Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

2.3. Enfant terrible

10 февраля 2017, 21:29
Композитор «Аппассионаты» оказался японцем. И никакая это была не классика — модерн-концерт для фортепиано.
Плисецкий пожимает плечами. Ну и в жопу. Он бы уже не удивился, будь на брюхе тоже японец. Он не верит в судьбу, а вот в хреновое чувство юмора мироздания — очень даже.
Плисецкий не говорит о своей истерике больше ни с Лилией, ни с Яковом. Яков, поди, вообще не видит ничего нового — чего он только не перевидал, наверное, за всю свою долгую веселую жизнь.
Однажды Плисецкий тоже будет большим, уродливым и умным. Быстрее бы, в самом деле. В юности нет ни хрена хорошего, все ждут от тебя хрен знает, чего, и при этом не принимают всерьез. А потом ты еще и полон противоречий, ага. В общем, пустая трата времени. А быть взрослым можно и нормальным, не дебилом, как Виктор, — решает Плисецкий, затягивая шнурки на коньках и глядя через волосы вверх — Лилия и Яков стоят у борта и говорят негромко и спокойно. На Якове ублюдский свитер с горлом, и Яков похож на призрак потерявшегося в горах лыжника. На Лилии — платье, хрен знает, какое, Плисецкий в них не спец, но такое, которое хочется все время прогладить, продавить к телу, проверить, там ли еще человек — что-то шуршащее и прозрачное. Сцена в целом такая, что даже заорать как-то робеешь, хочется пойти и скромно смыться в унитаз.
Яков с некоторых пор везде таскает с собой толстую папку с распечатками движений и схемами. Лилия — не менее толстую, с эскизами костюма — а еще с программками в Мариинку. Будешь, говорит, смотреть, пока не посинеешь, Плисецкий.
И Плисецкий будет.
Все, что скажут. Он давно уловил, что без нормального тренера и прогиба хрен что годного получится. Надо просто раз и навсегда выбрать хорошего учителя, чем всю жизнь жаловаться на плохих.
Если единственный минус его двоих хороших учителей в том, что на досуге они предпочитают пиздиться друг с другом и спорить по любому поводу, — то это все еще лучше, чем трепло и придурок Никифоров.
Плисецкий катается, как зверь, хотя Лилия хочет, чтобы он катался, как Бог. Плисецкий злорадно думает, что религий много, а Бог все равно — один, и у того в последний год охуительно потекла крыша и полетели пробки. Кроме того, Плисецкий неверующий, несмотря на то, что у деда хранится его маленький нательный крестик.
Другое дело — зверь. Дикий, злой, изящный и бесшумный, концепты у них с Лилией разнятся, конечно, но можно же слушать и делать по-своему. Движения она ему поставила прекрасные, скорость Яков разогнал до космических, Плисецкий досыплет туда своей злости и бросит привет в далекую Японию — получится отличное варево.
Когда у него случается май и экзамены, времени остается только на сон и еду. Иногда Плисецкий скользит по себе взглядом утром в зеркале, надпись на животе в запотевшем после душа стекле — размытая и бессмысленная. Этот Нурлан, наверное, хороший парень, — приходит в голову однажды утром, когда Плисецкий сонно возит щеткой по зубам и с ненавистью смотрит на спутанные волосы. Живет себе, может, давно работает, может, еще учится, может, ему пять лет, он маленький и еще ничего о мире не знает… а что, вариант, потому и шарахнуло Плисецкого так поздно. А главное, живется ему точно спокойнее без Плисецкого, чем с ним. Имя и фамилия звучат такими… обычными, а еще — уютными, и иногда Плисецкий представляет себе родителей-работяг, обычную счастливую семью, в меру скучную, в меру нормальную, младшую сестру-школьницу, квартиру-совок, телефон-кирпич, и даже абстрактную фигуру. Широкие плечи, кривоватые, но длинные ноги, плохие зубы, но красивые глаза, россыпь прыщей и низкий голос. Стоять на это все счастье не может и не будет, но вот привалиться плечом и просто рассказать, как тебя все заебало — да, пожалуйста. Никакой драмы, никакой трагедии, будет — хорошо, нет — проживет Плисецкий, жил же как-то раньше. А то, что брюхо болит — ну и что, у спортсмена всегда что-то болит.
