Некоторых людей стоило бы придумать +2238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.4. Кошка

19 февраля 2017, 19:46
— Знаешь, что странно?
У Леруа французский акцент.
Он тянет гласные и запихивает их куда-то в нос, а «r», и без того ебучий английский звук, еще и грассирует.
Плисецкий решил сначала, что это Джей-Джей так издевается, потому что его собственная «r» либо похожа на «ы», либо раскатисто-русская.
Но Яков успевает объяснить, а Плисецкий потом и загуглить, что господин Леруа у нас из Квебека, так что его произношение не повод для ненависти.
Если кто спросит Плисецкого, у Леруа есть один существенный недостаток. Больно много выебывется. И было бы? перед кем.
«Боится».
— Что?
— Сложно знакомиться с другими фигуристами, — Джей-Джей сидит рядом на скамейке и всем телом выражает гостеприимство — колени расставлены, плечи развернуты, улыбка до ушей и даже планшет на колене открыт — смотри, если хочешь.
«Это тебе-то сложно?»
Плисецкий смотрит на фирменную нашивку на красной мастерке — «JJ». У мудака своя марка одежды. Если бы Плисецкий не планировал однажды сделать то же самое на первые взрослые деньги, он бы точно такое оценил. А так — чтоб ты сгорел в своем аду, закошенном под «Адидас».
— С одной стороны, что тут сложного — подходишь и говоришь: «Привет, я смотрел твою короткую, отличный флип, бро!». С другой стороны — что, серьезно, подходишь и говоришь: «Я смотрел твою короткую, отличный флип, бро!»
— Я не смотрел твою короткую, — Плисецкий пожимает плечами. — И даже в России уже сто лет никто не говорит «бро». Ты думаешь, меня из Третьего мира привезли, что ли?
— Нет, не думаю, — Леруа ослепительно скалится, — Просто хотел подружиться.
— Даже так.
— Почему нет?
— Потому что, бро, я не хочу дружить с тем, кому собираюсь надрать задницу.
Джей-Джей поднимает брови, а потом смеется на всю кают-компанию.
— Так тоже уже никто не говорит, Юрочка.
Звучит так, как будто Джей-Джей неделю тренировался это произносить. Перед зеркалом.
— Как? «В спорте нет друзей»?
— «Надрать задницу». Сто лет как.
— Ну вот так и получится, Жанет. Выражения нет, а задницу надерут. Такое бывает. Бро.
 — Джей-Джей.
— Ой, прошу прощения, попутал.
Яков сверкает глазами из угла, за километр чует, что Плисецкий собирается творить хуйню.
Нет уж, по хуйне у нас Виктор, — почти спокойно думает Плисецкий.
И ругаться, а уж тем более, морду бить наглую канадскую он никому не собирается.
И короткую у Джей-Джея он смотрел. И Джей-Джей про это отлично знает. Они встречались глазами через бортик, и посыл был вполне однозначный.
Плисецкий оценивал объективно — насколько умел, — и Джей-Джей катался хорошо.
Субъективно — Джей-Джей ему не понравился. Слишком… правильный, что ли. Куда ни ткни, одни достоинства, так же не бывает. Теперь он точно знает, что не бывает. Взять Виктора — весь мир думает, что он идеальный, а он еблан.
Но врага надо знать в лицо. Именно врага.
— Зачем? — спрашивает Плисецкий. Он видит в углу общей комнаты Лилию с расческой и баллоном лака наперевес, и крайне важно, чтобы Лилия сейчас поняла его выражение лица и ушла подальше. Если она сейчас рванет через всю комнату причесывать Плисецкого… все равно что мамаша тебя в окно зовет на весь двор. Ебаный стыд.
С другой стороны, мамаша никогда не звала Плисецкого в окно. Да и ребенком он не был дворовым, понабрался замашек, которые все журналы пока не знали, как обозвать, он в хоккейной секции. Года с клюшкой хватило для необратимых изменений в психике, которые потом очень пригодились в катании — и пригодились бы в любом спорте.
— Все еще не вижу причин для ссоры, — пожимает плечами Джей-Джей. Он уже не улыбается — и сразу становится на нормального человека похож.
Пусть хоть упишутся, что спорт — дело мирное и добровольное, и объединяет, а не разделяет — хуйня.
