Некоторых людей стоило бы придумать +2363

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За полное погружение! Нет слов» от Soft Porn
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
... и еще 48 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.7. Мой маленький солдат

5 марта 2017, 14:45

Но в день, когда я стал большим, как в поле чучела,
Принцесса превратилась в дым, а фея умерла.



Когда Плисецкому было десять лет, а может, уже и одиннадцать, он влюбился в Виктора Никифорова, со всей искренностью и непосредственностью, с которой дети способны в кого-то вмазаться, так маленький мальчик или девочка влипает в будущего отчима или мачеху, с отчаянной жаждой стать единственным ребенком в жизни это потрясающего большого и умного человека. Так дети, открыв рот, бегают за своим любимым учителем, слушают и запоминают все, что говорит их дорогой человек, не понимая и половины. Они приходят домой и изводят родителей рассказами о своей страсти. О том, что и как сказал этот потрясающий, во что бы одет и как действовал. Кажется, таких больше не бывает, и никто лучше ребенка не понимает в этот момент зияющую разницу между любовью к кумиру и любовью к человеку, которого знаешь лично, который улыбался тебе, помогал тебе сделать первый сложный прыжок, трогал тебя за волосы, застегивал олимпийку, шутил шутки, который лягут в основу твоих будущих шуток-самосмеек, шуток для пикапа и шуток для прессы. Никто не может отрицать необходимость такого собачьего обожания, как и никто не уверен, что такие истории хоть когда-то кончаются хорошо.
В книгах глупый мальчик вообще умирает за своего обожаемого человека, или наоборот случается — что еще страшнее. Плисецкий читал и смотрел и то, и другое. И не раз и не два.
В жизни все скучнее настолько, что он бы иногда кино предпочел.
Тут либо дети растут и становятся хуже, либо взрослые делаются… обычными. Такими же, как все, или даже хуже — слишком старыми, слишком скучными, слишком порочными и совсем не идеальными, решив в один прекрасный день, что ты достаточно большой, чтобы знать правду.
Правду они обычно вываливают всю и сразу, как слона в мультфильме — причем жопой вперед.
Юра, я уехал в Японию. Мне там хорошо, я там счастлив.
Юра, я старею и скучнею, я не бесконечен, не гениален, не хочу искать свою гениальность в тебе.
Юра, ты создан для лучшего.
Юра, я педрила.
Юра, я не вернусь. Не люби меня. Ни как старшего друга, ни как человека, ни как тренера. Никак не люби. Так бывает.
Юра, и так тоже бывает. И болит, и болеть будет, и вот-вот перестанет — или я опять вру.
Виктор сидит на скамейке и пристально смотрит в лицо своей глупой рожей — Плисецкий и не замечал раньше, насколько она у Виктора дурацкая. У Виктора лицо маленького ребенка, он сам еще не вырос, оказывается, это знают все, и никто не знает, насколько все запущено. Брови сдвинуты, глаза круглые и синие, как у пупса, волосы белые и мягкие даже на ощупь, и рот — вечная лыба, розовая и блестящая, плакатная.
Плисецкий то смотрит, то слушает, не получается и то, и другое разом, как будто переключает кто-то какой-то тумблер.
Виктор мало и плохо спит, это тоже видно — круги под глазами, кожа серая, но это если вот так близко сидеть.
И на лбу морщины — Гоша говорит, от выразительности.
И рот шевелится, губы вроде дрожат — Виктору нелегко, ага, бедолага, у него не бывает нормально, у него всегда — либо все очень хорошо, либо все пиздец, и все истерикой посыпать, и Плисецкий вдруг думает почти с ужасом — я же тоже почти такой, но у меня-то возраст, а у него что?
Виктор хмурится и поджимает губы — смотри, Юра, я мудак, но я же волнуюсь за тебя, ага.
— Метка перестанет болеть, если ты найдешь его.
О, спасибо, полегчало сразу, а то Плисецкий и не знал, как это лечить, и что, поговорить больше не о чем?
Это так заметно, что ли?
— Я уверен, твой Меченный тебя тоже ищет.
