юри. Сначала в то, как ты начал кататься. Потом в тебя.
Юри дернулся. Взгляд не поднял. Метка проснулась, полыхнула, затихла. Я прикрыл глаза, прогоняя головокружение.
— И решил, что буду тренировать тебя, сколько смогу. К счастью, ты в примерно это же время предложил то же самое — тренируй меня полностью. Решил, что остаюсь. Насовсем. И еще — что гори синим пламенем мой соулмэйт, потому что у меня есть ты. Я думал, тебе будет легче, у тебя метки-то нет.
Юри поднял руку и коснулся затылка. Задержал ладонь за плече, дрожаще вздохнул.
— И тут ты начал у меня в обмороки хлопаться. Почувствовал отрицание, наверное. Мне тогда врач в Китае объяснил, насчет меня. И я решил, что только у меня такой случай, а у тебя — просто обморок, совпало так.
— Меня тогда тоже спросили про метку, — Юри странно хихикнул, — а я ответил, что это слишком личное и не собирался это обсуждать.
— Долбоеб.
— Что?
— Я, впрочем, не лучше. Очевидное-невероятное. Блядь.
— Я хочу начать учить русский. В школе пытался, но времени не хватало. А теперь… я просто должен.
— А потом ты мне кольцо подарил, — я перебил его, но Юри, кажется, не возражал. — И это был контрольный в голову. Скажи мне, Юри, о чем ты думал в этот момент, если теперь говоришь, что привязывать меня и держать не хочешь?
Юри молча разглядывал стену, вызывая у меня уже привычное желание встряхнуть его за плечи.
Потом — тихо-тихо:
— Это сложно… словами. Я хотел кататься так, чтобы ты понял. И кольца… я, правда, в талисманы верю. И ты тоже сделал вид, что поверил, да? Но…
— Парные кольца на правом безымянном везде значат одно и то же, — у меня сорвался голос. Юри опустил голову, спрятался за упавшие волосы.
— Да.
— Какой же ты…
— Да.
— Какая же ты сволочь, Юри.
— Я… я знаю, — у Юри дрожал голос. — Как дети, которые на чужих машинах свои инициалы выцарапывают. Я не знал, чья на тебе метка, и…
— И захотел оставить свою.
Юри кивнул, не поднимая головы.
Я сжал руки между коленей — так они тряслись, меня колотило всего, я не знал, от чего больше — от злости или от упавшего, как бетонная плита, облегчения.
— Есть в «Том и Джерри» серия. Там дают этой сраной мыши задание высшей сложности, последний босс, если хочешь — коту на шею колокольчик повесить, как корове, чтобы он носил и не замечал… — я почти рычал. Юри закивал и пискнул:
— И мышка просто дарит ему этот колокольчик. В коробке с бантом. Я люблю «Тома и Джерри».
— Ты любишь себя.
А ты — нет? — внутренний голос плаксиво дрожал и звенел.
— Прости меня, — Юри сполз на пол и дотронулся до моего колена. — Прости. Я… я сделал плохое, я знаю, Виктор, я просто… я не знал, что мне делать, я знал, что тебе придется уйти, ты сказал — один сезон, и я не мог придумать достойной благодарности…
— И решил отдаться. Руку, сердце, жопу — за золото Гран-При.
— Нет, — Юри уже плакал по-настоящему. — Не за золото Гран-При, Виктор. За год, который ты со мной прожил.
— Я тебе гейша, блядь, что ли? Нет. Нет, я этот кот с колокольчиком. Сука, — я спрятал лицо в ладони. Юри уткнулся лбом в мое колено.
— Прости.
— За что? Ты сделал предложение — я его принял. Сам колокольчик надел.
— Прости, прости меня…
— Не извиняйся.
— Ты, — Юри погладил мое бедро. — Ты можешь меня ударить. Ты будешь прав.
— Нет. Мы оба друг друга наебываем с самого начала. Следовало ожидать, что кончится это все погано.
— Нет, — Юри заглядывал в мое лицо, делал большие глаза, — оно не кончилось! Еще нет, я…
— Уйдешь после Финала.
— Потому что так будет лучше. А ты вернешься…
— Еще один колокольчик. Только в виде медали, — я провел по его волосам, борясь с желанием дернуть. Чтобы он заорал. — Какая разница? И я повешу, Юри. Из твоих рук — все, что хочешь.
Юри убрал руки и медленно встал. Отвернулся. Я видел, как плечи поднимаются и опадают — вверх и вниз. Он задыхался.
— Это же не так. Это не так все, ты ведь тоже… ты думал о себе изначально, что бы я чувствовал, если бы влюбился один, если бы ты уехал потом и все?