Спорт — та же война. С политикой и без. Вот сидит Джей-Джей, и хера с два бы он подошел близко, если бы Плисецкий не был самым потенциально опасным противником в новом сезоне. Слова Якова Плисецкий отлично помнит — ни у кого из соперников нет его молодости, свежести и гибкости.
Джей-Джей не сдается. Сует в лицо бутылку воды на манер микрофона:
— Какие прогнозы на будущий сезон, мистер Юрочка?
— Спасибо за вопрос, Жанет. Думаю, вам пизда.
— Пардон?
 Гондон.
— Юрочка, — очень серьезно говорит Джей-Джей, нагнувшись, — я знаю русский язык. Не так хорошо, как хотелось бы, но я фигурист, гражданин мира, не первый год катаюсь… и я, если начистоту, ждал в этом сезоне не тебя.
Все встает на свои места как-то слишком быстро. Дешевле было бы и вправду затусить с этим придурком. А так… оно и понятно, кому нужен Плисецкий во взрослой лиге сам по себе?
А где Витя?
Я за него.

Если он сейчас спросит про Виктора, я ему всеку, — решает Плисецкий. Но Джей-Джей, кажется, видит что-то опасное в его лице, потому что он бросает тему, открывает бутылку и отпивает, прежде чем кивнуть на планшет:
— Что думаешь?
Плисецкий не думает в этот момент, но от него ждут, приходится смотреть на коленку Джей-Джея.
На коленке — на паузе короткая программа со Скейт Америка, судя по подписи к видео. Плисецкий долго щурится, прежде чем угадать в размытом в прыжке бело-голубом мазке Отабека Алтына. Восемнадцать лет. Серебро на первом этапе Гран-При. Казахстан. Мать его еб.
У меня аллергия на казахов, — думает Плисецкий. На этом выступлении он отходил ответить на звонок — забрали последнего котенка, Луп, в аккурат тогда, когда она успела уже дожрать любимые кеды и в принципе могла бы оставаться, терять было нечего. Новая хозяйка была фанаткой и любила попиздеть, от грубости Плисецкого пришла в восторг и никак не затыкалась, и Плисецкий терпел ее аж пять минут… А когда Плисецкий вернулся, показывали уже корейца.
С другой стороны, он даже не очень понимал, что ему такого сделал Алтын. Кроме того, что, если верить Милке, нехуево откатал. И был из Алматы. Города Нурланов Асамбаевых.
Плисецкий встряхивает головой. Джей-Джей уже неумолимо ткнул в треугольник воспроизведения, и Алтын сложился в крепкого низенького пацана с бешеной скоростью и каменной рожей.
— Что скажешь?
Что это не Кацуки Юри. Точно. Все рубленное, тяжелое, уверенное, как стихи Маяковского. Не ссаное Агапэ, не Эрос, ни гибкости, ни пластики, ни вкрадчивости. Алтын знать не знает, что такое играть со зрителем, что такое кокетничать и показывать мысль в театральном движении... но ритм есть — маршевый, барабанный. Чеканный и глубокий, как басы в хороших колонках. Плисецкий пытается вспомнить его мелодию — и не может, Джей-Джей проигрывает видео без звука, на движения вдруг ложится что-то с кучей ударных и криком солиста, то ли Металлика, то ли Раммштайн.
Посмотреть на это приятно после всех пианино, плие и перьев.
— Что скажу? — Плисецкий поднимает голову. Лицо у Джей-Джея интересное. — Что я не настоящий сварщик, дяденька.
Джей-Джей тыкает в паузу и снова улыбается во всю пасть. Защищается он так, кажется.
— Это невежливо, Юрочка, отвечать на другом языке.
— Дался он тебе, — ворчит Плисецкий. Отматывает на двадцать секунд и снова прогоняет флип — обороты даются Алтыну как нехуй ссать, даже завидно. А вот приземление — так себе, пожалуй. — Я же не тренер, да? Отнеси профи, они тебе скажут.
— Мне твое мнение интересно.
Джей-Джей конченый, — раз и навсегда решает Плисецкий. Это очень странный способ подружиться — капать на мозги и тыкать в лицо другим фигуристом.
— Ну, — он молчит до самого конца видео, чтобы побесить Джей-Джея, но Джей-Джей терпит и улыбается, глядя, как Алтын машет трибунам. — Лицо могло быть и попроще. А в целом катается он как… как зверь.
