Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

2.6. Танцуй

26 февраля 2017, 21:15
Нурлан Асамбаев хмурит брови и смотрит на Плисецкого исподлобья.
— Откройте чемодан, пожалуйста.
Плисецкий молчит и пялится. На бэйдж сотрудника, на родинку на горле над воротничком формы, на погоны офицера таможни. На Якова — Яков стоит чуть дальше и что-то тихо говорит Лилии, и та улыбается.
Улыбается.
А в Африке негритята мрут от голода и жажды. А в Сибири медведи. А в Японии Никифоров.
— Господин Плисецкий?
— Да, — Плисецкий пытается сглотнуть и протолкнуть тугой комок в горле. — Да, конечно. У меня там одежда и коньки, и только. Можно… — ему вдруг приходит в голову что-то, как иголка в мозгу, — можно открыть чемодан в отдельном помещении?
— Нет такой необходимости, — у Нурлана серые суровые глаза и бледное лицо вечно недосыпающего человека. — Просто откройте.
— Там мои личные и ценные вещи, их могут украсть.
— Кто? — Нурлан поднимает брови, ровные и черные. Плисецкому хочется побиться лбом о столик досмотра.
— Вон там, — терпеливо говорит он, — дальше в очереди, видите, три бабы? Все в голубом и в розовом. В кошачьих ушах.
Нурлан послушно смотрит туда, где в хвосте очереди стоит стайка девчонок с плакатами и значками.
— И?
— Это «Ангелы Юрия». Они сумасшедшие.
— Проблемы? — подошедший Яков игнорирует возмущенного мужика в очереди перед собой и вырастает над столом. — Я официальное сопровождающее лицо.
— Отказывается открыть чемодан.
— Я не отказываюсь! — Плисецкому хочется выть, — Мне надо поговорить с этим, с господином таможенником! Один на один! Мне на минуточку…
Яков смотрит на него пару секунд, потом открывает чемодан сам, развернув замками к себе, откидывает крышку. Плисецкий наблюдает, как Нурлан достает и взвешивает на ладони портативный зарядник для телефона.
— Извините, они иногда прозванивают. Прошу прощения, требования. Коньки не трогаю, — добавляет он и смотрит прямо в глаза Плисецкому. И улыбается. — Счастливого полета, господин Плисецкий.
Яков аккуратно подталкивает его в спину, и Плисецкому хочется, как в детстве, упасть на пол посреди полосы и сучить ногами — не пойду, пока не купите шоколадку.
У него такая истерика была всего один раз, дед присел рядом с ним на корточки, заглянул в лицо и очень серьезно пообещал оставить его в отделе с игрушками. Насовсем. Больше такого не было.
Теперь же Яков пытается утащить его за капюшон к паспортному контролю, Лилия болтается в кильватере, а Нурлан Асамбаев смотрит вслед и кивает — удачи, мол.
— До вылета час, — чувство собственного достоинства не позволяет ему повиснуть на Якове, как обезьяна.
Яков смотрит прямо перед собой, и от его пальцев на плече останутся синяки. Он стряхивает Плисецкого на ближайшую скамейку и ставит рядом чемодан. Потом садится и тяжело вздыхает.
— Человек при исполнении, Юра.
— То есть, ты это видел, — Плисецкому хочется материться на весь зал, — ты видел эту хрень у него на костюме, и утащил меня…
— Что бы ты сделал? — Яков вдруг смотрит в упор и криво улыбается, — потрогай меня за пузо, Нурлан? А если да — поехали со мной в Барселону? А если нет — извините, обознался?
Плисецкий зависает на секунду. Потом закрывает лицо руками.
— Блядь, дядь Яш.
— Обожди, не кидайся, — Яков похлопывает по плечу, — я понимаю.
— Да ты что.
— Не сучься, — Яков роняет голос всего на тон, но градус меняется тут же. — Думаешь, я не искал?
— Я и не ищу, я проверяю! Мне лечь, что ли, кверху пузом, и ждать, пока он сам об меня споткнется? Охуеть политика.
Лилия оказывается рядом бесшумно, тянет свой чемодан на колесиках, опускается с другого бока и оправляет пальто.
— Выпей воды, мальчик, и подумай, как следует, что ты чувствуешь.
Это так разумно, аж зубы сводит. Плисецкий присасывается к минералке, руки трясутся. Живот… не болит. Но скручивает, как будто его сейчас вывернет прямо Якову на пальто. Он сидит молча пару секунд, жмурится, позволяет забрать у себя бутылку.