Обыскался, бедолага, Плисецкий прямо пупком чует. Тот же Попович свою Аню нашел уже пятый раз за год, и все не ту, может, и ему так же пуститься?
Он бы пустился уже, если бы это была девчонка.
Если бы его не ждала Барселона и война с Кацудоном.
Виктор ржет. Сначала тихо, завесив глаза челкой, наклоняется вперед и ржет в сложенные ладони, спина подрагивает в свитере — дебильный свитер, серый с квадратами, и Виктор в нем вообще старпер. Потом в голос. Как буйный. Плисецкий бы тоже повеселился, только у него от каждого движения Виктора желудок кто-то через мясорубку пропускает.
— Кончай ржать!
— Юр. Понимаешь, какая история. Твой человек рассуждал точно так же. Нурланов Асамбаевых-то полно. А он-то уникальный. Один такой.
Да будь оно все так просто, Плисецкого бы тут сейчас не сидело.
Он не знает, что делал бы, но точно бы было лучше, чем сейчас.
— Юр. Тебе, допустим, не надо менять фамилию, она у тебя прямо балетная. Ты и так запомнишься. Я тоже не стал — у меня хоккейная. Символично. Но ведь другой человек, подумай сам, если он становится фигуристом федерального, мирового масштаба, а он какой-нибудь Петя Сидоров, он наверняка захочет фамилию поинтереснее.
И при чем тут Меченные вообще?
Какой придурок в здравом уме, не найдя своего, будет менять имя? И так сложно, нахрена еще наворачивать?
— Твой Нурлан никакой не Нурлан, я вот к чему.
Мой Нурлан — идиот, — думает Плисецкий совершенно безнадежно. В голове быстро и подстреленно прыгают мысли — а кто тогда? А если я его знаю? Давно-давно знаю, а он молчит?
А нахрена он молчит?
И чего ему не жилось Нурланом? Нормальное имя.
-…я его сто лет знаю, — Виктор осторожно заглядывает в глаза, — еще мелким видел. И ты знать должен.
Да если бы, если бы Плисецкий знал!
Он бы знал, зачем это все, у него бы успокоилось тут же. Он столько насмотрелся и начитался, что верит, как дурак, в это все дерьмо. Ему бы разом стало хорошо. Стало бы насрать на Виктора и Кацуки, стало бы ясно и понятно, зачем он такой есть, маме и папе не нужный, у дедушки проблемный, у Якова тяжелый, у России — драгоценный, он бы знал, зачем катается, он бы сразу…
— У тебя метка поздно выскочила. А он, наверное, просто… ну, постеснялся. Решил подождать тебя.
Поздно? Да лучше бы ее совсем не было.
Или всегда была.
А то и одному побыть не дают — где-то есть у тебя кусок от тебя же, и кусок этот не показывают. Другие с детства привыкают к мысли, что они не целые, а ты, значит, подрасти сначала, а потом — хрясь.
Кто это сказал вообще? Что человек — целый, а половинки — они только у жопы и есть.
И какого хрена вдруг вот это все? Зачем?
И зачем после такого еще и ждать?
Плисецкий говорит тихо-тихо, глядя на свои руки.
— Зачем подождать? Я же, я же столько лет думал, что я один, что у меня никого не будет, зачем он ждал, он что, больной?
Даже ругаться не хочется.
И плакать не хочется. И ничего не хочется, лишь бы пузо отпустило. Лишь бы уже ебнуло, Виктор крутит и виляет, как все взрослые, хоть бы уже прямо сказал, не Обама же там, ну…
Это дебильное чувство, когда все всё про тебя знают, а ты сидишь, как дурак, вдруг накрывает, берет за горло, и Плисецкий крупно вдыхает, где-то в голове звенит — и Яков, наверное, знает, раз Виктор знает, и Лилия, и все-все-все, а ты, Юра, еще маленький.
Маленький.
Виктор смотрит, трагически сдвинув брови.
— Не знаю, тебе же восемнадцати нет. Да и ему тогда не было…
При чем здесь восемнадцать?
