Некоторых людей стоило бы придумать +2238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.8. Гагарин

12 марта 2017, 22:03
Примечания:
J2 feat. Blu Holiday - Born to be Wild. Не любимая версия, но сейчас нужна.

Yeah, Darlin', go make it happen,
Take the world in a love embrace,
Fire all of your guns at once
And explode into space.



Плисецкий уверен, что судьба, если она есть как замкнутая и циклическая система, должна вести себя как-то иначе. Работая в фоновом режиме, время от времени подавать сигналы, что ли. Любая творящаяся с ним жизни хрень больше похожа на знак судьбы по эмоциональному напрягу, чем она самая.
Что-то такое, к примеру, он чувствует, когда сгребает Кацуки за грудки и прибивает к двери толчка, и плюется, кажется, в лицо — япошка морщится и моргает заплаканными глазами. У Плисецкого сердце бьется где-то в горле, в висках стучит от злости.
А все почему. Потому что Юрий, и пойди разбери, то ли русский комментатор такой мудозвон и так шутит, то ли оговорка по Губерниеву. Потому в мире много других замечательных Юриев, а на одном льду с Плисецким, которому и так не улыбается в будущем году на этот лед выходить, почему-то самый бездарный, который падать-то не умеет, не то что кататься. Потому что Яков смотрит на его выступление, как на кого-то родного и близкого, так волнуется, аж присел, щурится, бормочет под нос — ах ты бедный, наебнулся.
Потому что это его, Плисецкого, лед, и его имя, и он такой один, и один быть должен.
У него сердце бьется в горле, клокочет там и потом, когда Яков тащит его за шиворот по коридору, отчитывая за мерзкую, недостойную спортсмена, но вполне достойную тупого школьника, выходку. Вытряхивает из одного костюма и заталкивает в другой, не переставая пилить. Галстук затягивает, чуть не удушив, и везет по темным сочинским улицам мимо сияющего огнями побережья и вида на олимпийскую деревню, в клуб, куда Плисецкому-то можно только потому, что Яков боится отпустить его от себя — как бы еще чего не выкинул.
Когда Плисецкий видит Кацуки, нажирающегося в углу шампанским, ему вдруг делается весело и смешно, хотя, наверное, стоило бы застолбить этот денек как первый спойлер того, что происходит во взрослой лиге на самом деле — пьянь и срань. И подумать, надо ли оно тебе.
Но Плисецкий трогает ртом бокал, протянутый Кацуки, улыбается даже, когда слышит пьяную английскую речь, и даже не чует беды, когда Кацуки ставит оба бокала на стол и говорит неожиданно чисто:
— Просто чтобы тебе было спокойнее. Я не так плох, как ты думаешь, мальчик.
И идет туда, где дрыгаются пьяные девки в пестрых платьях и раскрасневшиеся мужики в сбившихся набок галстуках.
Все это и то больше напоминает судьбу — хотя, если пораскинуть мозгами, какое-то особое место в том, где Плисецкий прямо сейчас, Кацуки вместе с Виктором точно занял.
Это если верить, кроме всякой хуйни типа судьбы и соулмейтов, еще и в эффект бабочки, чего совсем не хватало.
Но нельзя же не представлять свои ощущения от возможной встречи с Меченным и не сравнивать с тем, что есть на самом деле.
Не совсем же он по пояс деревянный.
Ему иногда вообще кажется, что Лилия не имеет никакого права наезжать, что он столько всего перечувствовал, перепробовал, что может книжки писать, или блог вести, и кататься как Боженька на чистых эмоциях (жопоболи всякой), куда там Никифорову.
Он, конечно, не дебил, чтобы думать, что удивить его нечем, но ему казалось, он был готов, чего он там не…
— Эй, эй! Тихо, тихо, куда ты собрался-то… Смотри на меня, давай.
Отабек придерживает его за плечи, присев на корточки, когда Плисецкий чуть не садится прямо на тротуар и кладет голову между коленей.
Есть много умных книг и дохуя знатоков, которые скажут тебе, как себя чувствовать, те, которые со знающим видом говорят — ты поймешь, когда встретишь своего человека.
Сердце будет биться сильно-сильно, мир обретет краски, чувство покоя и переполняющего тепла будет с вами постоянно, и ощущение возвращения домой, воссоединения со своей родной душой…
Даже не рядом. Хренушки.