Даже если найдется этот человек — найдется ли на него время и силы? Хороший вопрос. Плисецкий знает, как с этим быть, как сделать так, чтобы не обнаружилось ни второе, ни первое.
Когда школа в июне отваливается, Лилия, как будто мысли прочла, продолжает гонять к Плисецкому троих репетиторов, как бы говоря — хрена с два ты у меня будешь отдыхать в десятом классе. И перед десятым классом тоже — хренушки тебе.
Плисецкий не знает, как сказать приличное «спасибо».
Дед приезжает раз в неделю из Москвы сам — он все понимает. Сидит в ложе, глядя поверх бортика, улыбается. На дедуле — шапка и шарф, на дворе — лето, на крытом катке — всего десять градусов, на Плисецком — тонкая футболка, мокрая от пота насквозь. Ему невыносимо жарко, пузо греется вообще круглые сутки, и к этому можно, оказывается, привыкнуть, дрочить, как хочется, жить как нравится. Деда смотрит грустно и тревожно. Сует в темном коридоре тщательно запакованные пакеты, чтобы запах содержимого не просочился наружу и не добрался до чутких носов Лилии и Якова.
— И где я их есть буду? — Плисецкий все еще смотрит на деду снизу вверх. Деда смеется и чешет затылок, да, это он, конечно, не продумал. — Кругом ж враги.
— Не надо так говорить, Юра, — дед глубоко уважает и Якова, и Лилию, а Виктора глубоко не одобряет, особенно теперь. Плисецкий знает, что после его побега в Японию у деда с Виктором был разговор, после которого Виктор пару часов ходил бледный и зеленоватый и не лыбил свое лоснящееся жало. Плисецкий, с одной стороны, чувствует себя по-идиотски, как девочка, за чью поруганную честь заступился отец, а с другой стороны бы душу продал, чтобы это когда-нибудь услышать. Дед умел так сказать, как лопатой приложил.
— Расстегаи, — говорит дед и косится с такой теплотой, что коленки гнутся. — С яйцом, с мясцом. И рыбные, как ты любишь. И немножко с вишней, Валентина наморозила.
Валентина — соседка, скандальная и визгливая баба, Плисецкий ее в детстве боялся, а теперь презирает, Валентина не то чтобы не любит Плисецкого, она никак не разберет, наркоман Юрочка, или проститутка все-таки. Но дачные припасы исправно деду подсовывает, на что-то явно рассчитывая. Плисецкий удивлялся — на лице ж у деда написано, что он никогда и никого больше не увидит в роли близкого человека. Бабушка была его Меченной. Дед любит показывать тыльную сторону правой ладони, бледную надпись на надутых венах, от средней фаланги до самой запястной косточки. Надпись у деда красивая, аккуратная, как почерк советского первоклассника. Оно и понятно.
Жену деда, бабушку Софию Сергеевну, Плисецкий никогда не видел, она умерла молодой от быстрого кошмарного рака, оставив деда с малолетними сыновьями одного. Старшего сына, долбоеба Андрея, дед тут же сплавил в военное училище. Андрей и раньше был проблемный, а со смертью матери вообще ушел вразнос, бросил десятый класс, переехал в гараж, пересел с парты на мотоцикл и связался с местной шпаной. Бороться с таким дед привык радикальными методами — один разговор, звонок старому другу из милиции, пара пачек кому надо — зарабатывал дед тогда хорошо, — и Андрея забрали в казачий корпус, в шолоховцы.
Младшего, Ваню, дед оставил при себе и следил в оба, чтобы хотя бы второго сына не пустить по наклонной. Тихий и затюканный Ваня вырос в солидного дядю Ивана, академика наук, и переехал жить раз и навсегда в МГУ. Плисецкий с ним не виделся почти, но заочно уважал — деда никогда не хватался за сердце и не сдвигал брови, глядя на фотографии серьезного и красивого дядьки в очках в компании жены-мышки и белобрысых пацанов-близнецов. Дядя Иван не расстраивал никого и цели себе такой не ставил. В отличие от Андрея, который в начале нулевых в служебной командировке умудрился закрутить роман с гастролирующей попсовой певичкой.