При чем здесь…
Плисецкому хочется орать, и он орет так, что в горле царапает, его сейчас точно вырвет прямо на Виктора, потому что какого хуя, он что, девка на выданье, какого хера его берегут, какого хера, сколько они уже все в курсе, а когда ему восемнадцать будет, его что, нарядят в белое и торжественно повезут к этому ебаному Нурлану, что ли? И пробку в жопу, сразу.
Какого хуя надо все опошлить, почему все так? Лилия — про ебаную любовь, Виктор — про сраную еблю, хоть бы договорились промеж себя, уроды…
Он орет и вырывается, когда Виктор ловит его, догнав, крутит ему руки и вдавливает в себя, и дрожаще дышит в шею, и держит, гнида такая, прямо за живот, и больно так, что коленки подламываются.
— Юра, вернись и сядь на место.
— Сам сходи сядь, знаешь, куда?
— Юр, стой, угомонись.
Виктор сдавливает его, перетягивает поперек пуза, и Плисецкому так хуево, что даже лягнуть не получается.
Что делать в таких случаях, когда бежать не к кому, когда дед — далеко-далеко, и сколько можно плакаться деду, если он и так все сказал — живи и радуйся, не забывай прикладывать лед, Юра.
К жопе.
— Пусти меня, блядь!
Плисецкий воет, пытается двинуть локтем в ребра, но попадает в молоко.
— Убери руки свои от меня!
Виктор держит, как санитар психа, и уговаривает, пыхтит в ухо, а потом орет, и Плисецкий замирает от неожиданности, дает себя утащить и посадить на скамейку.
Пить хочется.
— Юра.
И голым пузом на лед лечь.
— Это Алтын.
И помыться.
— Он должен быть уже в Барселоне. Их сборная прилетела.
Пидарасы, блядь.
— Он взял псевдоним, когда еще юниором выступал, потому что от Казахстана тогда катался еще один Нурлан Асамбаев…
Интересно, что будет, если он завтра на лед не выйдет?
Джей-Джей будет ржать.
Кацудон расстроится.
Яков удавится — в этом сезоне ему с учениками не везет.
Газеты радугой усрутся.
Дед… дед поймет, он всегда понимает.
— Ты бы его такими темпами сроду не нашел, ты же от всех шарахаешься, а я не знаю, подойдет он сам, или тоже, как ты, на отшибе социализации живет…
Алтын, значит.
Не высокий, не низкий, не дебил, не старпер, не Виктор, не Кацудон, не Джей-Джей. Нормальный чувак. Который вчера с ним за руку здоровался и вел себя, как телеграфный столб — молчит и работает.
Молчит.
— А если не он?
Плисецкий хрипит и заикается.
— Ты поймешь, если не он.
Плисецкий думает, что он уже нихрена в этой жизни не поймет.
А чего он ждал? Как это вообще понимают? Сердце в пятки уходит, в глазах темнеет, в голове — это он, это он, ленинградский почтальон? Музыка должна заиграть?
Виктор закатывает глаза и бьет Плисецкого в живот.
И Плисецкий понимает все и сразу.
Он втыкается лбом в коленки и пытается не вырубиться. Ему очень хочется сломать Виктору все, что у него можно сломать.
— Прости. Если это сделает он, тебе будет приятно. Очень приятно. Прямо как если…
Привет, Отабек, ты меня, наверное, не помнишь, но сделай милость, пробей мне с разворота в пузо.
Плисецкий сглатывает горькую слюну. Уши горят. Он пытается представить, как Отабек Алтын, чувак, которой Плисецкий вчера видел впервые, трогает его за живот.
Его тошнит.
— Витя, слушай, что скажу. Еще раз меня пальцем тронешь — я тебе руку сломаю. В трех местах. Насрать мне, пусть хоть дисквалифицируют.
Виктор нихрена не боится и точно нихрена не понял.
— Понял. Дальше.
— Дальше?
Дальше. Что дальше? А дальше — Финал Гран-При, кругом враги, Яков-предатель, Лилия-сволочь, партизаны, блядь.
— Дальше. Слушай дальше. Я не пидор.
Его мутит так, что мысль блевануть на Вктора уже не кажется плохой.
А мысль хоть на километр приблизиться к Алтыну — кажется.