Он чуть с мотоцикла не рухнул боком на полном ходу, так голова поплыла.
Он успел только похлопать по плечу Отабека и крикнуть — просипеть, как выяснилось, умирающим лебедем — полундра, братан.
Отабек свернул куда-то, кажется, и это все, что помнит Плисецкий. Дальше — темно, руки только трясутся и ноги слабеют, и в голове — пусто и свищет, и накурено, кажется, потому что так хорошо и весело, и так одновременно страшно ему еще не было.
И стоит у него так, что больно и стыдно.
Плисецкий моргает. Он просто давно не дрочил, слишком долго ждал, чересчур дохрена надумал — вот и перебродило.
Отабек разглядывает его пару секунд, и Плисецкому хочется много чего, от агрессивного и понятного — «убери руки, не развалюсь, ты слишком близко», до стремного уткнуться лбом в плечо и подышать, посидеть так.
— Я сейчас блевану, — выбирает он золотую середину и с интересом наблюдает за лицом Отабека. Отабек какой-то бледный, а щеки красные, и глаза блестят. Хочется спросить, почему ему так — нормально. Где учился, дай адресок.
Он вдруг понимает, от чего его берег Яков, почему молчал Отабек и почему Виктор такой долбоеб.
Как люди вообще живут с этим?
Шиза.
— Давай найдем место получше, там блеванешь, — говорит Отабек и поднимает его за руку, оторвав пригревшуюся спину от бока мотоцикла.
— Пешком, — просит Плисецкий и разрешает усадить себя на лавку.
Он просто ждет, думая, как сейчас будет объяснять это дерьмо и извиняться, пока Отабек куда-то отходит.
Ему завидно от чужого спокойствия и противно от своей реакции.
О таком не предупреждают.
Или он проматывал эту часть на форумах, потому что ебаный стыд.
Когда Отабек приходит и садится рядом, Плисецкий уже почти в норме.
— Укачало, — объясняет он, косясь через челку, и Отабек просто кивает и подает бутылку воды.
— Меня тоже.
Плисецкий смотрит, прищурившись, мол, не пиздишь ли ты, часом, из вежливости, так же тебе неловко, и почему у тебя такое лицо, как будто ты в день по пачке соулмейтов находишь? Долго жил с американцами?
Укачало его.
Укачало.
Плисецкий медленно краснеет, так медленно, что чувствует сам. Отабек смотрит на него, а потом отворачивается и разглядывает оживленную торговую улицу.
— Спокойно, — тихо говорит он. — Разберемся.
И правда делается спокойнее. Плисецкий с истерическим весельем думает, что он с детства в спорте, где перестаешь воспринимать чужую сексуальность вместе со своей, все брызжут и никто не стесняется. А он вдруг осознал, нашел время тоже.
Он понимает, что Отабеку так же точно неловко и странно, он просто держит себя лучше.
— Куда ты дел мотак?
— Отогнал на платную стоянку, потом заберем.
Когда попустит, — думает Плисецкий. Отабека так же точно накрыло. Как еще не врезались куда-нибудь.
Отабек молчит, рассматривая идущих мимо людей. Плисецкий вдруг замечает на его бритом виске каплю пота и быстро отводит глаза.
Вопросов многовато. Что делать дальше, как о таком говорят, это теперь всегда так будет, что ли, голова отдельно, тело отдельно, и у всех так, или это просто близко лучше не жаться, и обязаны ли они теперь дружить, или можно поблагодарить за спасение, встать и уковылять в отель, где Яков и Лилия, наверное, уже закончили трахаться?
— Хочешь кофе? — говорит Отабек и пожимает плечами, поймав ошалелый взгляд. — Я не спал почти, не могу перед соревнованиями.
— А я сплю как суслик, — Плисецкий хватается за тему, как за соломинку. Нормально. Можно говорить нормально, можно общаться, адекватный вроде чувак же… Просто дистанцию держать. А в душу не полезет.
— Как сурок.
— Чо?
— Как сурок. Спишь.
Отабек молчит, потом пожимает плечами:
— Такое выражение.
— Я знаю, — недоверчиво говорит Плисецкий, мучительно думая, насколько же проще общаться все-таки с людьми, которых знаешь, к которым ты хотя бы отдаленно представляешь, что чувствовать.
А тут — не раздражает ничем, что уже странно, но на жопе ровно сидеть вообще никаких шансов при этом.