— Пойдем, — поднимается рывком и идет к залу ожидания. Оборачивается: — Ну?
Яков и Лилия смотрят друг на друга, им не хватает еще только заговорить на каком-нибудь румынском, чтобы Плисецкий нихрена не понял и вообще озверел. Есть такие люди, им прямо необходим свой язык, их и так с трудом понимают окружающие, они общаются мысленно, или еще что… Лилия со вздохом кивает и поднимается. Проходя мимо, она вдруг гладит Плисецкого по щеке — как маленького. Не ссы, мол, все будет хорошо.
Когда? Перемотать бы туда сразу.
На самом деле, все хорошо, — думает Плисецкий, шагая к выходу и не оглядываясь. Барселона, столица Каталонии. Портовый город, центр туризма и культуры, уникальная архитектура, много магазинов, надо скачать карту и свалить погулять, зря, что ли, он едет аж за три дня до начала?
У него дед здоров и ждет, и смотрит, и поддерживает. Мотя осталась у него, Плисецкий прямо видит, как они сидят вдвоем у телевизора. Становится легче.
У него все нормально. Его любят. Там, где-то в толпе — Ангелы Юрия, они больные на всю башку, но он сейчас даже им рад.
Я не один. Я не один.
От Якова пахнет одеколоном, от Лилии — лаком для волос. Слева и справа. У чемодана одно колесико западает, подпрыгивает, Плисецкий прикрывает глаза.
Дорожка, кораблик, риттбергер, двойной тулуп, тройной тулуп, дорожка, тройной аксель…
— Юра?
— Порядок, — голос срывается и дрожит. Еще чего не хватало.
— Точно?
— Точно.
В самолете он пересматривает свою запись из Москвы, скрипит зубами на касании льда, перематывает, смотрит снова, снова, пока собственная тощая фигура не смазывается в серебряно-белое пятно.
Для кого я катаюсь?
Для того, кто смотрит.
Кому мало — как дед говорит, прокурор добавит.
Через сиденье от него Яков останавливает стюардессу и опрокидывает стопку водки.

Ангелы Юрия — неправильные фанатки. Не смотрят снизу вверх, забывая, как дышать, как у Виктора того же, и не скандируют бодренькие речевки, как у Джей-Джея. Они облепляют, тискают, пытаются оторвать кусок от толстовки, трогают за волосы, визжат и шипят в ухо. На ругань не обижаются — только визжат громче, нацепляют на голову дебильные уши и заколки, и вообще ведут себя как младшие сестры, дорвавшиеся до большого и мрачного старшего брата и его шевелюры. Если бы только младшие сестры рисовали про своего брата картинки, подкладывая его по очереди подо всех коллег по цеху, и мечтали бы с ним переспать.
В целом и общем — они хорошие, наверное, а с ума сходят все люди — каждый по-своему.
Плисецкий бы просто от дистанции не отказался.
Плисецкий не то чтобы морозится — два года назад была история с одной девчонкой, она караулила у дома, под окнами, писала на стенах в подъезде, а потом у лифта дождалась, как-то объебав консьержку, и с ножом кинулась. Яков вышел на площадку — приезжал обсудить музыку для чемпионата Европы, — поймал за шиворот, нож выбил — так быстро и просто, что Плисецкий сидел на кафеле и пытался придержать челюсть. Потом только заметил — лицо у Якова — белое-белое.
Полгода шарахался от девок, записался на курсы самообороны, вывихнул там запястье от усердия и решил, что с девками драться не собирается в любом случае, а в принципе драться умеет и так.
Пока больше не пришлось.
Ну, а как с ними драться? Плисецкий смотрит на обнимающую его девчонку, вдыхает ее сладкие духи, прикрывает глаза — голова не кружится, приятно, раздражает только, но без этого не получится, он давно выяснил.
— Как звать?
— Света, — на щеке остается след от помады, и Плисецкий чувствует, что краснеет.
— Хватит, Света. Я тебе подписываю, что попросишь, ты меня не душишь, ага?
Волна визга чуть не опрокидывает — хватка разжимается. Яков где-то здесь, в холле, носится с регистрацией, и Плисецкому хочется верить, что если вытянуть руку, как тонущий — его спасут.
Ему хочется в номер и поспать.
Не расписываться на куртках и открытках — ну разве что совсем чутка.
Не фотографироваться, морщась, и умирая от стыда — на нем опять кошачьи уши.