Потому что — нормально бы общались. Потому что Виктору нельзя верить.
Последняя мысль — как глоток воды.
— Если меня какой мужик за пузо и схватит — то это будет только дядя в морге, который из меня мертвого будет кишки вынимать. Ясно?
— Патологоанатом, — вежливо говорит Виктор. И улыбается, как мудак.
— Я, блядь, в курсе.
— А ничего, что Юри твою метку…
— А он умнее. Он ручки не тянул. Он знает, что они ему еще понадобятся. А ты какой-то отбитый, да? Кацудону вон даже покраснеть ума хватило.
Кацудон вообще умный, иногда настолько, что его хочется спасти от еблана Виктора.
Кацудон как-то живет с этим всем дерьмом, про метку помалкивает — и Плисецкий вдруг понимает его от и до.
А Виктор не понимает нихуя.
Потому и корчит тут из себя магистра Йоду.
— Так. Еще что-то?
— Еще? И еще есть. Даже если это Алтын, в чем я лично сомневаюсь, максимум — это здрасте и до свидания, потому что все, что ты говоришь, как выяснилось, ты говоришь либо обдолбанным, либо пьяным, либо потом башкой ударяешься и не докажешь, что это ты сказал вообще.
Алтын. Ага, два раза Алтын, которому, судя по роже, вообще насрать на весь мир.
— Я не стал бы шутить такими вещами.
Да ты в жизни слова серьезно не сказал, — думает Плисецкий. Его вдруг отпускает легко и быстро, так же, как и пробрало, живот тупо ноет, Виктор видится мутно, как будто резко зрение упало, а голове — музыка из «Агапэ».
Смотрите, Витенька вырос. Шутил-шутил, а теперь втюрился и больше не шутит.
— Да? Так это ты пошутил тогда, что ли, когда я салагой тебе поверил?
Плисецкий встает, ждет ответа пару минут, потом смотрит на опущенную макушку Виктора, который сидит, сложив руки на коленках, как двоечник, и молчит.
И вдруг видит на тонкой линии пробора границу между знаменитыми серебристыми волосами — и родным цветом, тусклым русым, чуть темнее, чем у самого Плисецкого.
Даже тут вранье.
Плисецкому делается совсем весело. Намного позже он поймет, что это истерика, самая настоящая, когда и весело, и вздернуться одинаково круто.
Но это потом. А теперь — валить отсюда.
Пока Виктор еще что-нибудь не сказал.
— Юр.
Плисецкий останавливается, как будто пультом кто-то щелкнул.
Ссыкло. Ссыкло и тряпка, — мучительно думает он и закрывает глаза.
Ему бы очень хотелось не думать, он он думает, как он охуительно любил Виктора, как ему было охуительно хорошо кататься, зная, что Виктор его дожидается, и как ему теперь погано просто стоять тут и слушать голос Виктора, и какой хороший чувак Алтын, по которому разведка плачет. И что теперь с этим всем делать.
— Ты же можешь с ним дружить. Тебе просто нужна родная душа. Я же тебя не заставляю ложиться под него, я же просто… я хочу, чтобы ты не был один.
А, ясно.
А я-то думал, чего это ты херанулся из России куда подальше, а теперь бегаешь и набиваешься в мудрые папаши.
Плисецкий медленно оборачивается.
— А ты меня по себе не мерь. Я не один. Меня дохуя, я, вон, на каждом плакате, в каждом утюге. У меня дед, у меня Мотя, у меня Яков и Лилия, мать ее!
Про Лилию — точно, мать ее.
И насрать, что Яков и Лилия Виктора ничем не лучше.
Алтын, блядь.
Охренеть.
— А у тебя кацудон. На завтрак, обед и ужин. И нихуя больше. И как тебе, вкусно?
— Юр. Ты же совсем не о том думаешь, ты не на того злишься, я понимаю, я виноват, но ты-то не виноват ни в чем! И Юри тоже!
Плисецкий прикрывает глаза, когда к горлу подкатывает.
Он вдруг слышит в этом всем бесполезном дерьме, которое Виктор производит в своих любимых количествах, «прости меня», которое он так ждал, а теперь он невовремя и ненужно.