Брак по залету деда не одобрял, но безотцовщину он, рано потерявший жену и выросший в детдоме, одобрял еще меньше. Андрей быстро и радостно выяснил, что невеста у него тоже москвичка, очень удобно. Квартиры обменяли, капиталы объединили, дед уступил молодым свою трешку, а сам переехал в выданную Андрею служебную, откуда было намного проще мотаться на дачу, да и район был потише. Маленького Юрку назвали в честь другого деда, который умер в тот же год, несмотря на плохую примету — Катя отца любила, отец избаловал ее, вырастив в сначала дворовую звезду, а потом просто в звезду столичных кабаков. Дальше Самары гастроли, впрочем, не уползли, но и этого хватало, чтобы считаться успешной.
Свою вторую бабушку, мамину мать, Плисецкий видел раза три в жизни, после развода родителей бабка потерялась окончательно. Плисецкий по ней не страдал, и только пару лет спустя понял, почему.
Все зло от баб.
В две тысячи пятом Плисецкого отдали в хоккейную секцию.
В две тысячи шестом мама нашла американского продюсера, падкого на бесталанных, но хорошеньких певичек со внешностью русской Аленушки. Папа отпустил с облегчением, наивно понадеявшись, что сына ветреная бывшая супруга возьмет с собой.
Мама со своей стороны надеялась на ответную услугу от бывшего мужа.
Дед Коля посмотрел на это все дело с высоты своего богатырского роста — в нем говорили донские казачьи корни, — и, разозлившись, забрал внука к себе. На время — так все договорились. Отец пытался устроить холостяцкий быт так, чтобы там было хорошо маленькому ребенку. Ладно, поверили.
Плисецкий подозревал, что все дело было в том, что лицом он получился в мамашу, вот и задвинули — чтобы не маячил.
А потом отец женился снова — через полгода.
Мать звонила каждый день, уверяя, что заберет ребенка, как только устроится.
Потом каждую неделю.
Потом — каждый месяц.
Потом прислала свой первый компакт-диск на английском языке и фотографию виллы в Калифорнии.
Плисецкий диск честно прослушал и пообещал себе выучить английский, тем более, будущему хоккеисту английский был очень нужен. Фото виллы приколол себе на стену над кроватью — дед обычно бранился, когда обои портили, но в тот раз почему-то промолчал.
Плисецкий сидел, глядя на фотографию, часами. Приводил деда за руку и щебетал, что без хорошего английского в Калифорнию не возьмут, и надо чуть подтянуться, и мама ждет.
А потом юному будущему хоккеисту сломали ключицу и вернули деду без трех передних зубов. Один хороший удар о лед все поставил на места за долю секунды.
Плисецкий лежал в своей кровати, уставившись на фотографию, и не плакал. Дед сидел рядом и гладил по волосам трясущейся ладонью. Он переволновался, конечно, от него странно и крепко пахло какой-то «сердечной травой», а ведь дед был совсем еще не старый.
Было круто лежать так и понимать все и сразу — мама не ждет. Папа — тем более. Хоккей не для Плисецкого. Английский будет нужен в любом случае, просто чтобы поехать и лично сказать маме, что диск — говно, все говно, вся попса всех времен и народов. И вилла, между прочим, тоже так себе.
А вот деда Коля — это хорошо.
И зубы, слава Богу, всего лишь молочные. Через пару лет сами бы посыпались.
— Зато в школу пойдешь — сразу ровные будут расти, и ничего не надо будет ни драть, ни шатать, — дед говорил сухо и уверенно. Рука у него была теплая и тяжелая.
Плисецкий смотрел на желтый круг лампы на потолке.
— Проживем, Юрка, — дед улыбался в усы.
И прожили. И отлично прожили. И нахуй это все, нахуй обещания, нахуй «если» и «когда», особенно, если они не твои собственные.