Джей-Джей делает смешную рожу, а потом снова лыбится до ушей:
— В яблочко. Бекки всегда такой был.
«Бекки».
— Да?
— Да. Лицо, как у убийцы, сколько я его знал. И стиль такой, знаешь… дикий.
— Может, потому что он с тобой общался?
Джей-Джей обдумывает это на полном серьезе.
— Очень может быть, Юрочка.
— Катается, как будто для него это что-то личное, — Плисецкий смотрит на аксель — двойной. Нихуя себе. Костюм — белый и голубой, Плисецкий бы под страхом смерти в это не влез, а Алтыну норм. Никакого дискомфорта. Ему попросту идет эта жесть. Похоже на историческую реконструкцию или костюм в театре.
Джей-Джей смеется:
— Все так катаются, как будто это личное. Это всегда личное, Юрочка, ты не знал? Ну, еще узнаешь, у тебя есть время. Сразу не съедят.
Плисецкий поднимает голову и выдерживает взгляд. Ему очень хочется, так же улыбаясь, проговорить в это лощеное лицо — пизди-пизди, Гагарин тоже долетался.
А потом он вспоминает, что его зовут в честь Гагарина. То есть, в честь деда-покойника, но дед Коля всегда загонял, что в честь Гагарина. Нельзя обижать Гагарина.
И что долетается в любом случае Леруа, а он, Плисецкий, он — полетит.
— Как бы то ни было, спасибо за мнение.
Плисецкий пожимает плечами:
— На здоровье. У тебя все?
— Все. Удачи на произвольной, принцесса.
Ну, это вообще не в лузу, дебил. Не о чем пошутить — пошути про внешность, ага. Плисецкий улыбается до ушей и с огромным удовольствием представляет себе Джей-Джея голым. Жопой на льду.
Джей-Джей сворачивает видео на планшете. Лыбится. Встает и кланяется. Клоун. Уходит, отдав по-армейски честь. Плисецкий прикрывает глаза.
До его произвольной — полчаса. Он выступает последним по рейтингам предыдущего дня.
Слева Яков, и ему очень интересно, пошел ли уже Плисецкий по статье «Оскорбление», справа Лилия, молча сдергивает резинку с волос — ай.
— Яков.
— …еще и по-русски понимает, ты хоть думай немножко! Помнишь Солт-Лейк-Сити? А, ты же малой еще был… А я вот отлично помню!
— Яков!
— А?
— Отабек Алтын — что за хрен?
Затылок взрывается, как битой заехали.
Лилия дергает его за волосы до искр из глаз, и Плисецкий закидывает голову, как раз чтобы попасть под перекрестный огонь — они с Яковом смотрят друг на друга странно. Если не сказать стремно.
— Ничего Алтын, — негромко и нехотя говорит Яков. — Средняк был. Московский, я набрал их после Вити сразу, совсем сопляков. Вырос на американском льду, пробовал с Чао-Чао, потом ушел к канадцам. Новый сезон готовил у себя в Алматы, и видишь, тут же поднялся. А тебя что, в Гугле забанили?
Плисецкий немножко зависает от таких поворотов, и Лилия, пользуясь случаем, ловко заплетает ему почти аккуратную косу над одним виском. Плисецкий откашливается:
— Я на тебя дурно влияю, дядя Яша.
— Очень, — соглашается Яков. Садится рядом на скамейку. — Что еще... Прыжки сильные, хореографа у него, правда, нет, а тренера его я давно знаю. В этом сезоне у него будет максимум серебро, но в принципе — расти должен. А что? Боишься его?
— Еще чего не хватало. Просто спросил. Джей-Джей из-за него мне мозг вы… вынул, — Плисецкий морщится, пока Лилия сражается с правой стороной, там всегда все не идет как надо.
— Ну, они, считай, на одном льду катались, — Яков дергает плечом. — Фигурка — вообще большая деревня, сам знаешь. А у них тренер еще был один какое-то время, дружили, наверное.
Плисецкий думает про Виктора и Кацудона. Нет. Не думает.
У него вот-вот будет в кармане первый Гран-При в общей лиге. А он пока не увидел тигров и крокодилов, только людей. Не ходите, дети, в Африку гулять…
В Канаду. Родину Джима Керри, Жоры Лукаса, Росомахи — и Джей-Джея «Жанет» Леруа.