— Ладно, — тихо говорит Отабек и вдруг трет ладонями лицо. — Еще раз. У меня утром только контрольное взвешивание, в первой половине дня можно наесться, да?
— Ты голодный, что ли? — Плисецкий вдруг усмехается. Отабек замирает, а потом смеется тоже.
— Да. Нет. Юр, ты мне просто сейчас вынешь кишки, расслабься, ладно?
Вот оно. Плисецкий садится ровнее. Надо бы перетереть за эту хуету. Именно. Поговорить обо всех случаях, когда он чуть не сдох мордой в лед по чужой милости.
Он медленно вдыхает. Выдыхает. Усмехается и лезет за смартофоном — руки занять.
— Ты тоже не подарок, так-то. Я думал, кони двину за год.
Почему год. Почему и дальше не жилось ему так, спокойно, ну то есть, не спокойно, но все лучше, чем вот так…
Ему хочется взять Отабека за куртку и потрясти.
Или нет.
Он же хороший чувак. Он не виноват. Он не выбирал. Интересно, каково ему было думать, принимать, не один же Плисецкий такой обиженный на дуру-природу, да?
Отабек молчит, а потом улыбается, легко и широко, вдруг напомнив Джей-Джея:
— Я в Старбаксе полгода не был, веришь, нет?
Верю, — думает Плисецкий. Ему хочется побиться башкой о лавку. Можно в шлеме для успокоения души.
— За ручку ходить не будем, — тихо говорит Отабек. — И я тебя не съем. И не буду нигде зажимать, не бойся. И…
Плисецкого подкидывает вместе с лавкой:
— Где написано, что я боюсь? Тебя, что ли?
— Плисецкий, — Отабек снова щурится и разглядывает улицу, — это очень глупый вопрос.
— А, ну да, — Плисецкий сдувается как-то неожиданно быстро для себя. — Туплю. Не привык. Год ебусь и никак не привыкну.
Отабек морщится.
— Что? — почти глумливо говорит Плисецкий. — Тоже скажешь, что материться некрасиво?
Наверное, это какая-нибудь обязательная стадия — ему хочется, чтобы в Отабеке бесило хоть что-нибудь, он вспоминает дебильную школьную басню и чувствует себя тупой собачкой, которая кидается на бетонную стену. Отвратительное чувство.
— Почему, матерись, ты же уже взрослый и так себя чувствуешь, — Отабек говорит убийственным голосом психотерапевта. — Ассоциации просто. Быстрее рамок приличия.
Плисецкий молчит, обрабатывая это, а потом смеется, прикрыв рот рукой.
— Да бля. Где ты учился?
— Учусь, — Отабек пожимает плечами. — Колледж в Штатах, международные отношения, это же отделение в Канаде. Доучиваюсь уже у себя, в Алматы. В Академии спорта и культуры. И музыкалку закончил по классу фортепиано. Еще в Торонто.
— Фортепиано? — Плисецкий хочет хихикнуть и не может — такое у Отабека лицо в этот момент.
— Да. Не домры, как это ни странно.
Плисецкий чувствует себя маленьким и тупым ровно секунду. А потом кривится:
— Обидно же. Международные отношения — и тренерское.
— Нормально, — Отабек вдруг зевает. — Прости. Правда, не спал.
Я тебе все прощу, — эта мысль быстрее привычных, и Плисецкий ее пугается, как огня. Он быстро встает и радуется, что не шатается.
— Пошли в Старбакс.
Старбакс они не находят, но целью он и не был, Плисецкий понимает это вдруг так хорошо и так… мудро, что делается спокойно. Отабек не придуманный, не все, что он успел себе представить, думая о Меченном, он — другой, но отторжения нет.
Это не значит, что нет неловкости, наоборот.
Набирая мелких деталей чужой биографии, Плисецкий разрывается между радостью и ужасом от скорости узнавания. Такой век, такое время, такая ситуация, ты разве не этого ждал? — в голове говорит какой-то восторженный придурок.
И не прикидывайся, что не ждал.
Старшая сестра, Малика, младший брат, Тимур, мама — врач, папа — дзюзоист, мастер спорта. Бабушка в Астане.
Это странно как-то, не говорить о том, о чем хочется, не спрашивать, как дальше и что дальше.
Больше всего хочется спросить — ты меня ждал? Ты гуглил? Ты вообще как, нормально? Или как я — не знаю, чего хочу, но все опции одинаково хуевые.