Через месяц дед через знакомых перевел Плисецкого из хоккея в секцию фигурного катания при том же клубе. Первый тренер была хорошая веселая тетка, Плисецкий напрягся, услышав женское имя, но расслабился, увидев пышную мадам в пушистом свитере, с сигаретой и короткой стрижкой, как у парня. Такая не кинет.
На первых сборах в Москву приехал Фельцман, о его визите в группе младших шептались, и Плисецкий успел навоображать себе черт знает, чего.
А приехал толстый громкий мужик в дурацком костюме.
С собой привез Никифорова, про которого тоже говорили только шепотом и обязательно закатывая глаза.
Плисецкий, опять-таки, не ждал, что это будет тощий вертлявый парень с длинными девичьими волосами.
Одно было точно — двигаться Никифоров умел.
Но и Плисецкий умел.
Скорость пушечная у него с хоккея осталась, а недостаток веса в катании вдруг превратился в самое большое достоинство. Яков переманил Юрку в Питер еще через год, вместе с дедом. Фотография калифорнийской виллы осталась висеть в старой квартире. Вернулся потом в Москву дед уже в другую, поменьше, но светлее и теплее.
Зажилось, в общем, легко и быстро, как-то даже слишком.
Так и привык.

Яков все время орет как резаный, и в его случае это — крайняя степень похвалы и поощрения. Яков таскает его по всему льду, швыряет пару раз в подкрутку и вообще тягает на руки, как балерину, Плисецкий раскусывает установку Лилии достаточно рано — все работает на образ примы, ломкой и нервной, тонкой и прозрачной.
Плисецкий видит один большой плюс в такой хуйне. Ему может не нравиться образ сам по себе (концепт зверя все еще жив и растет), но контраст между летающим надо льдом перышком на экране телевизора — и сногсшибательным запахом пота, прожорливым пузом, мозолистыми руками и сиплой басиной, нравится ему самому. Вот бы еще это как-нибудь вывернуть, чтобы все видели. С другой стороны — самому хватает. А так еще понапишут, что Плисецкий шизик, надо оно?
В конце июня Плисецкий едет на примерку костюма для произвольной, и костюм приходится срочно перешивать, оставив на штанинах и рукавах по четыре сантиметра запаса — Плисецкий растет. Яков переживает за баланс, боится резкого скачка роста. Лилия не переживает вообще, ходит и урчит, что это естественно, и что мужчине нужен рост, и что любое препятствие на пути к образу на самом деле — ступенька для самосовершенствования.
Плисецкий молчит. Баланс при нем, быть коротышкой заебало, все, что не мешает кататься, не мешает и жить.
Любви так и нет, и не надо.
— Надо, — Лилия лупит себя по ладони очередной программкой. — Я устала повторять, без вдохновения можешь грузить уголь!
— Мало устали, — рычит Плисецкий. Программкой прилетает в лоб.
— Манеры, юноша.
Апгрейд от «мальчика» к «юноше» вроде бы и радует, а вроде бы и в кино историческом снимаешься, блевотина.
— Да что надо-то, — Плисецкий кидается к бортику и сворачивает шею бутылке минералки. — Я же стараюсь! Я уже не знаю, о чем думать! Агапэ же, блядь! Я про вас думаю, про Якова, про деда, про кота, ну! Даже Милка с Попкой примазались, пиздец, конечно, высокое чувство!
Лилия успокаивается, она всегда успокаивается, когда Плисецкий начинает орать.
Поднимает бровь.
Поворачивается к ложе:
— Фельцман, смени меня, это невыносимо.
Яков перевешивается через бортик. Вид у него похмельный, как всегда к концу межсезонья, и при этом Яков ни капли в рот не берет с тех пор, как Виктор свалил.
— Она права, — тихо говорит Яков. — Не во всем, но ты ее не понимаешь.
— А ты понял?
— А я понял, — Яков мог бы ему врезать, так-то, но Яков только нагибается перетянуть свои коньки, и глухо продолжает из-за бортика: — Она тебе не про то втирает, о ком и о чем ты думаешь во время проката, ассоциации — дело личное, это потом репортерам только и разжевывать. Она тебе про запал, искры-то нет.