— Наверное, — говорит он, просто потому что Яков смотрит и ждет ответ. Яков кивает почти с облегчением.
— Все. Прекращай думать через пару минут, — он смотрит на часы на руке — древние и электронные, «счастливые», как говорит сам Яков. Смеяться нельзя, надо важно кивать. Гоша как-то рассказывал, что бывает, если попробовать пошутить про счастливые часы. Или спиздить — Виктор пытался. Печальная история. Плисецкий фыркает — и этим как будто фитиль поджигает.
— В чем дело? — Лилия тут же взволнованно наклоняется, обдает своими духами — тоже счастливыми, парадными. Яков строго хватает за плечи, в лицо заглядывает. Ищут истерику.
— Да нормально все! — Плисецкий хочет ржать в голос. — Правда. Не боюсь ни-ко-го. В мае биологию сдавал — вот это был пиздос.
Лили могла бы сказать что-нибудь про манеры, но она поднимает брови и смотрит на Якова, а потом церемонно целует Плисецкого в лоб.
— С Богом.
— Бога нет, — говорит Плисецкий. Из чистой вредности — нехуй за него трястись, он пришел сюда показать, как надо кататься.
Не за Виктора и точно не вместо него. Лучше него.
Не для Леруа. Не для Юри Кацуки. Может быть, во многом из-за них — но не для них.
Не для неведомого Нурлана.
Для себя. И в этом нет ничего плохого.
Он сейчас выйдет туда еще раз, откатает все, вернется, Лилия обнимет его и скажет — ладно, ты выиграл, в жопу любовь, даешь профессионализм и технику.
И Яков кивать будет.
И в жопу пусть это все идет.
Есть просто те, у кого ноги не тем концом вперед растут, такие выплясывают, кривляются, корчатся, отвлекают жюри трагической рожей.
А есть Плисецкий. И сейчас он всем еще разок покажет, что он есть.
Плисецкий обнимает Якова за шею, коротко и неловко, но крепко — спасибо. Яков мировой мужик.
Плисецкий быстро сжимает руку Лилии и увертывается от попытки поправить волосы.
Плисецкий достает из кармана мастерки телефон и читает смс — от деды.
«Я тобой горжусь, Юра».
Дед всегда это пишет. И никогда не врет. Хоть Плисецкий, беззубый и в соплях, сидит со сломанной ключицей на скамейке, хоть зависает в прыжке для фотографов и фанатов.
От Милки: «Страна смотрит на тебя, рви всех».
Миле через неделю самой рвать задницы девкам под Леди Гагу. Плисецкий ей тоже напишет.
От Гоши. «Да пребудет с тобой Сила!». Гоша прется по Лукасу и его страшной империи.
От Юко. «Мы болеем за тебя, Юрио».
Юко врет в меру приличий. Пока — да, болеет. Через две недели — кто такой Плисецкий? Никто, угроза для одной жирной японской свиньи, героя деревень и бань.
Но пока что — ему пишет подруга аж из Японии. Нехуево так для пацана, которые какие-то десять лет назад хотел быть звездой, чтобы мама в Америку впустила. Мама, которая нихуя не написала даже, ну и не новость.
В жопу Америку. Алтын вон, молодец, послал, вернулся к себе и пожалуйста — серебро. В той же Америке.
Джей-Джей, может, и дебил, но прав, по сути — личное. У всех личное. У каждого.
Ну и у меня тоже, думает Плисецкий, позируя с Яковом и Лилией фотографам. Он щурится на ослепительно-белый лед — пересвечивают, суки. На льду собирают игрушки юркие тощие дети. Плисецкий помнит, как он тоже выкатывался, собирал.
А теперь — сосите-ка.
Он улыбается себе — Яков, как-то услышав его мысли по этому поводу, пригрозил, что если Юрочка за языком следить не будет — будет кататься под «Тату».
Напугал. Нормальный фигурист под что угодно спляшет, и будет звучать.
Еще смс-ка. Виктор. «Юра, давай!»
Плисецкий кладет телефон в карман, снимает мастерку и отдает ее Якову. Скидывает чехлы. Обнимает крохотную девчонку с цветами — рано поперли, на короткой только после проката лавина хлынула — и старательно не думает о том, что разница в возрасте с ней — максимум пара лет.