Отабек говорит ровно и спокойно, идет не спеша, как будто знает, куда.
Покупает карту для туристов и стакан газировки для себя. Плисецкому не покупает — бережет психику, Плисецкий уже раскусил. Никакой претензии ни на что, очень умно, очень правильно. Как дед рассказывал. Плисецкий кивает на его стакан:
— Стакан сахара.
— Два круга по кварталу лишних, — Отабек отпивает с края и прикрывает глаза. — Не умру.
— Кола или пепси?
Отабек выглядывает из стакана.
— Кола. Рыба или мясо?
— Свинина, — довольно говорит Плисецкий и фыркает: — Кстати…
— Не фанат, но ем, — Отабек пожимает плечами. — В Штатах хорошим мусульманином быть сложно. Я по говядине.
— Бургеры.
— Шаверма, — Отабек косится глазом. — Или у тебя шаурма?
— Я в Питере больше половины жизни живу, — Плисецкий закатывает глаза.
Ему кажется, что он на первом в жизни интервью, которое ему нравится.
В кармане дергается телефон, и Плисецкий теряется, вынимает на автомате — Яков. Отабек наблюдает молча, как Плисецкий пялится на трубку, словно она никогда раньше так не делала. Не звонила.
Как проснулся. Вы в Барселоне, детишки, и кроме вашей проблемы есть еще ФГП и кругом, вообще-то, враги.
— Когда ты утекал от фанаток, ты предупредил Якова Давыдовича, что загуляешь?
— Охуенно тебе, да, быть совершеннолетним и взрослым, а? — Плисецкий хочет выкинуть средний палец, но только делает злое лицо и принимает звонок.
На том конце внезапно молчат. Потом Яков вздыхает:
— Слава Богу.
— Почему это, может, я отвечаю из ванны со льдом и у меня теперь одна почка? — Плисецкий корчит Отабеку рожу. Отабеку шутка не нравится, потому что он смотрит в небо, потом натягивает на нос свои темные очки — и все-таки идет за еще одним стаканом колы. Так, видимо, он понимает анархию.
— Я видел твиттер, — Яков говорит хриплым голосом. Плисецкий притормаживает, а потом вспоминает, что у отряда Ангелов, которые за ним гнались, были телефоны, и он при них сел на мотоцикл Отабека Алтына и уехал в закат.
— А я слышал некоторое дерьмо, — медленно говорит он. — Один-один.
Яков держит паузу, а потом вздыхает особенно тяжело:
— Юра. Ты должен понять, ты же не маленький…
— Заметь, я ничего не спрашивал, — Плисецкий отворачивается и отходит на пару шагов. — Я знаю, во сколько надо домой, я помню, сколько мне лет, я знаю, что завтра в девять открытка…
— Юра, я молчал потому, что человек должен сам найти своего. Каждый.
— Обидно, что Виктор так не думает, правда?
Плисецкий прикрывает глаза.
— Дядь Яш?
— Да.
— Со мной совсем трудно, да? Вы все так замучились нянчиться, а? Вы решили не трогать, чтобы не воняло?
Стыдно за свои слова ему делается тут же, но, с другой стороны, какого хрена?
Он знает ответ на свой вопрос.
А Яков ему не мамка с папкой, логично, что меньше знаешь — крепче спишь.
Но разговор получается жуткий.
Яков молчит, а потом говорит совсем тихо:
— Трудно, конечно, сам себя знаешь. Но я бы не брался, если бы не хотел. И Лиля тоже.
— Ладно, — Плисецкий оборачивается к Отабеку, — понял я. Буду не поздно.
Отабек не говорит ничего, только протягивает стакан.
Кола в нем — самая вкусная в жизни Плисецкого.
— Вкус жирной жопы, вкус лишних поднятий корпуса, вкус блевотины во рту через полчаса, — Плисецкий поднимает стакан. — За знакомство, Отабек. Как тебя называть?
— Не «Бекки», — Отабек церемонно толкается своей колой в ответ. — Представляешь, в Америке моих брата и сестру называли «Мэлз» и «Тимми».
— Фу, — Плисецкий фыркает в свою колу и смотрит из-под челки — ему впервые приходит в голову, что собеседник может, вообще-то, обидеться. Но Отабек не обижается:
— Привыкаешь. Наши еще и не так обзовут. Я ждал «Батыра», но «Герой Казахстана» — нормально, нет?