— Именно это ты и предлагаешь, Юри. Ну, и что ты чувствуешь?
— Я поеду с тобой, куда скажешь. Виза делается месяц. Может, быстрее для спортсмена…
— Какого, блядь, спортсмена, Юри? Ты ведь уходишь. Будешь моим тренером? Пресс-секретарем? Пиар-менеджером? Вот это вообще отлично выйдет, о нас и так на каждом столбе пишут! Еще и рисовать начнут! В журналы позовут фотографироваться, чур, я сверху…
Юри качнулся, как будто собирался упасть.
А потом ударил. По щеке. Хлестко, сильно, по-бабьи.
Я не упал на кровать, потому что меня, наоборот, подбросило. Я дернулся к нему, ожидая, что он отшатнется, увернется, хотя бы, но он стоял, прямой, как столб, дожидался, кулаки, Господи, к лицу поднял.
Я знал, что бить нельзя. Юри Кацуки выйдет с посиневшей мордой, как жена алкоголика — русская водка, что ты натворила, — и стереотип сложится омерзительный, очаровательно просто. Русский мудак и его сломанная блядь на льду. Пресса вылетит в космос.
Но это лицо, трясущиеся губы, сведенные брови, чистая, черная ненависть — это было само по себе как пощечина, нет, как хороший апперкот — дыхание перехватило.
Между нами повисла тяжелая секунда, а потом Юри закатил глаза, блеснув белками, и упал.
Я рухнул рядом, зацепив ножку кровати плечом.
Ногу развалило до бедра, как бензопилой в ужасах, в висках застучало. Юри скреб ковер ногтями и таращил на меня белые от боли глаза.
Злость улеглась, остался ужас, раскаленно-белый, и веселая истерика за задворках сознания, которое потерять сейчас было бы просто идеально.
Идиоты. Какие же дебилы, а…
Юри подполз, хрипя, и ткнулся лбом в колено, цепляясь ледяными руками. Дернул ногу к себе, неуклюже лег виском на метку. Я согнулся и запустил руку в темные волосы, мокрые от пота, стараясь не замечать, как дрожат пальцы.
Отпускало медленно, как ленивые волны откатывают от берега, расчесывая песок и мусор, размазывая по пляжу гнилые водоросли.
— Прости меня, — Юри говорил шепотом. Я чувствовал, как на его виске судорожно долбит вена.
— Хватит извиняться. Оба молодцы. Я даже извиняться не собираюсь.
Юри гладил мою ногу кончиками пальцев.
— Я люблю тебя, — он вздыхал, мелко давясь воздухом, открывал и закрывал покрасневшие глаза.
— Ты, — я накрыл затылок ладонью, приглаживая волосы, — ты не передумаешь, да?
— Ты ведь тоже, — Юри улыбнулся и поцеловал метку, приподнявшись. — Тебе надо быть тренером.
— А тебе надо, чтобы я катался.
— Потому что тебе плохо без этого. Я вижу. Чувствую.
Тут он не врал, чувствовать — это прямо про нас. Вон как расчувствовались.
— Мне без тебя не лучше. Давай поговорим о том, как ты сам прекрасно катаешься…
— Нет, — Юри упрямо мотнул головой. — Мы поговорим о том, как я катаюсь, после того, как я выиграю Финал. Если я его выиграю.
Упрямый мудак. Нашелся же такой…
Я боялся думать, что лучше бы он не нашелся. Мы бы оба тогда жили спокойно и безболезненно. Может, и счастливо.
— Я докручу четверной сальхов. И в тулуп еще оборот добавлю.
Я закрыл глаза и засмеялся.
Что мне делать.
Для начала — душ, конечно, потом надо выйти на связь с внешним миром, пока нас не начали искать.
А потом… а потом я подумаю.

Я не слышал, когда Юри вернулся ночью. Слава Богу, я спал все-таки в кровати, а не под дверью.
Утром он разбудил меня, сонный, хмурый и спокойный. Кофе заказал. Себе — чай.
Было шесть утра.
До начала произвольной программы оставалось восемь часов.
Примечания:
Да, в эпиграфе "Вьюга" Лепса (опять-таки, я настаиваю), и да, я скатываю это все в русскую попсу. Грустить по-русски.
Автор просит прощения за перерыв в выкладках.
Я пересмотрела 12-ю серию, между короткой и произвольной - ровно день, в который ни Юри, ни Виктор не вышли на лед для открытых подготовок.
Собственно, этот пробел и натолкнул меня на мысли о том, куда у этих двоих мог проебаться весь день.
Собственно, именно что проебаться.
Я люблю вас. Терпите.