Ну так и с Леруа — сколько, два, три?
Все хуйня.
— Не думай, — Яков хлопает по плечам. Чуть подталкивает.
Лед тут хороший, канадцы так же дрочат на ледовые виды спорта, как и русские.
И публика хорошая — Плисецкий слышит крики и визг и машет залу.
Ступает на лед и выезжает на середину, прикрывает глаза. Поправляет перья на плечах. Ждет музыку.
За Агапэ позавчера он не волновался… так. За Агапэ дали сто двадцать, судьи прихуели, конечно, Яков сразу увел его от репортеров, спрятал, как курица яйцо под пузо — Юрочка, наше новое секретное оружие, ко-ко-ко…
Нет, он и сейчас не волнуется. Президент же, вон, не волнуется под Новый год речь под елочкой толкать. Потому что он знает, что хочет сказать.
И Плисецкий знает.
Он знает, что его услышат, кому надо. Обязательно. И все поймут. Потому что — смотри, Виктор. Смотри, Кацуки. Смотрите все.
Я — балерина, я — брошенная женщина, я — обманутый любовник. Нет. Хуже. Я сопляк, которому соврали — смотрите, что из этого бывает. Про это снимают дохуя хороших фильмов, у Плисецкого будет лучше всех.
Личное, да?
Да. Пусть.
Плисецкий вздергивает подбородок, вскидывает руки, входит в скорость, как в дверь — с ноги выносит, никто так больше не может, с места трогать, и прыжок сразу — тоже никто…
Кроме Виктора.
Плисецкий закрывает глаза, шипит сквозь зубы, касается пальцами льда.
И еще раз. И это пиздец.

Пальцы горят в крепко сжатом кулаке потом часа два, даже когда он стоит рядом с Леруа — на две башки ниже — с ебаным серебром на груди.
Плисецкий высоко держит голову, шутит с журналистами, фотографируется с Яковом и Лилией, — оба они довольны, как будто завтра праздник. Им бесполезно объяснять, что нужно было совсем не серебро.
Разбивает руку о спинку кровати в номере — до кровавых костяшек, — оставляет свой след на белой стеночке в мелкий цветочек.
Пальцы горят.
Пузо ноет. Плисецкий ложится на койку лицом вниз, пытаясь вспомнить, позвонил ли он деду.
Серебро, блядь.
Этот Леруа — он вообще в курсе, что люди — не кошки, и что их позвоночник может и не выдержать прокрутки в таком количестве? Нет?
Плисецкий мысленно добавляет прыжок в свою короткую — еще четверной.
Виктор так делал.
Ну и молодец, сука. Патент забыл оформить.
Придавленный под животом телефон шевелится, и Плисецкий, матерясь, запускает туда руку, отлепляет тачскрин от голой кожи, протирает рукавом, сдвигает в сторону фото Моти — он простил предательнице кульбит с котятами. Все равно Мотя в душе мужик, и наплевать. Читает смс с неизвестного номера. На русском.
«Ничего страшного. Леруа высыхает к финалу, когда все только разгоняются. Все получится».
Плисецкий моргает, и еще раз, потом медленно садится, перечитывает сообщение пару раз, потом зачем-то оглядывается, как в кино. В номере он один — Лилия рано ложится, Яков ушел поболтать с тренерами и организаторами насчет показательных.
Плисецкий сползает с койки на пол и приваливается спиной, ноги вдруг ватные, а руки потеют, особенно разбитая. Он посасывает костяшки, разглядывая сообщение, пока экран не гаснет.
«кто ты».
Кто-то, кто точно в курсе, что нужно не серебро.
Он ждет ответа десять минут, потом двадцать, потом полчаса.
«не смешно, мудак».
Виктор не стал бы так развлекаться просто потому, что Виктору в голову не придет анонимность. С чужого номера, что ли?
Нет, Виктору должно быть, на минуточку, насрать, да? А Кацудон не умеет в русский.
Леруа сам? Больно много любви к себе для таких советов конкуренту.
Плисецкий ненавидит себя за это, но он подходит к двери и зачем-то закрывает замок еще на два оборота. А потом — совсем ебанулся — подвигает еще и кресло.
Отходит на два шага. Матерится и возвращается обратно, отпинывает кресло, откручивает замок и распахивает дверь. Стоит, пялясь на вазу с цветами в коридоре прямо напротив его номера.