И Кацуки приплел. За всех отстрелялся.
— Да похуй мне уже. Ты вот правильно сказал — не о том я думаю. У меня Финал завтра, и я на этом Финале твою хрюшку перегну. Хотя он хороший чувак. Дебил только. Нашел, с кем…
Плисецкий отворачивается и уходит, прижимая руку к животу, как будто его подстрелили.
Он сворачивает в какой-то технический коридор, приваливается к стене и задирает майку.
Водит пальцами по буквам — опухли и покраснели, как свежая татуировка.
Сейчас бы кататься. Он бы сейчас так откатал, что Лилия бы лично лед цветами закидала.
Только бы ноги не подкашивались.
Он так наорался, что спать хочется.
Лилия должна была знать.
Если Виктор не врет — а он врет, скорее всего, потому что это же ересь какая-то, потому что если это Алтын — какого хрена он тогда молчит?
И Яков знал.
Яков, наверное, ищет его, наверное, полчаса давно прошли…
Плисецкий сворачивает к катку и долго смотрит, как по нему носятся туда и сюда итальянцы, канадцы — мелькнул красной майкой Джей-Джей, — казахи.
Плисецкий стоит между двух трибун в темноте, прижавшись щекой к трубке каркаса, и смотрит, как Алтын нарезает аккуратные круги, сдвинув брови. Дорожки точит, глядя на лед — как коньками зарезать пытается.
И если Плисецкий не совсем дурак — нихрена ему не больно. Лицо как лицо. Всегда такое.
Якова нет нигде.
Плисецкий стоит еще минуту, а потом, отвернувшись, бежит по коридору. Через пустую микст-зону, общую раздевалку. Он вылезает из коньков и терпения хватает ровно на то, чтобы сложить их в чехол аккуратно, потом раздевается, раскидывая спортивку, стоит под душем пару минут, скребет себя мочалкой, глядя в стенку. В голове пусто и звонко.
Он одевается, скидывает вещи в рюкзак и снова бежит — через раздевалку и длинную кладовку в пустой вестибюль, на улицу. Дорога до отеля занимает у него минут десять.
Яков не звонил после своего сообщения, и Плисецкий ему не собирается.
Если Яков в номере — очень круто. Сейчас Плисецкий у него сразу и все спросит.
Если нет — пусть поищет, попарится. Это по-детски, но Плисецкому пятнадцать, и на него только что упал Алтын. И Виктор со своим извращенным мозгом, пришел и обмазал, сволочь, и не сказал, что теперь.
Дружите, дети.
Спасибо, дядь Вить.
Когда Плисецкий достает из кармана толстовки карту, у него горит лицо и уши, то ли от ветра, то ли от… от всего. И в горле давит.
Он слышит голоса за дверью, Якова и Лилии, и в первую секунду радуется, как маленький, потому что вот сейчас, сейчас он зайдет и устроит им, он все скажет, он спросит — смешно вам было, год уже ржете, уроды, смотрите, как я по потолку бегаю, прорабатываете концепт Агапэ. Полгода на любовь. Охуеть.
А потом он просто стоит, прислушиваясь, карта так и остается руке, и даже если сейчас сзади подойдут с пистолетом, он в жизни в номер не сунется.
Ни за какие деньги.
Потому что он прожил с ними достаточно, чтобы решить, что старички отбегались, и даже пусть ссорятся они, как в мелодраме, они не мирятся — просто молча утром пьют чай и делают вид, что так оно все и было.
Спит Плисецкий эти месяцы из рук вон плохо. Он не может не слышать, что происходит в квартире.
Сейчас не очень ясно, ссорятся они там или уже мирятся, он даже не уверен — это там у обоих сердце прихватило, может быть? — но он точно знает, что в глаза тренеру не взглянет в ближайшее время.
Даже шанса нет пройти тихонечко переодеться. Плисецкий медленно убирает в карман карту и крадется по коридору, надвинув капюшон и завесив лицо волосами. Он оставляет свои вещи в камере хранения и выбегает из отеля, как будто за ним гонятся.