Не увидеть посреди всего этого довольную морду Джей-Джея у лифта. Есть целая куча ситуаций и контекстов, когда твой заклятый соперник прямо вот пиздец как не вовремя.
Джей-Джей сияет, как прожектор, обнимает за талию свою невесту — из тех девушек, разглядывая фотографии которых, ты уверен, что в жизни они не такие красивые, но нет, это не фильтр и не фотошоп. Джей-Джей улыбается ей, как будто она единственный человек на земле, и она жмется — близко, доверчиво, и даже блевануть не хочется, Плисецкий отстраненно размышляет, это он так запущен и уже заебался, или они реально такие… правильные? Смотришь и понимаешь — так надо.
Совет да любовь, только где-нибудь не здесь, а то то ли тошно, то ли завидно.
Невеста Джей-Джея разбивает помадный флер увесистым молотком, как в компьютерной игре, глядя на Плисецкого в море девок, и радостно заявляя, что все они невоспитанные и бестактные, и шумные.
И даже при том, что Плисецкий от души с ней согласен — только ему можно оскорблять своих фанаток.
Скандалить в холле отеля некрасиво, неспортивно и вообще некогда, но Плисецкому кажется, что его отпускает, желание разбить что-нибудь, сломать и или разорвать пропадает, остается усталость от самолета и желание лечь и уснуть до самого утра. Джей-Джей стоит и ржет, задвигая за себя свою ненаглядную, Яков потерялся с концами и даже внушение не сделает, жизнь хороша, фанатки притихли и молча фотографируют срач, половину которого они не понимают — один плохой английский плюс другой плохой английский — все счастливы.
— Отабек! — Джей-Джей вдруг смотрит поверх головы Плисецкого — Плисецкий ненавидит большинство людей за эту манеру. — Ты куда?
Вспоминая после эту сцену, Плисецкий представляет ее себе со стороны, и выглядит все дебильно — вроде бы и не причем он, и явно лишний элемент в картине, стоит, как дурак, между Джей-Джеем с его Беллой, повезло девке с именем, еще чуть-чуть — и с фамилией повезет, — и Алтыном, и вспоминает, что деду не позвонил еще, что Джей-Джей мудак, и вполне может сейчас рассказать всей Ивановской, что вот этого салагу в Канаде в баре молоком поил, что у них с Алтыном давняя дружба и вражда, что вообще задержался он тут, если что, и…
— Ужинать.
У Алтына нет акцента. Аж завидно, Плисецкий пялится — неприлично и пристально, как пялятся маленькие дети, — нельзя не пялиться, слишком сильный диссонанс между внешностью, голосом и говором.
Он столько пересмотрел видео с Алтыном — нельзя недооценивать тихушников, он уже недооценил одного Кацудона, тут второй на подходе, герой Казахстана, кумир миллионов — смотрел Плисецкий число подписчиков в почти пустом Инстаграмме, — и ни на одном видео не было намека на то, что Алтын такой… мелкий.
Ну как, мелкий. Ниже, чем он думал.
И что голос такой — низкий и злой какой-то. Но спокойный. В каждой ноте — «иди нахуй».
И английский. Как в кино.
На секунду ему кажется, что сейчас Алтын даст Джей-Джею в морду.
Потом он вспоминает, что у него щека в помаде. И что тут еще и девушка — та самая, по слухам, из-за которой два друга поссорились.
Может, врут.
— Давай с нами! — Джей-Джей улыбается до самых ушей, машет в сторону лифта, поехали, мол. — Вечно один сидишь!
Плисецкий может легко представить себе, как он говорит это каждое утро, вечер и день — однажды они так и знакомятся.
У нормальных людей все просто. Плисецкий кидает пакет с пирожками в лицо Кацудону и морозит с ним задницу по всей Москве, залипает на бейджики на левых казахах и вообще не знает, что делать и кто виноват.
Валите, думает он, соглашайся и валите, логично же все.
— Спасибо, откажусь, — Алтын огибает его по большой дуге.
Ну и дурак, — думает Плисецкий.
Он сам не знает, почему так бесится, и точно не знает, почему Алтын останавливается и смотрит на него пару секунд.
— Чо вылупился? — ему хватает ума спросить по-русски и не хватает его же, чтобы промолчать.
Алтын поднимает бровь и идет к вращающимся дверям.
Встречу с противником, у которого на сегодняшний день первый результат в турнирной таблице, представляешь не так, если вообще как-то представляешь. Плисецкий такой хренью не мается — а может, и стоит.