— Чего нет?
— Ну, то есть, искра есть, — Яков выныривает и промокает лоб рукавом куртки. — Но для драки, Юр. А надо для танца. Я тебе нормальную программу поставлю в новом сезоне, будешь рвать и драть, но тебе же нужна была Агапэ, тут, брат, надо нежнее, аккуратнее. Сам захотел.
— Если бы я знал, что это такой геморрой…
— Как будто впервые программу ставишь, ей-богу. Ты маленький, что ли?
— Знаешь, что, — Плисецкий садится на бортик и смотрит на свои коньки, — я думаю, это так все надо, потому что так принято. Типа, раз рожаешь, надо обязательно в говне, в кровищще, в муках, и чтобы вся больница слышала. И тут так — типа раз у меня по технике все заебок, так надо придумать какую-то дичь про любовь и музу, а то что-то больно ему легко, давайте настроим барьеров!
Яков молчит минуту, а потом вздыхает и больно толкает между лопаток.
— Я помру быстрее, чем у тебя техника будет заебок. Как-то ты разогнался, кто тебя хвалил, интересно?
— Сам не жопоглазый, наверное.
— Наверное, — туманно говорит Яков. — Тройной мне сделай из второй четверти после либелы. Роженица.
На катке они дотемна, когда Яков отъезжает мучить Милку и Гошку, Плисецкий продолжает вырезать чертов тройной.
Он не думает о Юри Кацуки и Никифорове. Не думает о Лилии и Якове. Не думает про деда и про мамашу с папашей. В голове пусто и звонко, метка на животе привычно греется, это ссаное радио ничего толком не транслирует, так, белый шум, и почти не болит в последнее время. Плисецкий не знает, хорошо ли это.
Он останавливается посреди катка, в самом центре, и смотрит в темноту над трибунами.
Грудь ходит, дыхание сорвалось, загнался, надо постоять.
Что-то передавил, стучит в голове и в горле, надо бы назад сдать. Бывает такое, что Яков прав. В самом деле, не надо ничего и никому доказывать. Все хорошо. Выдохнуть бы.
Плисецкий промокает лоб, задрав футболку.
И говорит в пустоту:
— Как дела-то? Как сам?
Не то чтобы он ждет, что ему ответят. Говорить самому с собой — пиздец как плохо, известный факт.
Но удобное оправдание — я не сам с собой, я со своим.
Я не дрочу, я люблю другого в мыслях.
Я не жду, я дождался.
— А иди-ка ты нахуй. Бесишь меня, — говорит Плисецкий чуть громче.
Ответить вроде бы и некому, но в пузо как прилетает из ниоткуда, больно и резко, как кулаком без замаха.
Так, ладно, понятно, больше он так делать не будет.
Яков матерится и ведет его к лавочкам, придерживая за шиворот. Гоша и Мила суют томатный сок и пузырь со льдом. Рожи у них — жалко, камеры нет.
Яков везет его домой на такси и говорит, скрестив на груди ручищи и глядя перед собой:
— Что тебе неймется все, а… Успокойся уже. Найдется. Не найдется — и Бог с ним.
— Да я…
— Что ты все бесишься? Извыебывался, Юра, хватит.
— Да я же нормально!
— Нет. Не нормально. На разрыв — это хорошо, но не всем.
Яков веско молчит. Плисецкий терпит аж целую минуту.
— Я ничего не понял.
— Если бы мне нужен был второй Витя, я бы его из тебя сделал. А я сижу и смотрю, что ты делаешь с собой.
— И как?
— Так себе, — Яков роняет руку на спинку сиденья и трет глаза. — Материал хороший, но ты из него пока черт-те что лепишь. Ты искать-то ищи, но тебе зачем себя измордовать надо, работай с тем, что есть.
— А что есть-то?
Этот вопрос Плисецкий не планирует, но когда он вырывается, делается вдруг на сто кило легче. Давно бы так.
— У других нет этого, — Яков поворачивается и вдруг подмигивает. — Ты сейчас вылезешь во взрослую лигу, на тебя будут все смотреть, и правильно, пусть смотрят. А знаешь, почему?