— «Русская Фея», — Плисецкий протягивает руку, и Отабек пожимает ее — крепко, но всего секунду.

Плисецкий вдруг понимает, что имел в виду Джей-Джей, когда говорил, что сложно знакомиться, когда ты медийная рожа — есть ли смысл спрашивать что-то у человека, если ты о нем все в Википедии прочел?
Тут расклад неравный, Плисецкий, стыдно признаться, не искал про Отабека ничего. Отабек, кажется, сделал все наоборот — потому что он ничего не спрашивает. Он знает.
Знает все. Что кошка есть, что дедушка, что родители в разводе и черт-те где.
Остается спрашивать — как тебе живется, Юрочка? Страшно тебе в твоих первых взрослых, нравится ли тебе кататься, доволен ли ты собой?
Но опять-таки — зачем спрашивать, если все на пузе радаром и сразу же.
Молчать остается, получается.
И они молчат, шляясь по пестрым улицам часа три, показывая друг другу пальцем, как немые, на всякую чушь, смотри, кот, смотри, ребенок в костюме Дедпула, смотри, хористы, смотри, какая очередь в парк Гуэля, больше, чем китайцев в Мавзолей.
В парк они попадают спустя полчаса, оттрубив в очереди по-честному между парой пожилых американцев и шумной многодетной семьей.
В очереди они стоят, глядя по сторонам, на расстоянии вытянутой руки — не договариваясь.
Так получается.
Расписные мозаичные террасы, скамейки и балюстрады Парка почему-то напоминают Плисецкому крашенные детские площадки у многокарстирных новостроек в Москве — и веранды в детских садах, но Отабеку он об этом не говорит. Столько людей ходят и восхищаются — значит, есть, чем, пусть тащатся. На вкус и цвет…
— Похоже на мой детский садик в Алматы, — Отабек вертит головой. — Там такие веранды, на них еще краской рисуют картинки из детских сказок. Я Колобка оттуда до школы боялся.
Плисецкий прикрывает глаза.
Хорошо. Ему жутко от того, как хорошо.
Все кажется слишком простым, не может все быть так просто — главное, близко не подходить. В чем подвох?
Это же ненормально.
Они стоят на самой высокой террасе с видом на парадную лестницу — отсюда видно неожиданно далеко, до пропадающего за крышами горизонта, и Плисецкий вспоминает, как иногда бывает круто быть фигуристом — не только из-за льда. Из-за того, что после прожитого на катке полугода ты живешь потом везде — тебе завидуют одноклассники, а на холодильник не помещаются магниты.
Плисецкий фотографирует вид и убирает смартфон, краем глаза видя, как Отабек делает все то же самое.
Деревья под ногами зеленые, и о том, что на дворе декабрь, напоминает только противный ветер и то, что солнце уже начинает садиться, хотя еще только пять вечера.
Плисецкий косится и наблюдает — Отабек разглядывает город спокойно, безо всякого выражения, снова надев свою «рожу кирпичом», знаменитую в интернете и в прессе.
Плисецкий вдруг понимает, что банально завидует. Что за лицо — не поймешь, о чем думает человек, и думает ли совсем.
— Я хреново себя вел в этом году, да? — брякает он, не успев подумать, и Отабек смотрит на него удивленно. Потом ровно говорит:
— До Рождества день, можно успеть сгонять в церковь, их тут как грибов… Может, Санта Клаус засчитает это, нет?
Плисецкий долго моргает, а потом смеется.
— Ты переобщался с америкосами. Я говорил про метку. У меня год назад выскочила, я намаялся, вот и спрашиваю.
Отабек молчит, а потом пожимает плечами:
— Я привык. У меня было больше времени. Она пять лет назад проснулась, а до этого только чесалась.
— Пять лет назад? Меня тогда еще не показывали по телеку, — Плисецкий пытается считать в уме. Пять лет назад ему было десять, он только-только научился прыгать по-человечески, перевелся в другую школу за драку с одноклассником, что было очень вовремя, потому что его забрал себе Яков — уже окончательно.
— Не по телеку, — Отабек гладит ладонью каменные перила. — Мы с тобой были в одном лагере у Якова Давыдовича. Летом. Под Москвой.
Плисецкий морщится, пытаясь вспомнить. Бред какой-то.
В то время он жил у Якова в квартире, пока дед перебирался в Питер, ныл каждую ночь под одеялом, хотел домой и ненавидел детей в лагере, детей на новом катке и всю свою несчастную жизнь.