Десять часов назад он совершенно потерялся, не зная, как реагировать на встречу с Нурланом — не в интернете, а в реальности, с человеком, который говорит, улыбается и подмигивает.
Плисецкий стартует со своего места, чуть не споткнувшись о ковровую дорожку, и чуть не сшибает Джей-Джея с невестой, успев влететь в закрывающуюся дверь следом за Алтыном. Тот оглядывается и молчит. Потом вдруг кивает на чемодан.
— Я один раз так застрял в таких же дверях с сумкой. Аккуратнее.
— Спасибо, — невпопад говорит Плисецкий. Впервые в жизни он бесит сам себя — если так хочется общаться нормально, начинать надо, пока хочется. Он делает глубокий вдох: — Хреново поздоровался, прости. Нервы.
— Бывает, — Алтын убирает очки в карман куртки. — Привет.
— Привет.
— Ты замечательно катаешься.
Он говорит «замечательно». Из всех прилагательных — самое стремное, как будто ему лет пятьдесят.
А еще я замечательно наебнулся в Москве, в родных стенах, хочется сказать Плисецкому, но говорит он другое:
— Ты тоже. Я смотрел.
— Логично, — вдруг говорит Алтын и улыбается. Улыбается он так же странно и неожиданно, как Лилия, и снова кивает на чемодан: — Лучше в номер унести, если там коньки.
Дался всем его блядский чемодан. Плисецкий смотрит на него рассеянно. Познакомился. Все через жопу.
— Увидимся на тренировке, — очень спокойно говорит Алтын и протягивает руку. — Рад был познакомиться.
Плисецкий сжимает его руку и смотрит в глаза. Ему хочется понять, налажал ли он, в последнее время у него как-то очень хреново получается это сделать — познакомиться, долбанная метка обложила его со всех сторон, а взрослый этап задергал до невменяемого состояния.
Хотите об этом поговорить?
Алтын отпускает его руку и отворачивается, идет по освещенной площадке в темноту.
Плисецкий стоит и смотрит, пока куртка не пропадает из виду, а потом тянет свой чемодан обратно в холл.
В кармане шевелится телефон. Яков хватился. К стеклу вестибюля прилипли Ангелы — выстроились, как пальмы. Плисецкий машет им рукой, а хочется — факом.
У него кружится голова и режет в животе. И если даже Кацуки со своей проблемной зоной не снялся с соревнований, он, Плисецкий, тем более не снимется.
В холле больше никого нет, в номере — только Лилия, Яков ушел созваниваться с организаторами, Лилия ходит в халате и смотрит искоса.
— Как самочувствие?
— Все хорошо, а ваше?
Лилия останавливается и смотрит через плечо.
— Смена часовых поясов?
— Ничего нового со мной не происходит, да? — Плисецкий почти рычит, и ему почти тут же становится стыдно. Лилия подходит ближе и привычно хватает за подбородок, заглядывает в глаза.
— Уверен?
— Живот болит, кругом придурки, фанатки достали, я упал в Москве, где-то тут Кацуки, и я не знаю, что у него в кармане, ни у кого из них.
Лилия щурится и разжимает пальцы, отходит в сторону и садится на диван.
— Я не нашел, ради кого катаюсь, — добавляет Плисецкий. — Вы советовали, я просрал. Не получилось.
— Не думай так, — Лилия разглядывает его, спасибо ей, без жалости. — Я не тот человек, который никогда не ошибается.
— Какая охуенная идея, говорить вот это вот мне в последнем этапе! — Плисецкий орет — шепотом. Ему кажется, все вокруг спят. Лилия пожимает плечами:
— Оспаривать авторитеты — в твоем стиле, мальчик.
— У меня есть стиль. Допрыгался.
— Ничего дурного в этом нет, у всех есть. Многие годами ищут.
— Вы лепите из меня второго Виктора, да?
Лилия долго молчит. Потом смотрит на темное окно.
— Медиа лепит из тебя второго Виктора. Сопротивляйся.
— Спасибо, — тихо говорит Плисецкий. Лилия улыбается бледным без помады ртом.
— Тебе спасибо, мальчик. Давно никуда не выбиралась.
— Яков говорит, вы постоянно в разъездах, — Плисецкий вдруг спотыкается, — а. Дошло. Вы давно не выезжали вместе.
— Мы и сейчас не вместе, ребенок. И это не твое дело, не правда ли?