— Потому что хотят посмотреть, как я наебнусь.
— Нет. Потому что никому из них больше нет пятнадцати лет, никто не весит как твоя кошка и не летает. У тебя же самое тяжелое в теле — коньки, Юрка. Другие бы за это удавились, возраст — самая беспощадная штука. Не скажу, что делать с этим ничего не надо, расслабляться нельзя, но… ты это все давишь зачем-то, зачем? Погоди, через пару лет само уйдет, ты радуйся, дурак.
Плисецкий смотрит в лицо Якова и думает про его старые фотографии, где Якову двадцать от силы. Где Яков весь толщиной с его сегодняшнюю ногу.
— Ладно, — бормочет он, — понял я.
Яков кивает и смотрит в окно.
— Как живот?
— Ничего.
— Что натворил?
— Ничего. Говорил с ним. Ну, то есть… ебаный стыд, — Плисецкий трет глаза. День был длинный. — Ты понял.
— И что сказал?
— Да так. Послал.
Яков хмыкает.
— Дурак.
— Знаю.
— Витя все выкручивался — не надо ему, мол, такого счастья. Теперь доигрался, заткнул дыру первым попавшимся теленочком, ладно, хоть сговорились, а то бы вообще клиника и Кащенко были тут. Ты хоть умнее будь.
— Да куда мне до него-то, — Плисецкий давно не бесится, ему просто противно.
— Если оно есть, Юрка, оно зачем-то да нужно.
— Да? — Плисецкий косится. — А ты с Лилией?
— А что я? — Яков потирает руку под курткой. — Я развелся, я гулял, она гуляла, у нас у обоих карьеры, а когда ты всю жизнь на сцене скачешь или по льду носишься, это тоже, знаешь, из розетки не выдрать. Видишь, все равно никуда не девались друг от друга.
— Ага. Только развелись.
— Ну да. — Яков пожимает плечами. — Но мы не отказывались. Никогда. Даже в мыслях не было. Мы просто в одной комнате не помещаемся, творческие люди, понимаешь? А так — руку отруби — на жопе проступит. Куда я от нее?
Потом он только молчит до самого дома, и Плисецкий молчит тоже. Это, конечно, поворот.
— Может, — начинает он, когда Яков уже вылезает из машины, — может, я это…
— Что?
— К себе сегодня поеду?
— Это куда, в Москву? — Яков нагибается и заглядывает в салон. Плисецкий краснеет.
— Просто… у вас там, я так понял, все сложно, и тут я.
Яков держит паузу, потом выпрямляется и ищет по куртке лапищами — курить. Плисецкий вылезает из машины.
— Лиля готовит щи какие-то там, летние. И пирожки.
— Пирожки?
— Ну, она так сказала. Ты знаешь, что я в последний раз пирожки видел года четыре назад вообще? Сам не испеку, на улице брать — сам знаешь, да и не то, не домашнее же. А тут она что-то, видимо, решила поблажку дать…
Плисецкий думает, нормально ли будет сейчас подойти и обнять Якова, или не очень нормально, и ебет ли его вообще нормальность. Яков дымит в темноте.
— Нет, ну ты езжай на выходных, мы же не звери. Дед скучает.
К горлу подкатывает.

В конце июля свинью подкладывает Мотя, который подозрительно разжирел на правах существа, которое жрет больше всех в доме. Людишкам — овощи на пару и курицу отварную, а Моте Лилия с почтением подавала фрикадельки и тушенку.
Плисецкий не то чтобы ревнует, он ждет подвоха.
Потом забывает, может, Лилия всегда хотела кошку, просто времени не было завести основательно, у взрослых же всегда полно причин не делать то, что хочется и нравится.
А потом Мотя рожает. Прямо в сложенное стопкой чистое белье. Троих маленьких слизистых крысят говнистой масти, слепых и косоглазых, с розовыми носами и крохотными подушечками лап.
Лилия курит в окно на кухне, в дом затягивает запах пыли и поздней сирени.
Яков бегает с тряпками и пытается не ржать. Получается у него плохо.