Гнаться за ним начинают уже через два квартала, и Плисецкому хочется побиться о местные живописные каменные стены башкой, потому что Ангелы Юрия — это то, что сейчас нужно.
Один плюс — он не думает ни о чем, пока нарезает круги по кварталу, прячась в узких переулках и шугая кошек, которых тут почему-то больше, чем на помойке за его домом в Москве.
Он носится, прислушиваясь к визгу и крикам далеко за спиной, пока не начинает стучать в висках.
Из головы вымело все начисто, он слышит только свой пульс, пузо притихло.
Он набирает Якову злую и короткую смс-ку, что тренировка прошла отлично, что он доволен собой и ушел гулять, что спасибо за заботу и Лилии привет.
Потом прячет почти севший телефон в карман куртки и ныряет в очередную подворотню.
Ему делается нестерпимо смешно и жутковато — его сейчас загонят до смерти любящие фанатки, отличный день. Начался по пизде, продолжается еще глубже.
Он стоит, чувствуя лопатками стену, и пытается отдышаться. Теперь, когда он маленько тормознул, в пропотевшей майке и куртке холодно.
Он слышит справа за ближайшим углом девчачье хихиканье и перешептывание — если сейчас дернуть, его увидят, и лучше остаться и пытаться слиться со стеной в каком-то дверном проеме, покрашенном под ржавчину — любимой куртке наверняка пиздец. Слева — слева тарахтит мотор, машины здесь не ходят, но мотоциклы никто не отменял.
Плисецкий приоткрывает рот, когда байкер тормозит прямо напротив него и не глушит мотор, только убирает с лица очки.
Отабек Алтын смотрит на него из-под бровей и не говорит ничего. И Плисецкий ему дохуя благодарен — визг и хихиканье все ближе.
Он смотрит, пытаясь без слов сказать — не выдавай меня, пожалуйста, ты же человек, да?
Мой человек по версии Никифорова, тут же должно иметь место хоть какое-то понимание, да?
Видимо, нет, потому что Алтын говорит на весь переулок:
— Юра, запрыгивай.
Ты больной, да? — грустно думает Плисецкий и по инерции ловит брошенный запасной шлем. Пластик больно шлепает по животу, и он морщится, тут же надеясь, что Алтын не заметил.
Он не знает, сколько еще стоял бы так, если бы из-за угла не показалась толпа в знакомых кошачьих ушах.
— Едешь, нет?
И он едет, залезает, изгваздав правый кроссовок в машинной смазке, и ремень на шлеме застегивает уже на ходу, держась одной рукой за ручку на сиденье — Отабек подвигается, чтобы он не свалился.
— Держись.
— Знаю, — Плисецкий рычит, его подташнивает от бега и от тряски — под колесами брусчатка, — и в голове каша. Отабек выруливает из переулка на оживленную улицу и останавливается, плавно скинув скорость.
— Застегни нормально, — говорит он, не оборачиваясь. — Башку надо беречь.
— Нахрена фигуристу башка? — Плисецкий перестегивает ремешок и заталкивает под него спутанные волосы. — Резинку проебал…
— Отлично звучит, — Отабек вдруг фыркает и кладет руки на руль. — Я буду гнать, не упади.
— За тобой тоже гонятся?
— Нет смысла брать напрокат мотоцикл и ходить на нем с пешеходной скоростью, — Отабек косится через плечо. Плисецкий, подумав, кивает:
— Ладно. Я не уверен, что мои отстали.
— Не отстали, — соглашается Отабек. — Твои не из простых.
— А твои? — если подумать, он не видел за Отабеком эскорта из визжащих баб.
Отабек отворачивается и заводит мотор.
— А мои в Казахстане. Очень удобно.
Плисецкий едва успевает вцепиться обеими руками в ручку сиденья. Мотоцикл ревет, выкидывая из поля слышимости все остальное. Даже собственные мысли, кроме одной — вот будет хохма, если он сейчас свалится и убьется к ебеням.
Отабек ведет агрессивно и лихо, явно выебываясь, и кто бы не, с таким-то мотоциклом? Его действительно берут в прокат не для простоя.
Плисецкий пару раз верит, что сейчас сорвется.