Как дебил.
— Давай, бля!
Потом все-таки подходит к двери и закрывает дверь без замка — просто.
Ложится на кровать и долго разглядывает сообщение.
Потом пишет:
«спасибо».
И добавляет номер в черный список.

— Ну... Мы с Бекки дружили, когда он тренировался в Торонто, потом он уехал в Чикаго, и мы перестали общаться. — Джей-Джей сонно трет глаза, но улыбается так же, как и днем, как будто его могут фотографировать в баре в три часа ночи. Джей-Джей с королевским видом пьет морковный фреш, Плисецкий — вообще шел поссать и заблудился, по крайней мере, так он себе сказал.
Вообще-то, он искал Якова. Яков не отвечает на звонки, а когда ваш тренер пропадает без вести во враждебно настроенной стране после странно смс-ки от хуй знает кого, это немного напрягает.
И увидел Джей-Джея в пижаме и халате. И подошел посмотреть — это выданные отелем, или тоже от бренда? И поржать в обоих случаях. Джей-Джей увидел его и заказал за свой счет стакан молока серебряному медалисту Скейт Канада.
— Я ждал возможности покататься с ним на одном льду, мы встречаемся с ним теперь только в финале, если он пройдет, конечно, — Джей-Джей улыбается своему стакану. Плисецкий смотрит в свой и раздумывает, не плюнуть ли туда. Наконец, отодвигает стакан. И от всей души желает Бекки пройти в финал Гран-При.
— Аллергия.
— На лактозу? — Джей-Джей делает сочувственное лицо. Плисецкий поясняет:
— На дебилов.
— На проигрыши, — Джей-Джей смеется с видом опытного старого пердуна и вынимает из кармана халата телефон: — Да, милая?
Голос «милой» не слышно в трубке, но улыбка Джей-Джея делается откровенно больной, и Плисецкий все же прикладывается к стакану — молоко ни в чем не виновато, в конце концов, а рвотный позыв куда-то надо деть.
Джей-Джей переходит на французский, добивая эффект, и Плисецкий стонет в стакан. Пиздец.
— У вас с Виктором много общего, — не выдерживает он, когда Джей-Джей с мечтательным лицом убирает трубку.
— Спасибо, полагаю? — вид у Джей-Джея рассеянный. — Я писал свою короткую программу с расчетом на него как на главного конкурента.
— А он тебя кинул и не приехал, да. Разочарован?
— В восторге, — Джей-Джей с хрустом потягивается и поправляет волосы. — У меня есть вы с Бекки. Даже интереснее.
Он сползает с барного стула и хлопает Плисецкого пониже лопаток, заставляя подавиться.
— Тебя проводить до номера?
— Побереги репутацию, — Плисецкий отодвигает стакан. — Увидят нас вместе, и все. Заметут же, милая не дождется.
Джей-Джей звонко ржет и не собирается уходить, дожидаясь. Плисецкий с демонстративным видом усаживается на стуле поудобнее.
— Я знаю дорогу. Мне на третий этаж. Тебе нахуй. Доберешься?
Джей-Джей ржет громче, непробиваемая скотина. А потом улыбается, глядя молча, и в глазах — ни капли радости.
— Я не обижаю детей, Юра. Но не жалею никого.
— Как тебя природа, да?
— Вырасти, я дождусь.
— Ты понимаешь, сколько в твоей фразе драгоценного материала для репортеров?
Джей-Джей стоит, покачивается с носков на пятки в своих тапках — мелькнули стертые в мясо голые лодыжки, — фыркает:
— Самое страшное, что это понимаешь ты.
— Привет милой.
— Передам, Юрочка.
— Спокойной ночи, Жанет.
Леруа уходит, на спине вышиты золотом витые буквы: JJ. Плисецкий без зазрения совести показывает им средний палец.
Могли бы быть друзьями, умей Плисецкий дружить. Нет. Умей Джей-Джей по-человечески разговаривать.
Под ребрами противно так шевелится — одному оставаться не хочется, Джей-Джей — все равно компания. Пусть Плисецкому и приятно думать, как отметелили бы его в некоторых районах столицы — все равно.
Молчаливый бармен подвигает ему еще стакан молока и просит подписать подставку под пиво. Плисецкий смеется под нос, вертя маркер в пальцах.