Он не помнит никакого Отабека. И Нурлана, раз на то пошло, тоже не помнит. Только заебывающие до смерти занятия в танцевальном классе и постоянную навязчивую идею — выгнуться в любую сторону, наизнанку, если будет надо, но быть лучше всех.
Яков ведь взял его не просто так. А он прыгать научился последним в группе.
— А как ты…
— Я уже катался юниором, — Отабек смотрит только на город и морщит лоб. — А уровень был не очень, особенно на фоне русской школы. Меня тренер отправил тренироваться к самым маленьким.
Плисецкий еще раз попытался представить в группе хмурого подростка, старшего и наверняка заметного — и не получилось.
Может, потому что Отабек ростом не вышел?
— Я бесился. Ничего не получалось, а танцы — особенно. Вообще не мое. И тут я тебя увидел.
Плисецкий пялится на его неподвижное лицо и пытается представить, каково это — когда у тебя есть имя, и оно вдруг начинает болеть, а у тебя и так каникулы не очень получаются.
Наверное, он бы возненавидел Меченного. Геморрой, которого ты не просил.
— Имя твое потом узнал. Юрий Плисецкий. А так — сразу запомнил, бросилось. У тебя глаза воина.
Плисецкий давится.
— Что?
Отабек косится и молчит. На веранде делается совсем холодно, как будто зима вспоминает, что она и в Барселоне зима.
— Воина, — Плисецкому делается смешно, — я тогда только и думал, как бы всех опрокинуть, меня только забрали в Питер, никого знакомого, я решил, что пока не подниму уровень, не буду ныть. Домой очень хотелось просто…
Воин Плисецкий был ростом со стол, дрался со всеми, кто принимал его за девочку, бинтовал раздолбанные ноги и звонил деду по вечерам, пытаясь не плакать.
— Я сменил школу, пробовал Америку, потом Канаду, только год назад в Алматы все пошло, как хотелось. Теперь мне просто нельзя Казахстан не прославить. Вся страна смотрит, — Отабек смотрит на перила перед собой.
— Отабек, — Плисецкому вдруг хочется домой, как тогда, пять лет назад. И чтобы не трогал никто.
Всегда так. С кем угодно. Нельзя, не получится дружить с теми, с кем тебе на льду надо воевать. Правильное слово выбрал Отабек, молодец.
— Почему ты вообще подошел? Мы вроде как враги…
— Потому что я давно решил, что ты такой же, как я, — Отабек вдруг улыбается легко и спокойно — Плисецкий забывает, куда мысль вел. — И все.
И все.
И понимай, как хочешь, эту фразу.
Такой же — это какой?
Не «потому что у меня на животе твое имя».
Нет. «Глаза воина», «такой же, как я».
Откуда Отабеку с первого взгляда на какую-то соплю понятно было, что у этого пацана тоже не все дома, и сам он не дома, и дома у него нет и долго не будет — пока он сам не будет собой доволен, а до этого еще срать и срать…
Живот покалывает.
Отабек просто протягивает руку, и Плисецкий зависает. Что? Что надо делать? Обняться? Просто пожать?
— Будем дружить или нет?
Что значит «или нет»?
Как можно дружить, когда они на одном льду друг другу должны шеи сворачивать? Отабек же не думает, что теперь ему Плисецкий вот так взял и уступил золото, раз так надо?
Мне тоже надо, — думает он и протягивает руку в ответ.
Пока они идут к мотоциклу по долгим каменным галереям, они молчат. А потом Отабек смотрит поверх плеча:
— Не думай слишком много. Думай о завтрашнем соревновании. И только.
— Опять я тебе кишки на кулак мотаю?
— Нет, — Отабек поправляет короткие волосы и смотрит удивленно, — просто ты бы лицо свое видел. Работа мысли.
— Какой ты внимательный, — Плисецкий прикрывает глаза. И в животе урчит — так громко, что это катится между арок до самого выхода. Отабек уважительно молчит, а потом смеется:
— Возле гостиницы есть ресторан, я там вчера нашел почти домашний омлет.
— Пока мы дойдем, я схлопнусь в себя, как в черную дыру, — Плисецкий ведет рукой по шершавой каменной стенке. Отабек дергает плечом:
— А если мы поедем?
— На мотоцикле, — уточняет Плисецкий. Под ребрами нехорошо ворочается. Отабек хмурится:
— Его надо забирать с парковки в любом случае, я до вечера оплатил.