— Неправда, — Плисецкий знает, что обнаглел, но если бы Лилия не хотела — хрена с два бы позволила. — Шифруйтесь лучше, если не мое.
Лилия поднимается и подходит к окну, перетянутая поясом пополам, тонкая в талии до ужаса.
— Почему вы развелись? Просто вы мне столько рассказываете про любовь, но пример-то не то чтобы очень…
— Я не набиваюсь в источник вдохновения. Твоей программе была нужна женская рука, женская интуиция, чутье, которого нет у Якова, но Яков знал, у кого есть. И обратился за помощью.
— Технично, — фыркает Плисецкий.
— Пардон?
— От ответа ушли.
Лилия поворачивается и улыбается — очень жутко.
— Если ты ищешь, на что отвлечься, ищи в другом месте, Юра. Я помогаю тебе, чем могу.
Очень доходчиво. Разберись в себе, ущербный, ага.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.

— Она ставила Витьке хореографию, — Мила туго затягивает шнурки, не поднимая головы от коньков, Плисецкий смотрит, как рыжие волосы метут по рукам и белой мастерке. — Яков — технику, Лилия — душу, нас с Гошкой вроде так не прорабатывали, Гошка — сам знаешь, у него все отлично и без помощи. Насчет меня — советовались, а вообще у Давыдыча чутье на женскую хореографию, он все сам делает в моем случае. С детства.
Это она может и не рассказывать, и так ясно, Плисецкий с ними на одном катке вырос. Мила выпрямляется и ищет в кармане резинку, пытается собрать все пряди надо лбом. Она бледная с недосыпа и без макияжа. Перелеты Мила переносит хреновее всех в сборной.
— Витька взял второе юниорское золото и заявил — все, спасибо, я дальше сам.
— В смысле — «сам»?
— В смысле без Лилии. Хореографию сам захотел ставить. Ты же знаешь, его последние программы все авторские, Яков потом только технику курирует и не лезет.
— И что, они из-за этого… — Плисецкому слов не хватает, зря спросил. Точно, не его это дело, он и не ждал, что Мила столько выдаст без уговоров, ей только дай повод языком потрепать, с другой стороны.
— Юр, — Мила закатывает глаза, — ты как ляля. Зрело-то по-любому долго, да? Виктор просто в душу плюнул, точку поставил. Даже не подумал, что Лилия не за деньги это все делает. Ты думаешь, она детей не любит, что ли? Или не любит нас только потому, что нас Яков сделал?
Мила делает круглые глаза, поправляет чехлы и встает.
— Вот и думай сам.
— А я-то тут причем?
— Да правда. При чем тут ты, Юра?
Мила подмигивает рыжими ресницами и уходит, виляя бедрами, в сторону душевых и туалетов.
В углу разминается у лавки какая-то малявка из итальянских юниоров, у шкафчиков переодевается Чуланонт. Он скользит по Плисецкому взглядом и подмигивает, не вынимая наушников. Все, что Плисецкий о нем знает, сводится к одному — Чуланонта можно закинуть на Марс, и он там законтачится с инопланетянами. И что Чуланонт вполне способен исподтишка надрать задницу даже с одними тройными прыжками. Плисецкий кивает и идет к дверям. Яков обещал быть через полчаса, написал — разогревайся пока, я в оргкомитете.
Плисецкий идет по коридору, осторожно наступая в чехлах, и представляет себе молодого Якова и молодую Лилию, и сопляка Виктора, который уже тогда умел — точно Мила сказала — плюнуть в душу. И не заметить.
Мудак.
Дверь на арену открывается навстречу, стоит взяться за ручку, и в лоб не прилетает только потому, что его успевают поймать и отодвинуть за плечи. Виктор стоит, ни объехать, ни обойти, держит крепко, смотрит, прищурившись, в лицо.
Живот подводит так, что в глазах темнеет, и белобрысая рожа пропадает на пару секунд. Плисецкий моргает и чувствует, что улыбается. Он выкручивается и приглаживает зачем-то волосы, отворачивается, представляя, как позеленело лицо. Не хватало еще окатить Виктора завтраком.
— Пошли, сядем где-нибудь, что мы все коридорами жмемся, — Плисецкому хочется удрать с воплем, уползти, если будет надо, потому что его тошнит просто зверски, а Виктор смотрит с жалостью — и этот взгляд успел задолбать, но у Виктора на роже написано — будет разговор, и в таких случаях проще сесть и пережить, чем быстрее, тем лучше.
Лучше быстрее.
Все равно Яков опаздывает.