Плисецкий сидит и смотрит, как его кот, единственный и лучший друг в мире, после деда, конечно, вылизывает свое богатство.
— Кот, говоришь?
— Я думал, он тупо жирный!
— Кастрированный.
— Ну да, я врал, ну блин, это же нелюдем надо быть, сам подумай, бубенцы оторвать! Я все откладывал, Мотя же у меня года три уже, и нормально все было!
Яков садится и накрывает всю инсталляцию полотенцем. Полотенце шевелится и издает влажные звуки. Плисецкий оглядывается в сторону кухни.
— У него такой зад волосатый, я не разглядывал, кот и кот. Прививки ему дед делал все…
Яков приподнимает полотенце и заглядывает под него.
— Сам иди Лиле объясняй.
— Пойду, — Плисецкий не боится умереть, он идиот, каких давно списали с производства, что тут упираться. Хорош хозяин.
Мотя под полотенцем сыто урчит. Крысята пищат.
— Насколько надо быть необразованным человеком, — доносится с кухни. Яков пожимает плечами и говорит шепотом:
— Это она почти не злится. Лучше сейчас иди.
Лилия стоит и смотрит в окно. Спина прямая. Плисецкий становится рядом и с тоской смотрит на тонкую сигарету, дотянутую до половины. Решается:
— Я их топить не дам. И усыплять тоже. Если скажете — свалю вместе со всем семейством.
Лилия поднимает бровь. Плисецкий ни до, ни после нее потом больше не видел, чтобы другие люди делали это настолько… выразительно. Это просто ненормально.
— Не пытайся выставить меня бесчеловечной. Котят раздашь. Следить сам будешь. Тебе будет полезно.
Тут Плисецкий с ней согласен.
— Кто счастливый отец?
Плисецкий моргает. Лилия улыбается тонкими губами, это выглядит настолько дико, Плисецкий тут же пялится в окно. Безопасней.
— А. Надо думать. Наверное, Милкин кошак. Я же отдавал на передержку…
Мила. Убить мало.
Фото новорожденных Аксель, Лутц и Луп — все девки, второй раз Плисецкий так не попадется и под хвосты заглядывает, — в Инстаграме собирает за сотню лайков за час. Проблем точно не будет, Плисецкий боится, как бы фанатки такой экспонат, как кошак от кумира, до смерти не замучили.
Виктор что-то пишет под фото, но Плисецкий не читает. А вот длинное и восторженное письмо от Юко — да, еще как.
Юко крутая. И девчонки ее. И муж — нормальный мужик. Это все Плисецкий понял сразу. Он точно знает, что если бы не все дерьмо, ему бы и Япония понравилась, и семейка Кацуки бы зашла, как родная, и сам Кацуки бы тоже. Встреться они иначе — были бы друзья, наверное.
Плисецкий строчит ответ, поглаживая Мотю между ушей.
Свинка готовится к национальным в сентябре. Плисецкий выходит на отборочные примерно в это же время.
Это, как говорят, светит, но не греет.

Выступление Кацуки на национальных Плисецкий не смотрит, и так понятно, что свинья пройдет дальше, что там смотреть-то. В этот день они с дедом ночуют в палатке под Москвой и под утро везут домой два ведра карасей.
Выступления конкурентов на Скейт Америка Плисецкий смотрит вместе с Милой и Гошей, не отрываясь, и выдыхает под конец почти разочарованно. Ему не нравится никто, но это не новости. Новости — рекламная кампания «Плисецкий дебютирует во взрослой лиге, помолимся!» в России. Хочется переехать жить в Челябинск. Или переехать асфальтоукладчиком пару редакций пары газет. Яков выглядит довольным, он любит, когда он оказывается прав. Лилия выглядит… хорошо.
В октябре они пакуют чемоданы и берут билеты до Канады. Скейт Канада выпадает на летную погоду и на самый конец месяца, когда у всех за границей рвет башню на почве Хэллоуина.
Чем не праздник, смерть, черти, демоны, ведьмы, охуенно, — думает Плисецкий, глядя в иллюминатор на международный аэропорт Торонто.
Метка не болит.