В номер не хочется. В номере — телефон, в телефоне — невнятный мудень, который не представляется и вообще сталкерит так, как Ангелам Юрия и не снилось.
А может, это один из них?
Надо номер сменить.
Ага, и личную охрану нанять, — Плисецкий допивает молоко.
Наверное, все-таки Никифоров хуйней страдает.
В номере Яков, нагретый добела — нельзя выходить ночью без телефона, Юра, ты что, совсем с головой не дружишь? Какого хрена ты сделал с рукой? Лилия увидела кровь на обоях, тебя в номере нет, ты что, блядь, края потерял вообще?
Может быть, — думает Плисецкий, огрызаясь на автопилоте.
— Мне нужна личная охрана, — бормочет он, потирая глаза, — за мной следят.
— Ты, — Яков теряет дыхание и смотрит на тихую и бледную Лилию квадратными глазами, — ты пил, то ли?
— Я был в баре. Но не пил. Только молоко. Для костей. Для кальция…
Живот ноет, но уже потише.
— В баре? В баре, блядь?
— С Леруа.
— С кем?
— С тем самым, — Плисецкому хочется спать, два стакана молока — злой умысел, точно.
Возьму золото — напьюсь, — обещает он себе, падая в кресло.
Засыпает он прямо под ор Якова. Ему снятся Леруа и Кацудон, которые вместе пьют шампанское на банкете по случаю финала Гран-При — и потом крутятся полуголыми на пилоне. На их голых, блестящих от пота спинах, то ли метки, то ли татухи: Бекки, Бекки, Бекки. Плисецкий стоит и хлопает вместе со всеми, ему беспричинно весело, а потом Джей-Джей спрыгивает с пилона и идет к нему в одних серебристых трусах, из которых достает длинный нож. И, подойдя в упор, с широкой улыбкой выпускает Плисецкому кишки.

Показательные Плисецкий катает в полусне, воющих трибун не слышит и не видит, потом сидит в цветах и плюшевых сердечках, стеклянно уставившись в камеру.
Яков добывает ему обезболивающих и успокоительных — Плисецкий орет все утро, что в рот ебал столько таблеток глотать, но факты говорят за себя — он всю ночь стонал и катался по койке, обнимаясь с собственным брюхом.
Под таблетками мир прекрасен и удивителен, удивительнее только длинные медицинские выписки, утверждающие, что вот эту наркоту восходящим звездам льда еще можно. Если осторожно. В ушах грохает музыка — своя, родная, «Madness» для показательной.
Ну как, родная — Юко скинула в Фейсбук, Плисецкий был в настроении для экспериментов, сроки горели, он послушал ор солиста и бас-гитары и все решил на первой же минуте. Яков был в ужасе. Лилия оказалась покрепче, отомстила по-своему, выбрав к этому костюм — розовый.
Борьба костюма и музыки понравилась им обоим, Яков, отмахнувшись, ушел в ту ночь пить и дома не ночевал. Журналисты приняли за фишку и с восторгом размазали тонким слоем по интернету и спортивным обзорам.
Плисецкий смотрит в иллюминатор, чувствуя, как откатывают таблетки — медленно и странно цепляясь за него, отпуская помалу. Колет то одну букву на коже, то другую. Плисецкий разматывает наушники и прячется в них до самого Домодедово.
Бегущие огни посадочной успокаивают, Яков храпит рядом — слышно даже через завывания Мэттью Беллами на самой высокой ноте, — а Лилия читает какую-то книжку в мягкой обложке. Плисецкий смотрит на них обоих пару секунд и добавляет контрольным выстрелом ждущего его там, внизу, в зале прилета, деда. Живот отпускает рывком — как выключают.
Он дома. Все не так плохо. Он смог, его не слопали, он неплохо открыл сезон, он не хуже других — и лучше многих, он не один.
Учитывая армию поклонниц и таинственного фрика, который знает его номер — офигенно не один. Но прямо сейчас учитывать их не хочется, потому что — слишком все хорошо. Вот прямо здесь, прямо сейчас, он бы Агапэ, наверное, идеальную откатал, но он в самолете, заходящем на посадку, и пристегнут, как к электрическому стулу.
Ну и похуй.
У него есть почти месяц, чтобы отлежаться и придумать, как сделать из серебра гарантированное золото.
А еще — придумать, как встретить Виктора и Кацудона в России.