Потом весело думает, сколько из его знакомых сейчас в теории могут его видеть.
Потом понимает, что замерз окончательно, потому что его лупит ветром, а в Барселоне не жарко, в Барселоне скоро Рождество.
Он разглядывает стриженный затылок и кожаные плечи в куртке, и вдруг понимает, что куртка Отабеку великовата, а шлем — наоборот, потому что видно короткие волоски на шее и внизу затылка. Или это так задумано?
Как-то так вышло, что он ни разу на мотоцикле-то и не сидел — дед их после истории с папашей не одобрял.
Отабек останавливается у какого-то парка, и откидывает опору, звук мотора делается чуть тише.
— Держись нормально.
— Мне нормально.
— Я через штаны чувствую, у тебя руки ледяные.
— Прости, — Плисецкий отдергивает руки, как от чайника.
— Смотри, — говорит Отабек, он все еще не оборачивается, — я могу отдать тебе свою куртку. Ты ее либо наденешь и утонешь в ней, либо не наденешь, разорешься, что ты не девочка, и вечер не удастся.
Плисецкому хочется заржать. Возможно, Отабек всю жизнь так — дохрена молчит, потому что занят чтением мыслей.
— Либо?
— Либо держись за пояс. Только не за плечи. И не щекочи, я видел аварию из-за этого.
Плисецкому хочется сказать дохрена всего, но он говорит:
— Какому дебилу придет в голову щекотать водителя?
— Дебилке, — Отабек пожимает плечами. — Давай.
Плисецкий тянет руки и медленно обнимает его за живот — живот теплый. Даже через куртку чувствуется. И все это охренительно неловко, потому что непонятно, куда девать подбородок, непонятно, как близко прижиматься с учетом того, что замерз Плисецкий до мозгов. Непонятно, нормально ли это, учитывая то, что он час назад узнал, что Алтын — его Меченный.
Что еще не доказано.
И доказывать не хочется.
И если бы не Виктор, Плисецкий бы сейчас не зависал, как придурок. Ухватился бы, не ломался.
Он думает еще секунду, а потом делает вдох и быстро сцепляет пальцы в замок на чужом животе и прижимается к спине.
Отабек вздрагивает всем телом, чуть не уронив мотоцикл.
— Щекотно?
— Нет, — Отабек зачем-то держит паузу. — Нормально.
Плисецкий понимает, что говорит ему в куртку. Он утыкается лбом в плечо и переводит дыхание.
— Тебе нормально?
Как сказать, — думает Плисецкий и прикрывает глаза. Сиденье под задницей мягко вибрирует, кожа куртки прилипает через вспотевшую футболку, и хочется отлепиться и застегнуться на все замки, или слезть с мотоцикла, зайти в ближайшую подворотню и быстро подрочить.
Виктор не врал.
Яков только что стал врагом номер один. Вместе со своей ненаглядной Лилией.
Или нет. Яков знал, почему молчит.
И молчал бы дальше.
И был бы прав. Потому что нереально же…
Плисецкий говорит, все еще утыкаясь лбом в куртку:
— Ты в курсе.
— Да, — Отабек говорит ровно и сидит неподвижно. Стена стеной.
— Где? — Плисецкий прокусывает губу, кажется, до крови. Надо бы выражаться яснее, но…
— На животе, — Отабек все еще не шевелится. Плисецкий думает, что сейчас разожмет руки, но нет. Как-то не получается. Если он перестанет держаться, он Отабеку шею свернет этими же руками. — Не там, где ты держишься, чуть повыше.
Помолчав, он добавляет:
— Не трогай.
— Я не дебил. И не дебилка.
Отабек молча кивает. Плисецкий зажмуривается и говорит:
— И у меня тоже.
Они молчат. Потом Отабек говорит, кашлянув:
— Поехали? Ты держишься?
— Да.
— Точно?
— Точно.
Нихрена не точно, но ехать не так неловко, как стоять.
Плисецкий нихрена не знает о человеке перед ним, кроме того, что больше они об этой хрени говорить не будут.
Согревается он мгновенно.
Примечания:
Ногу Свело! - Колыбельная песня