Плисецкому опять делается стыдно за свое нытье. Как он будет дальше дружить с Отабеком, если он от одного касания через одежду как квашня?
— Омлет, говоришь? — медленно шепчет он. Отабек кивает, а потом делает странное лицо:
— Слушай. Если все совсем плохо, сядем на автобус.
— Нет, все хорошо.
Даже слишком.
Низ живота подводит и скручивает.
— Меня просто… жизнь к такому не готовила. Я не знаю, почему так, — Плисецкий взмахивает рукой. — Я вроде как настроился на то, что пустой, и было нормально. А тут ты, и ты мужик, и я не знаю, творится какая-то херь, понимаешь?
Объяснил. Отабек снова молчит, что-то соображая, а потом делает шаг вперед и делает кое-что еще.
Он аккуратно кладет ладони на шею Плисецкого с двух сторон, пальцами ведет по щекам к горящим ушам, задевает волосы.
Плисецкий застывает.
— Если ты делаешь то, что я думаю, я тебе сейчас в морду дам, — очень честно говорит он. Отабек кивает, но руки не девает никуда.
— Ты правильно думаешь. Дай мне две секунды, а потом уже в морду. Договорились?
Именно что договорились. И еще сейчас договорятся до хрен знает чего.
Я не хочу так, — изо всех сил думает Плисецкий, глядя в глаза — темные, с косым красивым разрезом. Не хочу, чтобы за меня решили, я хочу тебя сам выбрать, а я тебя не выберу, я не могу с мужиком. Я точно знаю.
И ты мой друг.
Лучший. Первый.
Плисецкому очень хочется дружить дольше, чем две минуты. Ему хочется дружить самому, потому что он хороший человек, потому что Отабек — нормальный парень, и пусть они даже похожи — чтобы это было так, безо всяких имен на коже, без стояка, от которого башка кружится.
Отабек закрывает глаза и шумно вздыхает.
— Убери, — говорит Плисецкий сиплым шепотом. — Ты охуел, что ли.
— Мне долго нравилась девушка. Очень долго. А до девушки — только лед. Я думал — накатаюсь и дорасту до твоего уровня, тогда подойду, заговорю. Следил за тобой. Не в этом смысле, — Отабек вдруг говорит быстро и очень тихо. — Не пугайся. Мне не легче, чем тебе. Не хочешь — и я не хочу.
— Тогда…
— Проверяю, — Отабек убирает руки и отступает на шаг. — Привыкнем.
— Ты решил, что мы похожи, не потому что вот это вот все, — Плисецкий неопределенно машет рукой. — Потому что я тебе, ну, понравился. Раньше, чем ты узнал, что я Юрий Плисецкий.
— Да. У меня такой форы нет, — Отабек отгибает рукав и смотрит на часы.
— Есть, — возмущается Плисецкий, — что за хуйня! Пошли уже омлет есть! Подумаешь, пузо. На заборе тоже написано, и что?
Отабек разглядывает его лицо пару секунд, а потом смеется.
Они идут к выходу из парка молча, и Плисецкий изо всех сил не думает о том, как у него горят щеки.
Когда они садятся на мотоцикл, Плисецкий очень тщательно держится за бока, вцепляется в кожанку Отабека — живот не задевает. И сам сидит так, чтобы между ними кулак поместился. Отабек застегивает ремешок шлема под подбородком.
— Ты мне смс-ку прислал, когда я продул в Канаде.
— Второе место — это, по-твоему, продул?
— Да или нет?
Отабек берется за руль и заводит мотор, и только тогда говорит:
— Я смотрел фотографии в Твиттере и подумал, что тебе не очень нравится Джей-Джей. Говорил же, у нас много общего. Решил поддержать.
Плисецкий смеется, ткнувшись ему между лопаток.
— Я пересрался, между прочим. Хотел охрану завести.
— Все еще актуально. Мало ли, что у меня на уме.
— Я у тебя на уме, тоже мне откровение.
Отабек расправляет плечи:
— И тебе не страшно.
В голову приходит дурацкий старый анекдот — люблю, когда страшно. Плисецкий ерзает, устраиваясь удобнее.
— Нет.
Ему страшно, как никогда в жизни.

В кафе Плисецкий долго разглядывает себя в начищенном стакане, пока Отабек отходит поговорить по телефону.
Глаза как глаза.